- Нет. Я… суррогатная мать его ребенка, - слова прозвучали нелепо.
Женщина посмотрела на меня с легкой жалостью.
- Адрес у вас есть? Телефон? Могу дать контакты, если вы в базе как доверенное лицо.
- Нет, - я растерянно оглянулась по сторонам. – Я просто… я даже не знала, что он выписался.
Я вышла из больницы на ватных ногах. Октябрьский ветер ударил в лицо, сорвал заколку с волос. Я не стала ее ловить – она улетела в лужу вместе с каким-то мокрым листом. В голове билась одна мысль: он сбежал.
Или не сбежал – ушел сам. Зачем? Почему не долечился? Слишком сильная боль от потери, травмы не такие серьезные, или… или ему плевать. На ребенка. На все.
На меня.
Я достала телефон. Снова открыла чат с Игорем. Последнее сообщение – мое: «Как вы? Все в порядке?». Оно так и висело без ответа, зеленая галочка напротив «доставлено», но не «прочитано». Может, он сменил телефон? Может, не хочет говорить?
Я набрала номер. Длинные гудки. Один, второй, третий. Четвертый – сбросил.
- Твою ж мать, - прошептала я в пустоту.
Я вернулась домой, сварила кофе (пить его нельзя, я помнила, но плевать), уставилась в окно. В животе тихо, спокойно. Точка, размером с фасолину, даже не знает, какой хаос творится снаружи.
Что делать? Пойти в агентство? Юристы посоветуют ждать. А если Игорь не объявится? Или он откажется от прав? Тогда ребенок становится… моим? Частично. По закону суррогатная мать имеет право оставить ребенка себе, если биологические родители отказываются. Но у меня нет денег, нет жилья, нет даже нормальной работы. Я не смогу его растить.
Но и отдать его кому-то чужому…
Мысль обожгла. Я не думала раньше об этом. «Чужой» - это ведь и Игорь чужой. И Вероника была чужой. А ребенок – внутри меня. Дышит моим дыханием, ест мою еду. Для него я – весь мир. И он – для меня.
Нет. Стоп. Нельзя так думать. Контракт, деньги, свобода. Я подписывала бумаги, где четко сказано: после рождения ребенок передается заказчикам. Точка. Но если заказчица мертва, а заказчик скрывается…
Я взяла телефон, написала в агентство: «Игорь Зарецкий выписался из больницы, на связь не выходит. Что мне делать?»
Ответа не было. И я снова осталась наедине с октябрьским дождем и своим животом, в котором билось сердечко – маленькое, упрямое, назло всему.
Глава 4
Еще два дня я ждала. Ждала ответа от агентства, от Игоря, от самой себя. Ничего не происходило. Беременность шла своим чередом – десятая неделя, одиннадцатая. Я почти привыкла к утренней тошноте и странному привкусу во рту. Почти успокоилась, притворившись, что все идет по плану. Но план рухнул вместе с Вероникой.
На второй день вечером я поняла: сидеть сложа руки больше не могу. Я знала адрес Зарецких – он был в копии контракта. Элитный поселок в получасе езды от города. Добираться туда на автобусе, потом на такси, но это все равно лучше, чем гнить в неизвестности.
- Хватит, - сказала я своему отражению. – Ты взрослая женщина. Иди и спрашивай прямо.
Утром я надела единственное приличное платье – черное, строгое, которое осталось еще с маминых похорон. Волосы собрала в пучок. Косметика не скрыла бедности, но хоть как-то придала вид человека, а не привидения. В кармане пальто лежал телефон и паспорт.
***
Поселок назывался «Лесные дали». Название врало: никаких далей, сплошные заборы высотой в два метра, камеры на каждом столбе и шлагбаум с охранником. Меня пропустили только после того, как я назвала фамилию Зарецких. Охранник позвонил куда-то, что-то тихо сказал, потом кивнул:
- Вас проведут.
По территории шли медленно: идеально ровные дорожки, газоны, подстриженные кусты. Дома в английском стиле – красный кирпич, большие окна, никаких заборов между соседями, только живая изгородь. Дом Зарецкого оказался в глубине: двухэтажный, с колоннами у входа и черной кованой дверью. Красивый. Дорогой. Мертвый.
Дверь открыл мужчина в строгом костюме – управляющий, как я поняла. Лет пятидесяти, с аккуратной сединой на висках.
- Аглая? – спросил он без удивления. – Проходите. Игорь Алексеевич предупрежден о вашем визите. Он в кабинете.
Внутри было просторно, пахло дорогим паркетом и цветами. Большая люстра, мраморный пол в холле, лестница на второй этаж с коваными перилами. Я чувствовала себя самозванкой в этих стенах. Мои потрепанные туфли слишком громко стучали по идеальному полу.
Управляющий повел меня по коридору, мимо гостиной с камином и белыми диванами, к массивной двери в конце.
- Он ждет вас, - тихо сказал мужчина и ушел.
Я постучала. Тишина. Потянула ручку на себя.
Кабинет был огромным – во всю стену книжные шкафы, тяжелые шторы, стол из темного дерева, кожаные кресла. Но первое, что ударило в нос – запах. Алкоголь. Дешевый виски или коньяк, смешанный с сигаретным дымом. Здесь курили, и курили много, хотя в помещении это вряд ли разрешалось.
Игорь сидел в кресле у окна. На столике рядом – початая бутылка и пепельница, полная окурков. Он был в домашней рубашке, расстегнутой на две пуговицы, темные волосы растрепаны. На лице – синяк под глазом, ссадина на скуле, но глаза те же: серо-зеленые, холодные, как лед. Только теперь во взгляде прибавилось чего-то тяжелого.
И напротив него, на отдельном столике, стояла фотография в рамке. Вероника – светлая, улыбающаяся, живая. Черная лента, приколотая к рамке, делала все это по-настоящему.
- Здравствуйте, - сказала я тихо.
Он не ответил. Даже не повернул головы. Смотрел в окно, где шел все тот же октябрьский дождь. В руке держал стакан с янтарной жидкостью.
- Я… - начала я, справилась с комком в горле. – Игорь Алексеевич, я хотела выразить свои соболезнования. Вероника была прекрасной женщиной. Мне очень жаль.
Молчание. Он медленно поднес стакан к губам, сделал глоток. Поставил обратно.
- Я пришла спросить, как нам быть дальше, - продолжила я, чувствуя, что голос начинает дрожать. – С ребенком. С контрактом. Вы не отвечали, я волновалась. Мне нужно знать…
- Что тебе нужно знать? – его голос прозвучал глухо, с хрипотцой. Он все еще не смотрел на меня.
- Нужен ли вам этот ребенок? – выдохнула я. – Теперь, когда Вероники нет. Вы можете отказаться, но тогда я должна…
- Что ты должна?- он резко повернулся. Глаза сузились, в них мелькнула злость. - Родить? Оставить себе? Ты думаешь, я стану растить ребенка с женщиной, которую наняла моя жена?
- Нет, я не то имела в виду, - я отшатнулась. – Я просто хочу знать, что мне делать. Вы имеете право прервать…
- Прервать. – Он усмехнулся горько. Встал с кресла, и я увидела, как он высок. Даже в этом горе, с синяками и несвежей рубашкой, он пугал своей мощью. – Ты пришла за ответом? Хорошо. Я дам тебе ответ.
Он подошел к столу, взял с него конверт. Плотный, белый, незапечатанный. Протянул мне. Я взяла – внутри бумажные купюры. Много. Пачка денег, перетянутая резинкой.
- Здесь половина оговоренной суммы, - сказал он глухо. – Вторая поступит после… - он запнулся, отвернулся. – В конверте адрес клиники. Звони, записывайся. Скажешь, что от Зарецкого. Там все решат быстро.
Я смотрела на конверт, не веря глазам.
- Вы хотите, чтобы я сделала аборт?
- Я хочу, чтобы ты исчезла, - жестко сказал он. – Со своим животом. С этим… - он махнул рукой в сторону фото жены, - всем этим. Вероники нет. Ребенка без нее мне не нужно. Я не собираюсь воспитывать наследника с наемной девкой, которая выносила его за деньги. Ты получила то, зачем пришла.
Слова били, как пощечины. Наемная девка. Я сжала конверт, чувствуя, как краска заливает щеки. Потом отступает, оставляя бледность.
- Хорошо, - прошептала я. – Я поняла.
Он снова отвернулся к окну, взял стакан. Казалось, меня уже нет в комнате. Я сделала шаг назад, потом второй.
- Соболезнования… я, правда, сожалею, - сказала я уже в пустоту.
Никакого ответа. Только звон льда в стакане и дождь за стеклом.
Я вышла из дома, не помня, как добралась до ворот. Управляющий молча открыл дверь, даже не взглянул на меня. На автобусной остановке я разжала ладонь – конверт был измят, деньги почти выпадали. Я затолкала их обратно, села на лавку.
Дождь лил, не переставая. Я смотрела на серое небо и думала: как так вышло? Только что я была нужна, мое тело было драгоценностью, меня кормили витаминами и возили к лучшим врачам. А теперь – «наемная девка». И приговор: иди и убей.
Всю дорогу домой я сидела в автобусе, глядя в запотевшее окно. Внутри, в животе, жило нечто. Еще не человек, но уже не просто клетки. Оно билось. Я знала. На УЗИ видела эту пульсацию, похожую на крошечное пламя.
Квартира встретила темнотой и запахом остывшего чая. Я скинула пальто, прошла на кухню, положила конверт на стол. Деньги высыпались – розовые купюры, много. Достаточно, чтобы расплатиться с долгами и даже что-то оставалось. Но почему же на душе так мерзко?
Я взяла записку из конверта. Адрес клиники. Название. Телефон. Аккуратный мужской почерк, без единой помарки.
- Ребенок, - сказала я вслух, - тебя никто не ждет. Никто.
Голос дрогнул. Я обхватила живот руками – еще плоский, незаметный. Но я-то знала. Там кто-то спал, рос, верил, что ему рады. А ему не рады. Ему приказали умереть.
Слезы пришли не сразу. Сначала была пустота, потом боль в груди, потом – всхлип. Я сидела на кухне, покачиваясь вперед – назад, и плакала. За Веронику, которую почти не знала. За малыша, который не успел родиться. За себя – глупую, бедную, загнанную в угол.
Вот что я заработала за годы попыток выжить. Вот что мне присудил холодный вдовец в красивом доме.
- Завтра, - прошептала я, вытирая слезы. – Завтра позвоню. Запишусь. И все закончится.
Я подошла к окну. Ночь уже опустилась на город, фонари горели желтыми пятнами. Я положила руку на живот.
- Прости, маленький. Прости, что не смогу тебя защитить.
Я приняла решение. Точно. Окончательно.
Завтра я позвоню в эту клинику. Завтра я сделаю аборт.
Но сегодня – сегодня я еще побуду матерью, хотя бы на несколько часов. Пусть нерожденному, пусть никому не нужному, пусть обреченному.
Я легла на диван, свернувшись клубочком, и так и заснула, не снимая платья. Во сне я держала за руку Веронику, и та улыбалась. Только улыбка была грустной, а глаза – мертвыми.
Глава 5
Всю ночь я не спала. Лежала в темноте, слушая, как ветер бьет в окно мокрыми ветками. Дождь к утру не утих – наоборот, разошелся в полную силу. Холодный октябрьский ливень хлестал по крышам, будто само небо оплакивало то, что я собиралась сделать.
Я встала в шесть утра. Сварила чай, но пить не стала – желудок сжался в тугой комок. Позвонила в клинику. Записаться оказалось просто: назвала фамилию Зарецкого, и голос на том конце стал почтительным и быстрым.
- Сегодня в двенадцать вас устроит?
- Да, - ответила я. – Устроит.
Я не смотрела на свое отражение, когда собиралась. Надела джинсы, свитер, старое пальто. Волосы замотала в пучок, даже не причесала. Косметика? К чему? Туда идут не на свидание.
Конверт с деньгами я положила в сумку, но не всю пачку – взяла ровно столько, сколько нужно на процедуру. Остальное оставила на кухонном столе. На всякий случай.
Перед выходом остановилась у двери. Положила ладонь на живот. Там по-прежнему было тихо – срок еще маленький, никаких шевелений. Но я уже знала: этот день останется со мной навсегда.
- Прости, - шепнула я. И вышла.
***
Дорога до клиники заняла сорок минут. Дождь стеной – автобусы ползли по лужам, люди на остановках прятались под козырьками, но промокали все равно. Я не укрывалась. Пусть льет. Вода смывает грехи, говорят. Может, и этот смоет.
Клиника «Новая жизнь» расположилась в современном здании из стекла и бетона. Ирония названия резанула по глазам. Я вошла внутрь, отряхнулась – с меня текло. Администратор – молодая девушка с идеальной укладкой – посмотрела на меня с легким пренебрежением, но, услышав «Зарецкий», мгновенно стала любезной.
- Аглая? Проходите, доктор вас ждет. Раздевайтесь, пожалуйста, и присаживайтесь на кушетку.
Раздевалка была белой, стерильной, пахло антисептиком. Я сняла мокрое пальто, свитер, джинсы. Осталась в больничной рубашке – тонкой, холодной. Прошла в процедурный кабинет.
Кушетка, аппарат УЗИ, столик с инструментами. Женщина-врач лет сорока, с усталыми глазами, коротко стриженными волосами.
- Ложитесь, Аглая. Расслабьтесь. Все произойдет быстро.
Я легла. Спина вжалась в жесткую поверхность. Сверкнула лампа, в глаза ударил белый свет. Врач возилась с инструментами, готовила шприцы.
- Срок маленький, всего одиннадцать недель, - сказала она деловито. – Процедура несложная, но после нужен покой. Я дам рекомендации.
Я смотрела в потолок. Крошечные отверстия в плитке. Раз, два, три, четыре…
- Вам не больно? – спросил вдруг голос из памяти. Это Вероника на первом приеме, когда мне кололи уколы для стимуляции.
- Нормально, - ответила я тогда.
А сейчас – не нормально. Совсем.
- Итак, приступим, - сказал врач, беря в руки инструмент.
Вот оно. Сейчас. Через минуту этого ребенка больше не будет. Точка на экране перестанет биться. Все закончится. Деньги – у меня, долги – погашены, совесть? Совесть можно будет утопить в работе или в вине.
- Аглая, постарайтесь не двигаться, - врач наклонилась надо мной.
Я закрыла глаза. И в тот же миг увидела Веронику. Не на фотографии с черной лентой – живую. В клинике, где она сжимала руку Игоря. «Это же наш малыш!» - ее голос звенел от счастья. У нее не было детей. Она так ждала этого ребенка. Она умерла, но ее последняя надежда сейчас внутри меня, и я собираюсь ее убить.
- Нет, - вырвалось у меня. Шепотом.
- Что? – врач остановилась.
- Нет!
Я села на кушетке так резко, что врач отшатнулась. Инструменты звякнули о столик. Я сорвала с себя простыню, натянула рубашку, схватила одежду в охапку.
- Аглая, что происходит? – голос врача стал строгим. – Вы подписали согласие, процедура оплачена…
- Я передумала! - крикнула я, путаясь в рукавах свитера. – Не могу. Не буду. Простите.
Я выбежала в коридор, на ходу застегивая джинсы. За спиной послышались шаги администратора, ее растерянный голос: «»Девушка! Постойте!». Я не остановилась.
Вслепую, толкая двери, я вылетела на улицу. Дождь ударил в лицо – холодный, злой, настоящий ливень. Я вдохнула полной грудью и замерла.
Прямо передо мной, у крыльца клиники, стояла знакомая фигура. Высокий, темный, в черной куртке. Игорь. Он смотрел на меня без удивления, будто ждал. В руке держал зонт, но не раскрыл – стоял под дождем, мокрый, и все равно выглядел так, словно сошел с обложки дорогого журнала.
Во мне что-то щелкнуло. Вся боль, весь страх, вся злость последних дней поднялись из горла одним криком.
- Ты! – заорала я, не узнавая свой голос. – Ты зачем? Зачем ты заставил меня прийти сюда?! Зачем сказал убить ребенка?! Ты что, не понимаешь, что это такое?! Я чуть не сделала это! Из-за тебя! Из-за твоего холодного, черствого…
Он схватил меня за руку. Резко, жестко, не больно – но так, что я замолчала на полуслове.
- Идем, - сказал он спокойно. Даже слишком.
- Куда? Пусти! – я попыталась вырваться, но пальцы его сжались крепче.
