На нашем новом органе звук был несравненно лучше, а к тому же я успел партию пианино вплести в Юрины аккорды, и вступление получилось прямо очень классным.
На этот раз жена Громова осталась за столом и, подперев голову руками, заворожённо слушала в общем-то простенькую, но очень душевную песню.
«Милый единственный сон мой,
Самою нежною стану...»
И снова этот взгляд Габриэль… Что она там себе думает?
— Минуточку внимания!
Какой-то подполковник без спроса завладел нашим микрофоном, как только закончилась песня. Когда он успел взобраться на сцену?
– Сегодня, в этот весенний праздничный день, я хочу от всего командования нашей славной дивизии и себя лично поздравить наших боевых подруг, нашу опору, с их замечательным праздником!
Да он по бумажке шпарит! Я с удивлением заметил, что подполковник читает поздравление с листа бумаги. Посмотрел на Громова и увидел его кривую улыбку, а Маша вообще прикрыла губы ладонью и давилась смехом.
— Женщина всегда была хранительницей очага в нашем обществе, а женщины, жёны военных – это особая, не побоюсь этого слова, каста! Можно смело сказать, что они совместно со своими мужьями стоят на страже священных рубежей нашей Родины!
Я покосился на Габриэль. Нахмурив лоб, она пыталась понять, о чём вещает этот важный подполковник в парадном мундире.
Солнышко, не хмурься так — морщины появятся! Эти напыщенные слова не стоят того!
Она, почувствовав мой взгляд, растерянно посмотрела на меня, а я только и мог, что сморщить брезгливо нос. Что ещё сделаешь, стоя на сцене перед целым залом офицеров?
– Я не буду долго задерживать ваше внимание, хочу только напомнить, что наша партия и советское правительство проявляют неустанную заботу о семье и о женщине, как её опоре. И это отражено в материалах съездов и постановлениях государственных органов. Только за последнюю пятилетку на строительство детских садов и яслей выделены огромные средства. Приведу некоторые цифры…
Подполковник остановился и полез в карман за следующим листком.
Это называется: «Не буду долго задерживать»?! Да он же весь праздник испортит!
И в этот момент в зале раздались одинокие, но очень громкие аплодисменты.
Мария Громова! Она даже встала, продолжая аплодировать. Рядом вскочила и младшая Маша — и с ещё большим энтузиазмом принялась отбивать себе ладошки.
Надо поддержать девчонок! Была — не была, будем косить под дурачка — и я присоединился к аплодисментам.
Тут же весь зал зарукоплескал докладчику. Думаю, большинство просто не слушали дежурные речи и тихонько жевали деликатесы, а услышав аплодисменты, решили, что «Доклад окончен. Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овации», как писали тогда в партийной прессе.
Подполковник попытался было объяснить, что у него припасено много интересных цифирь для дорогих женщин, но, растаяв от такого проявления чувств, шаркнув ножкой, удалился со сцены.
Фух, чуть не... испортил всё! И что играть после такого? У меня было заготовлено наше поздравление, но делать его сейчас?! Не-не, нужно «зажевать» чем-то эту кислятину!
– Виталь, давай Hands Up! Чёрт с ним, с английским! Нужно перебить эту казёнщину!
Народ принялся отплясывать, а я посмотрел на Громова. Он что-то выговаривал жене с бесстрастным лицом, а она спокойно улыбалась. Я прям зауважал её! Маши в этой семье достойны восхищения!
А она, слушая мужа и блуждая взором по залу, наткнулась на мой взгляд. Я не выдержал и засмеялся!
Она сначала сделала удивлённое лицо, а потом, поняв, о чём это я, расхохоталась!
Громов споткнулся, не понимая причины веселья своей жены, а потом, проследив за её взглядом и встретившись с моим, нахмурился.
Да ладно, товарищ полковник, не у всех же хватает терпения слушать всякую чепуху часами! Расслабьтесь, сегодня праздник! Между прочим, женский, а у вас жена под боком скучает, слушая ваши нотации!
Я посмотрел на Габи, которая пела, делая танцевальные па. Повезло ей, что она, скорее всего, ничего не поняла из «поздравительной речи»!
– Я тебя люблю! — сказал я ей, стараясь, чтобы она поняла по губам. Услышать что-то было нереально.
– Я тебя тоже! — ответила она.
– «Я тебя не придумала», — сказала Габи, и я не сразу понял, что она объявляет следующую песню.
«Сердце знает главное — я тебя ждала,
Как ещё недавно я без тебя жила.
Я сама не знаю, но в моей судьбе
То, к чему стремилась я, нашла в тебе.»
И снова поёт — и постоянно поглядывает на меня.
А Маша опять что-то говорит мужу, он смотрит на сцену, снова на жену и, слегка пожав плечами, что-то коротко отвечает. Интересно...
Мы играем один за одним наши хиты, и даже у меня, знакомому с ними давно, поднимается настроение. Столько хорошей музыки за раз!
Наконец, начальник ГДО объявляет перерыв:
– Наш замечательный вечер продолжается. Сейчас наши музыканты пойдут, отдохнут немного, подкрепятся — мы тоже, — многозначительно сказал полковник.
– А потом мы их позовём, и танцы продолжатся.
Как-то мне эти слова резанули ухо, хотя остальные парни складывали инструменты с радостным нетерпением — ресторанный хавчик ждёт!
И тут до меня дошло, что именно мне не понравилось. Ладно я — хоть давно и отвык быть на побегушках — но мне, в моём нынешнем положении, не западло было отужинать на ресторанной кухне. А Габриэль? Она тоже с нами там будет тесниться на выделенном пяточке?
Кровь буквально ударила мне в голову! И таким мне это показалось унизительным, что я готов был всё бросить к чертям и уйти вместе с ней!
Но, видимо, дошло это не только до меня.
Жена Громова решительно встала из-за стола и, быстро подойдя к сцене, поднялась по ступенькам.
Не обращая внимания на полковника, она слегка оттеснила его от микрофона, и в зале раздались её слова, перекрывая стук вилок и звон бокалов:
– Дорогие женщины, я думаю, правильным будет уделить немного внимания этим замечательным ребятам, которые сделали наш праздник настоящим праздником! Создадим им немного семейного уюта — хотя бы на этот вечер. Их мамы, сёстры, подруги далеко, а мы — рядом! Конечно, мы не заменим им их родных в полной мере, но даже это — лучше, чем ничего. Пригласим их за наши столы!
Зал слегка растерялся, а на лицах некоторых офицеров я заметил недоумение. Но сначала одна женщина, потом другая зааплодировали и, поднявшись со своих мест, пошли к сцене.
– Габриэль, Саша, пойдёмте к нам! — не обращая больше внимания на остальных, Маша обняла за плечи Габи и увлекла её со сцены. Мне оставалось только последовать за ними.
Спускаясь по ступенькам со сцены, я оглянулся. Парней уже разбирали женщины, но особой радости на их лицах я не заметил. Ну да, им привычней без посторонних глаз «раздавить пузырь», который явно перепадёт сегодня от начальства, и набить желудки жареной картошкой, не следя за этикетом. Ну, смотрите сами...
К столу я подошёл ещё не совсем оправившись от неожиданного раздражения, которое навалилось на меня после слов полковника. Хотя, чего это я — разве могло быть иначе?
Придержал стул Габриэль и сел рядом, поймав внимательный взгляд Громова.
Блин, нужно успокоиться и не портить вечер — хотя бы Габриэль.
А она, видимо, почувствовав что-то, взяла меня за руку, не обращая внимания, видят это или нет.
– Саша, всё хорошо... — тихо сказала она, и когда я поднял глаза, улыбнулась мне своей самой нежной улыбкой.
И с меня враз смыло всё раздражение — как тогда, в ванной, где я держал её на руках под струями воды и прижимал к себе.
Моё же ты счастье! Как я жил без тебя?
Забыв, где я нахожусь, я поднял её ладонь и поцеловал.
– Спасибо, солнышко!
Маша-младшая во все свои огромные глазищи смотрела на нас. Я улыбнулся ей и, как ни в чём не бывало, спросил:
— Когда будешь покорять публику на сцене? В зале у тебя это здорово получилось!
И все разом расслабились и заговорили одновременно.
— Да вот после перерыва сразу и буду! — заявила Маша.
— Ну, сразу-то не надо, а то шницель выскочит! — серьёзно глядя, сказал отец.
— И ничего он не выскочит, я его глубоко засунула! — ответила Маша. Посмеялись...
— Ой, вы же ничего ещё не ели! — спохватилась Маша-мама и хотела было снова бежать куда-то, но к столу уже подходил солдатик в белом колпаке с подносом, на котором стояло несколько тарелок. Наш ужин из подсобки?
— И не пили! — сказал Громов, берясь за бутылку шампанского. — Габриэль, вам можно?
— С Сашей можно, — просто ответила та.
— Вот как? — поднял брови Громов. — Это вы сейчас решили?
— Нет, это ещё раньше папа разрешил!
Габи! Ты это специально нас палишь?!
— Ну, если папа разрешил и Саша здесь, значит, можно! — улыбнулся полковник и наполнил бокал Габи вином.
— А как ты насчёт этого, Саша? — посмотрел он на меня.
— Если Габи разрешит, — серьёзно сказал я, и все засмеялись.
— Как у вас всё замечательно складывается! — улыбнулась Маша-старшая. По глазам было видно, что ей просто не терпится поговорить с нами.
— А мне почему не наливаешь? — возмутилась Маша-младшая.
— А тебе нельзя, ноги будут заплетаться! — ответил отец. — Ну что, девушки, поздравляю вас от всей души с праздником! Сегодня он прямо особенный!
— А почему сегодня? — перебила дочь.
— Ну, во-первых, давненько не бывал я на таком замечательном концерте.
— Не давненько, а никогда, если быть объективным! — поправила жена.
— Согласен! — не стал спорить полковник. — А во-вторых, никогда, — он посмотрел на жену, — не сидел за столом с таким количеством женщин!
— Я ещё девушка! — уточнила Маша-младшая. — Так что я не в счёт! — и покосилась на Габриэль. Сейчас спросит!
— Нет, ты в счёт! — поспешил отец. Видимо, хорошо изучил свою оторвилу-дочь. — Я говорю вообще о прекрасной половине человечества.
— К прекрасной я отношусь! — согласилась дочь.
— Так вот, — Громов решил побыстрее покончить со скользкой темой, — поздравляю вас с этим праздником, желаю здоровья и счастья!
— А любви? — снова встряла дочь. — Про любовь опять забыл!
— Про любовь вон Саша хорошо поёт! — попытался отшутиться Громов.
— Хорошо, но мало! — безапелляционно заявила Маша и спросила меня: — Ещё про любовь будет?
— Ну а куда ж без любви, Маша? — пожал я плечами. — Без любви и жить не стоит!
— Видишь! — наставила палец Маша на отца. — А ты всё время: тебе ещё рано, тебе ещё рано!
Мы невольно переглянулись с Габи.
— А вот мы сейчас споём одну песню — и, может, папа изменит своё мнение.
— Какую, какую песню? — затеребила меня Маша за рукав.
— Ты её не знаешь. Мы её ещё нигде не играли. Кстати, под неё ты можешь отлично станцевать, как в начале, — пришла мне мысль в голову. — Я скажу, что песня для тебя!
— У-у, класс! — запищала Маша.
— У вас столько новых песен! — восхищённо сказала её мама. — Да я вообще ни одной не слышала! Как тебе удаётся писать не просто много песен, но и таких хороших? Послушаешь радио — там же тоска одна!
— Знаете, Маша, один из музыкантов сказал очень правильную вещь, — ответил я. — Дословно, конечно, не помню, но суть такая: художники — это глаза человечества, они видят всю красоту мира и дарят её всем людям. А музыканты — это ухо. Они слышат музыку Вселенной и несут её в наш мир.
— Очень хорошо сказал! А кто этот музыкант?
— Я не помню. Кто-то из западных рок-музыкантов.
— Почему-то я сразу так и подумала, — кивнула Мария. — Но почему тогда столько плохой музыки? Откровенной халтуры?
— Ну, Мария, у кого какое ухо — тот так и слышит! — пожал я плечами. — А некоторые вообще ничего не слышат, но считают себя талантами. Вы никогда не задумывались, сколько выпускников композиторских отделений каждый год выпускают консерватории Советского Союза? Я боюсь даже представить, какая это армия «профессионалов». Если бы каждый из них написал за всю свою жизнь хотя бы одну хорошую песню — наверное, нужны были бы годы, чтобы их всех переслушать.
— А ведь действительно, никогда об этом не думала! — жена Громова буквально зависла. Подсчитывает, что ли, в уме?
— А в это время такие ребята, как Пол Маккартни, вообще не зная нот, пишут шедевры, которые будут слушать через десятки, а может и сотни лет.
— Но почему так?
— Уши у них правильные, — усмехнулся я. — И никто по этим ушам не бьёт. Ни худсоветы, ни Союзы «профессиональных» композиторов!
— А почему у нас по радио и на телевидении исполняются только «песни советских композиторов»? — явно кого-то передразнивая, спросила Маша-младшая. — А вот ваши, например, не передают.
— Так потому и не передают, что мы не относимся к этим уважаемым людям, — усмехнулся я. — Не члены мы Союза композиторов. Да что мы! Вы думаете, у нас нет талантливых ребят? Их много, только большинство из них дальше лавочки под окнами дома выступать никогда не будут.
Я замолчал, пытаясь вспомнить судьбу автора замечательного романса «Очарована, околдована». Он так и умер, не услышав его исполнения. Зазвучал он только в годы Перестройки, когда лагерное прошлое за «политику» уже перестало быть препятствием.
— Что, Саша? — Габриэль, конечно же, первой почувствовала, что я куда-то «уплыл».
— Да вот вспомнил... Степан Афанасьевич, а это не будет нарушением дисциплины, если я песней поздравлю женщин с праздником без согласования с вышестоящими инстанциями?
— Ну, если ты будешь держаться в рамках приличия...
— А слова поэта-политзэка в эти рамки помещаются?
Громов сразу напрягся:
— А может, тогда не надо?
— Ну вот вам пример, Мария! — обратился я к его жене. — Жаль, а песня хорошая...
— А что там, такие ужасные слова? — спросила Маша.
— Как раз слова замечательные, и на баррикады он не зовёт. О любви всего лишь...
— Стёпа, ну тогда, наверное, можно же? — требовательно глядя на мужа, сказала Маша.
— А тебе что, не хватает своих песен? — Громову явно не нравилась эта идея.
— Хватает, но там очень уж хорошие слова... Ну, раз нет — так нет. Я одной Габриэль спою, да, Габи?
— Да, мне можно! — тряхнула головкой Габи.
— Так, Громов! — в голосе Маши послышались стальные нотки. — Кто тут мне говорил, что сегодня слово женщины — закон? Саша, можете петь, я разрешаю!
— Ага, а завтра меня на Колыму!? — шутливо испугался я.
— Да иди уже пой! — махнул рукой Громов. — Только без лишних подробностей!
— Ура, Саша, давай! — вскинула руки Маша-младшая.
— Солнышко, всё равно это песня для тебя! — шепнул я Габи, и она стиснула мне руку.
Я быстренько взбежал на сцену и, взяв гитару, подошёл к микрофону. Увидев, что Виталий, сидящий между двумя дородными дамами, вскинул брови, сделал успокаивающий жест: продолжайте, я сам!
— Извините, если кого отвлекаю от важных дел, но я не мог не поздравить сегодня прекрасную половину человечества с этим весенним праздником. Желаю всем женщинам быть такими же красивыми, как весенние цветы, и, самое главное, любить и быть любимыми!
Я тронул струны и, поймав взгляд Габриэль, запел:
«Очарована, околдована,
С ветром в поле когда-то повенчана...»
Я вспомнил, как Габриэль сказала Громову: «Я всегда, когда пою, представляю, что эта влюблённая девушка из песни — это я». А я ведь и хотел ей спеть эту песню как бы от себя.
И я представил, что мы одни в комнате, её глаза и губы совсем рядом, и я шепчу эти слова:
«Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, добрую, милую.»
На этот раз жена Громова осталась за столом и, подперев голову руками, заворожённо слушала в общем-то простенькую, но очень душевную песню.
«Милый единственный сон мой,
Самою нежною стану...»
И снова этот взгляд Габриэль… Что она там себе думает?
Прода от 01.06.2026, 18:18
— Минуточку внимания!
Какой-то подполковник без спроса завладел нашим микрофоном, как только закончилась песня. Когда он успел взобраться на сцену?
– Сегодня, в этот весенний праздничный день, я хочу от всего командования нашей славной дивизии и себя лично поздравить наших боевых подруг, нашу опору, с их замечательным праздником!
Да он по бумажке шпарит! Я с удивлением заметил, что подполковник читает поздравление с листа бумаги. Посмотрел на Громова и увидел его кривую улыбку, а Маша вообще прикрыла губы ладонью и давилась смехом.
— Женщина всегда была хранительницей очага в нашем обществе, а женщины, жёны военных – это особая, не побоюсь этого слова, каста! Можно смело сказать, что они совместно со своими мужьями стоят на страже священных рубежей нашей Родины!
Я покосился на Габриэль. Нахмурив лоб, она пыталась понять, о чём вещает этот важный подполковник в парадном мундире.
Солнышко, не хмурься так — морщины появятся! Эти напыщенные слова не стоят того!
Она, почувствовав мой взгляд, растерянно посмотрела на меня, а я только и мог, что сморщить брезгливо нос. Что ещё сделаешь, стоя на сцене перед целым залом офицеров?
– Я не буду долго задерживать ваше внимание, хочу только напомнить, что наша партия и советское правительство проявляют неустанную заботу о семье и о женщине, как её опоре. И это отражено в материалах съездов и постановлениях государственных органов. Только за последнюю пятилетку на строительство детских садов и яслей выделены огромные средства. Приведу некоторые цифры…
Подполковник остановился и полез в карман за следующим листком.
Это называется: «Не буду долго задерживать»?! Да он же весь праздник испортит!
И в этот момент в зале раздались одинокие, но очень громкие аплодисменты.
Мария Громова! Она даже встала, продолжая аплодировать. Рядом вскочила и младшая Маша — и с ещё большим энтузиазмом принялась отбивать себе ладошки.
Надо поддержать девчонок! Была — не была, будем косить под дурачка — и я присоединился к аплодисментам.
Тут же весь зал зарукоплескал докладчику. Думаю, большинство просто не слушали дежурные речи и тихонько жевали деликатесы, а услышав аплодисменты, решили, что «Доклад окончен. Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овации», как писали тогда в партийной прессе.
Подполковник попытался было объяснить, что у него припасено много интересных цифирь для дорогих женщин, но, растаяв от такого проявления чувств, шаркнув ножкой, удалился со сцены.
Фух, чуть не... испортил всё! И что играть после такого? У меня было заготовлено наше поздравление, но делать его сейчас?! Не-не, нужно «зажевать» чем-то эту кислятину!
– Виталь, давай Hands Up! Чёрт с ним, с английским! Нужно перебить эту казёнщину!
Народ принялся отплясывать, а я посмотрел на Громова. Он что-то выговаривал жене с бесстрастным лицом, а она спокойно улыбалась. Я прям зауважал её! Маши в этой семье достойны восхищения!
А она, слушая мужа и блуждая взором по залу, наткнулась на мой взгляд. Я не выдержал и засмеялся!
Она сначала сделала удивлённое лицо, а потом, поняв, о чём это я, расхохоталась!
Громов споткнулся, не понимая причины веселья своей жены, а потом, проследив за её взглядом и встретившись с моим, нахмурился.
Да ладно, товарищ полковник, не у всех же хватает терпения слушать всякую чепуху часами! Расслабьтесь, сегодня праздник! Между прочим, женский, а у вас жена под боком скучает, слушая ваши нотации!
Я посмотрел на Габи, которая пела, делая танцевальные па. Повезло ей, что она, скорее всего, ничего не поняла из «поздравительной речи»!
– Я тебя люблю! — сказал я ей, стараясь, чтобы она поняла по губам. Услышать что-то было нереально.
– Я тебя тоже! — ответила она.
– «Я тебя не придумала», — сказала Габи, и я не сразу понял, что она объявляет следующую песню.
«Сердце знает главное — я тебя ждала,
Как ещё недавно я без тебя жила.
Я сама не знаю, но в моей судьбе
То, к чему стремилась я, нашла в тебе.»
И снова поёт — и постоянно поглядывает на меня.
А Маша опять что-то говорит мужу, он смотрит на сцену, снова на жену и, слегка пожав плечами, что-то коротко отвечает. Интересно...
Мы играем один за одним наши хиты, и даже у меня, знакомому с ними давно, поднимается настроение. Столько хорошей музыки за раз!
Наконец, начальник ГДО объявляет перерыв:
– Наш замечательный вечер продолжается. Сейчас наши музыканты пойдут, отдохнут немного, подкрепятся — мы тоже, — многозначительно сказал полковник.
– А потом мы их позовём, и танцы продолжатся.
Как-то мне эти слова резанули ухо, хотя остальные парни складывали инструменты с радостным нетерпением — ресторанный хавчик ждёт!
И тут до меня дошло, что именно мне не понравилось. Ладно я — хоть давно и отвык быть на побегушках — но мне, в моём нынешнем положении, не западло было отужинать на ресторанной кухне. А Габриэль? Она тоже с нами там будет тесниться на выделенном пяточке?
Кровь буквально ударила мне в голову! И таким мне это показалось унизительным, что я готов был всё бросить к чертям и уйти вместе с ней!
Но, видимо, дошло это не только до меня.
Жена Громова решительно встала из-за стола и, быстро подойдя к сцене, поднялась по ступенькам.
Не обращая внимания на полковника, она слегка оттеснила его от микрофона, и в зале раздались её слова, перекрывая стук вилок и звон бокалов:
– Дорогие женщины, я думаю, правильным будет уделить немного внимания этим замечательным ребятам, которые сделали наш праздник настоящим праздником! Создадим им немного семейного уюта — хотя бы на этот вечер. Их мамы, сёстры, подруги далеко, а мы — рядом! Конечно, мы не заменим им их родных в полной мере, но даже это — лучше, чем ничего. Пригласим их за наши столы!
Зал слегка растерялся, а на лицах некоторых офицеров я заметил недоумение. Но сначала одна женщина, потом другая зааплодировали и, поднявшись со своих мест, пошли к сцене.
– Габриэль, Саша, пойдёмте к нам! — не обращая больше внимания на остальных, Маша обняла за плечи Габи и увлекла её со сцены. Мне оставалось только последовать за ними.
Спускаясь по ступенькам со сцены, я оглянулся. Парней уже разбирали женщины, но особой радости на их лицах я не заметил. Ну да, им привычней без посторонних глаз «раздавить пузырь», который явно перепадёт сегодня от начальства, и набить желудки жареной картошкой, не следя за этикетом. Ну, смотрите сами...
К столу я подошёл ещё не совсем оправившись от неожиданного раздражения, которое навалилось на меня после слов полковника. Хотя, чего это я — разве могло быть иначе?
Придержал стул Габриэль и сел рядом, поймав внимательный взгляд Громова.
Блин, нужно успокоиться и не портить вечер — хотя бы Габриэль.
А она, видимо, почувствовав что-то, взяла меня за руку, не обращая внимания, видят это или нет.
– Саша, всё хорошо... — тихо сказала она, и когда я поднял глаза, улыбнулась мне своей самой нежной улыбкой.
И с меня враз смыло всё раздражение — как тогда, в ванной, где я держал её на руках под струями воды и прижимал к себе.
Моё же ты счастье! Как я жил без тебя?
Забыв, где я нахожусь, я поднял её ладонь и поцеловал.
– Спасибо, солнышко!
Маша-младшая во все свои огромные глазищи смотрела на нас. Я улыбнулся ей и, как ни в чём не бывало, спросил:
— Когда будешь покорять публику на сцене? В зале у тебя это здорово получилось!
И все разом расслабились и заговорили одновременно.
— Да вот после перерыва сразу и буду! — заявила Маша.
— Ну, сразу-то не надо, а то шницель выскочит! — серьёзно глядя, сказал отец.
— И ничего он не выскочит, я его глубоко засунула! — ответила Маша. Посмеялись...
— Ой, вы же ничего ещё не ели! — спохватилась Маша-мама и хотела было снова бежать куда-то, но к столу уже подходил солдатик в белом колпаке с подносом, на котором стояло несколько тарелок. Наш ужин из подсобки?
— И не пили! — сказал Громов, берясь за бутылку шампанского. — Габриэль, вам можно?
— С Сашей можно, — просто ответила та.
— Вот как? — поднял брови Громов. — Это вы сейчас решили?
— Нет, это ещё раньше папа разрешил!
Габи! Ты это специально нас палишь?!
— Ну, если папа разрешил и Саша здесь, значит, можно! — улыбнулся полковник и наполнил бокал Габи вином.
— А как ты насчёт этого, Саша? — посмотрел он на меня.
— Если Габи разрешит, — серьёзно сказал я, и все засмеялись.
— Как у вас всё замечательно складывается! — улыбнулась Маша-старшая. По глазам было видно, что ей просто не терпится поговорить с нами.
— А мне почему не наливаешь? — возмутилась Маша-младшая.
— А тебе нельзя, ноги будут заплетаться! — ответил отец. — Ну что, девушки, поздравляю вас от всей души с праздником! Сегодня он прямо особенный!
— А почему сегодня? — перебила дочь.
— Ну, во-первых, давненько не бывал я на таком замечательном концерте.
— Не давненько, а никогда, если быть объективным! — поправила жена.
— Согласен! — не стал спорить полковник. — А во-вторых, никогда, — он посмотрел на жену, — не сидел за столом с таким количеством женщин!
— Я ещё девушка! — уточнила Маша-младшая. — Так что я не в счёт! — и покосилась на Габриэль. Сейчас спросит!
— Нет, ты в счёт! — поспешил отец. Видимо, хорошо изучил свою оторвилу-дочь. — Я говорю вообще о прекрасной половине человечества.
— К прекрасной я отношусь! — согласилась дочь.
— Так вот, — Громов решил побыстрее покончить со скользкой темой, — поздравляю вас с этим праздником, желаю здоровья и счастья!
— А любви? — снова встряла дочь. — Про любовь опять забыл!
— Про любовь вон Саша хорошо поёт! — попытался отшутиться Громов.
— Хорошо, но мало! — безапелляционно заявила Маша и спросила меня: — Ещё про любовь будет?
— Ну а куда ж без любви, Маша? — пожал я плечами. — Без любви и жить не стоит!
— Видишь! — наставила палец Маша на отца. — А ты всё время: тебе ещё рано, тебе ещё рано!
Мы невольно переглянулись с Габи.
— А вот мы сейчас споём одну песню — и, может, папа изменит своё мнение.
— Какую, какую песню? — затеребила меня Маша за рукав.
— Ты её не знаешь. Мы её ещё нигде не играли. Кстати, под неё ты можешь отлично станцевать, как в начале, — пришла мне мысль в голову. — Я скажу, что песня для тебя!
— У-у, класс! — запищала Маша.
— У вас столько новых песен! — восхищённо сказала её мама. — Да я вообще ни одной не слышала! Как тебе удаётся писать не просто много песен, но и таких хороших? Послушаешь радио — там же тоска одна!
— Знаете, Маша, один из музыкантов сказал очень правильную вещь, — ответил я. — Дословно, конечно, не помню, но суть такая: художники — это глаза человечества, они видят всю красоту мира и дарят её всем людям. А музыканты — это ухо. Они слышат музыку Вселенной и несут её в наш мир.
— Очень хорошо сказал! А кто этот музыкант?
— Я не помню. Кто-то из западных рок-музыкантов.
— Почему-то я сразу так и подумала, — кивнула Мария. — Но почему тогда столько плохой музыки? Откровенной халтуры?
— Ну, Мария, у кого какое ухо — тот так и слышит! — пожал я плечами. — А некоторые вообще ничего не слышат, но считают себя талантами. Вы никогда не задумывались, сколько выпускников композиторских отделений каждый год выпускают консерватории Советского Союза? Я боюсь даже представить, какая это армия «профессионалов». Если бы каждый из них написал за всю свою жизнь хотя бы одну хорошую песню — наверное, нужны были бы годы, чтобы их всех переслушать.
— А ведь действительно, никогда об этом не думала! — жена Громова буквально зависла. Подсчитывает, что ли, в уме?
— А в это время такие ребята, как Пол Маккартни, вообще не зная нот, пишут шедевры, которые будут слушать через десятки, а может и сотни лет.
— Но почему так?
— Уши у них правильные, — усмехнулся я. — И никто по этим ушам не бьёт. Ни худсоветы, ни Союзы «профессиональных» композиторов!
— А почему у нас по радио и на телевидении исполняются только «песни советских композиторов»? — явно кого-то передразнивая, спросила Маша-младшая. — А вот ваши, например, не передают.
— Так потому и не передают, что мы не относимся к этим уважаемым людям, — усмехнулся я. — Не члены мы Союза композиторов. Да что мы! Вы думаете, у нас нет талантливых ребят? Их много, только большинство из них дальше лавочки под окнами дома выступать никогда не будут.
Я замолчал, пытаясь вспомнить судьбу автора замечательного романса «Очарована, околдована». Он так и умер, не услышав его исполнения. Зазвучал он только в годы Перестройки, когда лагерное прошлое за «политику» уже перестало быть препятствием.
— Что, Саша? — Габриэль, конечно же, первой почувствовала, что я куда-то «уплыл».
— Да вот вспомнил... Степан Афанасьевич, а это не будет нарушением дисциплины, если я песней поздравлю женщин с праздником без согласования с вышестоящими инстанциями?
— Ну, если ты будешь держаться в рамках приличия...
— А слова поэта-политзэка в эти рамки помещаются?
Громов сразу напрягся:
— А может, тогда не надо?
— Ну вот вам пример, Мария! — обратился я к его жене. — Жаль, а песня хорошая...
— А что там, такие ужасные слова? — спросила Маша.
— Как раз слова замечательные, и на баррикады он не зовёт. О любви всего лишь...
— Стёпа, ну тогда, наверное, можно же? — требовательно глядя на мужа, сказала Маша.
— А тебе что, не хватает своих песен? — Громову явно не нравилась эта идея.
— Хватает, но там очень уж хорошие слова... Ну, раз нет — так нет. Я одной Габриэль спою, да, Габи?
— Да, мне можно! — тряхнула головкой Габи.
— Так, Громов! — в голосе Маши послышались стальные нотки. — Кто тут мне говорил, что сегодня слово женщины — закон? Саша, можете петь, я разрешаю!
— Ага, а завтра меня на Колыму!? — шутливо испугался я.
— Да иди уже пой! — махнул рукой Громов. — Только без лишних подробностей!
— Ура, Саша, давай! — вскинула руки Маша-младшая.
— Солнышко, всё равно это песня для тебя! — шепнул я Габи, и она стиснула мне руку.
Я быстренько взбежал на сцену и, взяв гитару, подошёл к микрофону. Увидев, что Виталий, сидящий между двумя дородными дамами, вскинул брови, сделал успокаивающий жест: продолжайте, я сам!
— Извините, если кого отвлекаю от важных дел, но я не мог не поздравить сегодня прекрасную половину человечества с этим весенним праздником. Желаю всем женщинам быть такими же красивыми, как весенние цветы, и, самое главное, любить и быть любимыми!
Я тронул струны и, поймав взгляд Габриэль, запел:
«Очарована, околдована,
С ветром в поле когда-то повенчана...»
Я вспомнил, как Габриэль сказала Громову: «Я всегда, когда пою, представляю, что эта влюблённая девушка из песни — это я». А я ведь и хотел ей спеть эту песню как бы от себя.
И я представил, что мы одни в комнате, её глаза и губы совсем рядом, и я шепчу эти слова:
«Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, добрую, милую.»
