Девчонка танцевала хорошо! Чёткие, отточенные движения — я прямо загляделся. Габи рядом со мной тоже смотрела, не дыша. Образ, который Маша воплощала на сцене, что-то мне смутно напоминал, но я никак не мог уловить суть. И музыка, на мой взгляд, не совсем подходила к танцу, хотя было видно, что все движения танцовщицы подчинялись ритму и мелодии.
Маша закончила и вдруг подошла к нам с Габи и, посмотрев по очереди на нас, спросила:
— Вам понравилось?
— Мне очень! — улыбнулась Габи. — Я всегда завидовала тем, кто умеет даже просто танцевать. А уж балет!
— А тебе? — Маша, видимо, сама решала, к кому как обращаться. Хотя, с другой стороны, она была младше нас с Габи максимум года на два.
— Танцуешь ты хорошо, хоть я и первый раз вижу балет живьём, но… — я замялся, пытаясь понять, что мне в этом танце не понравилось.
— Что, что не так? — быстро спросила Маша.
— На мой вкус, музыка здесь нужна другая! — обнаружил я, наконец, причину моего неприятия.
— Вот и я это говорю! — воскликнула Маша, повернувшись к начальнику ГДО.
— Но Маша, твой танец называется «Барышня и хулиган», — развёл руками Сидоренко. — Мы нашли эту музыку. Хулигана, правда, нету…
— Мне хулиган не нужен, — слегка притопнула ножкой Маша. — Я станцую сама! Только музыка должна быть ритмичной, а не эта размазня!
А ведь девчонка права! Именно это меня и коробило: чёткие движения танцовщицы и невнятная, неритмичная музыка.
— Но Маша, это же классика, Шостакович! — возразил полковник.
— Да хоть Рабинович, не подходит она сюда! — отрезала Маша, а я не выдержал и засмеялся. Классно она скаламбурила!
— Вон и Саша смеётся! — привела сомнительный аргумент Маша. Я уж точно никаким боком ни к балету, ни к Шостаковичу…
— А пусть не смеётся, а предложит что-нибудь! — устало ответил полковник. Видимо, этот спор у них начался не сегодня.
— Саша, какая музыка сюда подойдёт? — сразу же повернулась девчонка ко мне.
Здрасьте! А я-то тут при чём? Меня спросили, нравится-не нравится — я ответил. Насчёт советов мы не договаривались.
— Не, я в ваших балетах не разбираюсь! — поднял я руки. — Никакой музыки балетной не знаю.
— А и не надо балетной! — тряхнула головой Маша. — Можно любую, только чтобы был чёткий ритм и звучала так, ну, задорно, что ли?
Я было хотел снова отмахнуться, но вдруг вспомнил, как Маша делает длинный проход через всю сцену с резкими поворотами корпуса в одну сторону, в то время как голова поворачивается в противоположную, и в мыслях сама собой зазвучала мелодия.
— Неужели… — попыталась что-то снова сказать Маша, но я вскинул руку, останавливая её:
— Подожди! Не сбивай с мысли!
Нужно отдать ей должное: хоть она только что тараторила за троих, сейчас же она мгновенно замолчала.
Я быстро передвинул так и висевшую на мне гитару на грудь и стал подбирать звучащие в голове аккорды.
Есть! Вспомнил! Я заиграл чёткий синкопированный ритм.
— Пробуй! — кивнул Маше, и когда она снова пошла своей дерганной походкой, стал на гитаре выделять её повороты. Вскоре моя игра и её походка идеально совпали.
— Вот, то, что надо! — радостно воскликнула Маша. — Только надо добавить ещё чего-нибудь.
— Спокойно, Маша, я — Дубровский! — сказал я популярную фразу из моего детства.
— Что?! — распахнула глаза Маша.
Господи, ещё одна! Вы что ли сговорились все расстреливать меня своими глазищами?!
— Сейчас всё будет абгемахт! — успокоил я её. — Габи, объясни, пожалуйста, девочке, что такое абгемахт, а я пока поговорю с парнями.
— Я знаю, что такое абгемахт! — сказала мне в спину Маша.
Ну кто бы сомневался!
— Серёга, стучи такой ритм, — я показал на барабанах рисунок.
— Жека, вот смотри, аккорды, — я набросал быстро гармонию, — можешь играть только первую долю. Потом попробуешь играть ритм с Сергеем, но и первой доли хватит.
— Виталь, а ты можешь со мной в унисон? Давайте все вместе!
Как я и ожидал, справились на «раз». Песня уровня дворовых команд.
— Ну, мы готовы! — повернулся я к Маше. — Давай посмотрим, сколько куплетов играть, чтобы тебе на весь танец хватило.
Я начал ритм на гитаре, и когда присоединился Сергей с Жекой, махнул головой Маше. Маша сделала пару шагов своей стремительной походкой, и в этот момент я запел:
«Был обычный серый мартовский вечер,
Я пошёл бродить в дурном настроеньи,
Только вижу вдруг идёт мне на встречу
То ли девочка, а то ли виденье.
И как будто мы знакомы с ней даже,
Помню, чей-то был тогда день рожденья,
И по-моему зовут её Маша,
То ли девочку, а то ли виденье!»
Первый раз Маша приостановилась, чуть не сбившись с ритма, когда я неожиданно для неё запел, а второй раз резко оглянулась на меня на словах: «И по-моему зовут её Маша», и изумлённая улыбка расплылась на всё лицо.
На середине песни я замахал руками:
— Стоп-стоп! — и обратился к нашей балерине. — Маша, давай сделаем так: когда я буду петь «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я», мы с тобой так и будем переглядываться, понимаешь?
И я показал.
— Нужно, чтобы у нас получалось так: когда я оглядываюсь на тебя, ты смотришь в другую сторону, а как только я отворачиваюсь — ты оглядываешься на меня, поняла? Давай попробуем!
Маша засмеялась и кивнула.
Попали в ритм мы с третьего раза. А когда получилось совместить танец и вместить все куплеты с припевом, Маша запрыгала, хлопая в ладоши, и неожиданно бросилась мне на шею с криком:
— Ура, получилось!
Я с некоторой тревогой обернулся к Габриэль с Машей на шее, но к моему облегчению она смеялась вместе с Машей и аплодировала.
Маша спрыгнула наконец с моей шеи и, повернувшись к улыбающемуся полковнику, прищурившись, сказала:
— Вот как надо решать проблемы, товарищ полковник, а не уговаривать меня: «Маша и так сойдёт!» — последние слова она произнесла комично, копируя манеру говорить начальника ГДО.
Однако! Никакого уважения к званиям и должностям!
Я посмотрел на полковника, опасаясь его реакции, но он только тихонько смеялся, явно довольный, что всё решилось ко всеобщему удовольствию.
— Мам, мам, ты же пойдёшь на праздник в ГДО?! — выпалила с порога Маша, ворвавшись в квартиру и, не давая ответить, продолжила в том же темпе: — Только не говори, как на Новый год: «Что-то мне не хочется, я лучше дома книжку почитаю, чем в этой компании нетрезвых соотечественников изображать радость по поводу смены 31 декабря на 1 января!»
— А очень похоже! — засмеялся Громов, отрываясь от газеты. — У тебя прямо талант, дочь!
— Талант у Саши, а я так — обезьянничаю! — отмахнулась Маша. — Так пойдёшь? — не отставала она от матери. — У них такие классные песни! Я ни одной не слышала — они все новые, их Саша написал! Он и для меня написал, представляете? Прямо на сцене — вжик! — и готово! А то Павел Васильевич дурацкую музыку мне нашёл, которая совсем под танец не подходит! Я ему говорю: «Это музыка дурацкая!» А он мне: «Маша, это же Шостакович!» — а я ему...
— Маша, притормози, пожалуйста! — умоляюще посмотрела на неё мать. — У меня голова идёт кругом! Ты можешь спокойно объяснить, кто такой этот Саша и что он там написал такого гениального, что нужно тараторить как сорока?
— Так я и объясняю! — в том же темпе продолжила Маша. — Я же подготовила танец на 8 Марта, ну, чтобы не только песни были, а Павел Васильевич музыку дурацкую предложил, а Саша...
— Да какой Саша? — повысив голос, перебила мать.
— Вот если бы ты не сидела дома, а ходила на праздники в ГДО, то не спрашивала бы, кто такой Саша! — Машу не так просто было остановить.
Мама вздохнула и обернулась к мужу:
— Может, ты мне объяснишь? Потому что от неё ничего нельзя добиться!
— Пап, ну просвети хоть ты её, а я пока руки пойду помою!
— И умойся — может, хоть немного успокоишься! — сказала вслед мать и повернулась к мужу. — Ну, давай, просвещай тёмную и отсталую.
— Ну, Маша, Мышонок в чём-то права, — отложив газету, сказал Громов. Чтобы не путаться: жена у него была Машей, а дочь — Мышонком. И Маша мелкая полностью оправдывала это прозвище своим непоседливым характером, быстрыми, порывистыми движениями и круглосуточной активностью. — Ты совсем редко выходишь «в люди». Даже на Новый год сидела дома.
— И что? — с вызовом ответила жена. — Между прочим, я сидела не одна, а с дочерью, и мы очень даже хорошо провели время! А твоё «офицерское собрание» меня абсолютно не интересует! О чём с ними говорить?
— Ну ладно, не начинай! — поморщился Громов. — Не все там такие уж... — он покрутил рукой, подбирая слово.
— Хорошо, так кто такой Саша?
— Саша — это музыкант-срочник, осеннего призыва, — начал Громов.
— Осеннего? — перебила жена. — То есть совсем ещё мальчишка? И чем он мог так удивить Машу?
— В том-то и дело, что не одну Машу! — хмыкнул Громов. — Сначала он поразил Павла Васильевича. Да-да, самого Сидоренко! А его трудно чем-то удивить, ты знаешь. А потом оказалось, что он родной племянник моего однополчанина, политрука Якова Рябуха. Да, того самого, который спас мне жизнь ценой своей. Поэтому я решил приглядывать за ним. Ну, сама понимаешь — в армии всякое случается.
— И что было дальше? — поторопила замолчавшего мужа Маша.
— Я услышал их ансамбль на Новый год. Уже тогда, как мне сказали, у них появилось много новых песен. Причём не песен советских композиторов, а своих собственных. И автором музыки и слов оказался Александр.
— Ну, талантливый парень, бывает, — пожала плечами жена.
— Ага, талантливый, — согласился Громов. — Но вот насчёт того, что это часто бывает — я сомневаюсь.
— Хорошо, не часто, но бывает!
— Второй раз я их услышал в Югендпалас, — продолжил Громов, — и сюрпризов прибавилось. У них снова появилось много новых песен — причём не только на русском, но и на английском и немецком. Как тебе?
— И автором, как я понимаю, был этот Саша?
— Конечно, кому же ещё быть, как не ему! Я не большой специалист в музыке, но ничего подобного я никогда не слышал. И по отзывам других — это очень профессионально сделанные песни. Я уж не говорю о том, что он играет практически на всех инструментах и поёт.
— Да, заинтересовали вы меня, — удивилась жена.
— А я что говорю?! — снова ворвалась дочь в гостиную — уже умытая, но, по всей видимости, ничуть не остывшая. — Представляешь, он прямо на сцене за две минуты придумал классную песню, которая как раз подошла к моему танцу! И ещё... — Маша сделала драматическую паузу. — Это песня про меня!
— Маш, ну это ты уж фантазируешь! — попыталась урезонить дочь Мария.
— И ничего не фантазирую! — возмутилась Маша. — Я точно не запомнила все слова, но он так и поёт: «Только вижу — вдруг идёт мне навстречу, то ли девочка, а то ли виденье...»
— Ну и где здесь про тебя? — улыбнулась мать.
— А вот где! — торжествующе ответила дочь. — Он дальше поёт: «И, по-моему, зовут её Маша!»
— Хм, прямо такие слова там? — удивилась мать. — Но, может, у них эта песня уже была, и просто так совпало, что она подошла к твоему танцу!
— Да мам! — нетерпеливо перебила её дочь, притопнув ножкой. — Он сначала сыграл её на гитаре, а потом каждому показывал, как нужно играть — и барабанщику, и другим гитаристам, и этому новенькому, на органе. Они никогда этой песни не слышали!
— Ну, если это действительно так, то и правда удивительно! — сдалась наконец мать.
— Уф, наконец-то! — выдохнула дочь. — Ну что, теперь пойдёшь?
— Теперь пойду! — со смехом согласилась Мария.
******
8 марта в этом году выпадало на субботу и высокое начальство решило сделать большое праздничное застольно-танцевальное мероприятие в Большом зале ГДО. Ресторан велено было закрыть для посетителей, так как кухня работала на главное действо, но чтобы совсем уж не обижать публику попроще, не попавшую в число счастливцев имеющих право присутствовать на торжестве, в воскресенье, на следующий день, ресторан должен был работать, как обычно. В общем, нас ожидал стахановский уик-энд! Но сообщение об этой новости нами было воспринято спокойно — богемной жизнью пресытиться мы ещё не успели, а заниматься любимым делом всё лучше, чем сидеть в полку.
Сразу после обеда, где мы лениво поковырялись в чудесах кулинарного искусства полковых поваров, чем вызвали удивление и зависть соседних столов, все члены группы стали неспеша готовиться к вечеру. Офицерские рубашки и парадные брюки были постираны с утра и ожидали глажки, парадные ботинки пускали солнечные зайчики по потолку студии, а мы доставали из хранилища инструменты, которые брали с собой. Аппаратуру везти не требовалось, мы, как и всегда теперь, использовали фирменные аппараты ГДО, но инструменты забирали с собой, уж очень это было ценное приобретение. Один мой Гибсон чего стоил! Спать я с ним, конечно не спал, но берег и хранил, как зеницу ока!
Начинали мы в семь вечера, поэтому дежурная машина подкатила к студии в пять. Пятнадцать минут на погрузку, столько же тряского пути по брусчатке до ГДО и полчаса на установку и подключение. До начало оставался целый час и я, изнывая от нетерпения, решил сходить за Габи, не дожидаясь, пока она сама придёт, тем более, что её дом был совсем рядом.
— Виталь, я схожу за Габи, заодно поздравлю её мать, а то неудобно получится, — предупредил я командира.
— Ладно, вали уж, нетерпеливый! — засмеялся он. — А я пока на твоём «Гибсоне» побренчу.
— Э, только ты осторожнее с моей девочкой, не обижай! — предупредил я.
— Иди уже! — проворчал Виталя. — Всех девочек себе заграбастал, а нам хоть пропади!
Виталий без единого возражения принял тот факт, что лучшая гитара в группе досталась мне. И не только потому, что именно по моей инициативе мы получили новые инструменты, но и потому, что играл я значительно лучше, хоть он и оставался формальным лидером и соло-гитаристом. Правда, быть в этой роли ему оставалось совсем недолго.
Я передал ему кофр с гитарой и, развив максимальную скорость, доступную пешеходу без перехода на бег, устремился к заветному дому. По дороге заглянул в цветочный магазин и купил на последние деньги два букета — один для Габриэль, второй для фрау Марты. Я ж не какая-нибудь невнимательная скотина, в конце концов!
На улице уже было достаточно тепло, так что я пошёл без шинели — она мне и так до чёртиков надоела, хотя свою важную роль при первом свидании выполнила! Вспомнив об этом, уже подходя к подъезду, я невольно разулыбался — сердце прибавило обороты. Коротко звякнул, как обычно, в домофон, дождался жужжания замка, толкнул дверь и, перепрыгивая через ступеньку, взлетел на площадку перед дверью квартиры семьи Хеттвер.
Меня явно ждали: дверь открылась сразу, и я увидел стоящую в прихожей, готовую к концерту Габриэль. Я замер, любуясь.
На ней было платье, которое ей накануне привёз дядя. Помню её радостный писк и восторг, которым она пыталась заразить и меня, но тогда я ничего не понял. Я вообще никогда не понимал, как женщины, просто приложив к себе платье на вешалке, сразу видят — подходит оно или нет! Что там можно понять?
Я ещё мог сказать «нравится — не нравится», если вещь уже на человеке, но вот так, на глаз... Поэтому, когда она показывала мне его, ещё упакованное в прозрачный пластик, я оценил только цвет. Да, цвет хороший! По-моему, это называется «морская волна», только очень тёмная. В остальном — что оно там из себя представляет как предмет одежды, это не ко мне.
Маша закончила и вдруг подошла к нам с Габи и, посмотрев по очереди на нас, спросила:
— Вам понравилось?
— Мне очень! — улыбнулась Габи. — Я всегда завидовала тем, кто умеет даже просто танцевать. А уж балет!
— А тебе? — Маша, видимо, сама решала, к кому как обращаться. Хотя, с другой стороны, она была младше нас с Габи максимум года на два.
— Танцуешь ты хорошо, хоть я и первый раз вижу балет живьём, но… — я замялся, пытаясь понять, что мне в этом танце не понравилось.
— Что, что не так? — быстро спросила Маша.
— На мой вкус, музыка здесь нужна другая! — обнаружил я, наконец, причину моего неприятия.
— Вот и я это говорю! — воскликнула Маша, повернувшись к начальнику ГДО.
— Но Маша, твой танец называется «Барышня и хулиган», — развёл руками Сидоренко. — Мы нашли эту музыку. Хулигана, правда, нету…
— Мне хулиган не нужен, — слегка притопнула ножкой Маша. — Я станцую сама! Только музыка должна быть ритмичной, а не эта размазня!
А ведь девчонка права! Именно это меня и коробило: чёткие движения танцовщицы и невнятная, неритмичная музыка.
— Но Маша, это же классика, Шостакович! — возразил полковник.
— Да хоть Рабинович, не подходит она сюда! — отрезала Маша, а я не выдержал и засмеялся. Классно она скаламбурила!
— Вон и Саша смеётся! — привела сомнительный аргумент Маша. Я уж точно никаким боком ни к балету, ни к Шостаковичу…
— А пусть не смеётся, а предложит что-нибудь! — устало ответил полковник. Видимо, этот спор у них начался не сегодня.
— Саша, какая музыка сюда подойдёт? — сразу же повернулась девчонка ко мне.
Здрасьте! А я-то тут при чём? Меня спросили, нравится-не нравится — я ответил. Насчёт советов мы не договаривались.
— Не, я в ваших балетах не разбираюсь! — поднял я руки. — Никакой музыки балетной не знаю.
— А и не надо балетной! — тряхнула головой Маша. — Можно любую, только чтобы был чёткий ритм и звучала так, ну, задорно, что ли?
Я было хотел снова отмахнуться, но вдруг вспомнил, как Маша делает длинный проход через всю сцену с резкими поворотами корпуса в одну сторону, в то время как голова поворачивается в противоположную, и в мыслях сама собой зазвучала мелодия.
— Неужели… — попыталась что-то снова сказать Маша, но я вскинул руку, останавливая её:
— Подожди! Не сбивай с мысли!
Нужно отдать ей должное: хоть она только что тараторила за троих, сейчас же она мгновенно замолчала.
Я быстро передвинул так и висевшую на мне гитару на грудь и стал подбирать звучащие в голове аккорды.
Есть! Вспомнил! Я заиграл чёткий синкопированный ритм.
— Пробуй! — кивнул Маше, и когда она снова пошла своей дерганной походкой, стал на гитаре выделять её повороты. Вскоре моя игра и её походка идеально совпали.
— Вот, то, что надо! — радостно воскликнула Маша. — Только надо добавить ещё чего-нибудь.
— Спокойно, Маша, я — Дубровский! — сказал я популярную фразу из моего детства.
— Что?! — распахнула глаза Маша.
Господи, ещё одна! Вы что ли сговорились все расстреливать меня своими глазищами?!
— Сейчас всё будет абгемахт! — успокоил я её. — Габи, объясни, пожалуйста, девочке, что такое абгемахт, а я пока поговорю с парнями.
— Я знаю, что такое абгемахт! — сказала мне в спину Маша.
Ну кто бы сомневался!
— Серёга, стучи такой ритм, — я показал на барабанах рисунок.
— Жека, вот смотри, аккорды, — я набросал быстро гармонию, — можешь играть только первую долю. Потом попробуешь играть ритм с Сергеем, но и первой доли хватит.
— Виталь, а ты можешь со мной в унисон? Давайте все вместе!
Как я и ожидал, справились на «раз». Песня уровня дворовых команд.
— Ну, мы готовы! — повернулся я к Маше. — Давай посмотрим, сколько куплетов играть, чтобы тебе на весь танец хватило.
Я начал ритм на гитаре, и когда присоединился Сергей с Жекой, махнул головой Маше. Маша сделала пару шагов своей стремительной походкой, и в этот момент я запел:
«Был обычный серый мартовский вечер,
Я пошёл бродить в дурном настроеньи,
Только вижу вдруг идёт мне на встречу
То ли девочка, а то ли виденье.
И как будто мы знакомы с ней даже,
Помню, чей-то был тогда день рожденья,
И по-моему зовут её Маша,
То ли девочку, а то ли виденье!»
Первый раз Маша приостановилась, чуть не сбившись с ритма, когда я неожиданно для неё запел, а второй раз резко оглянулась на меня на словах: «И по-моему зовут её Маша», и изумлённая улыбка расплылась на всё лицо.
На середине песни я замахал руками:
— Стоп-стоп! — и обратился к нашей балерине. — Маша, давай сделаем так: когда я буду петь «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я», мы с тобой так и будем переглядываться, понимаешь?
И я показал.
— Нужно, чтобы у нас получалось так: когда я оглядываюсь на тебя, ты смотришь в другую сторону, а как только я отворачиваюсь — ты оглядываешься на меня, поняла? Давай попробуем!
Маша засмеялась и кивнула.
Попали в ритм мы с третьего раза. А когда получилось совместить танец и вместить все куплеты с припевом, Маша запрыгала, хлопая в ладоши, и неожиданно бросилась мне на шею с криком:
— Ура, получилось!
Я с некоторой тревогой обернулся к Габриэль с Машей на шее, но к моему облегчению она смеялась вместе с Машей и аплодировала.
Маша спрыгнула наконец с моей шеи и, повернувшись к улыбающемуся полковнику, прищурившись, сказала:
— Вот как надо решать проблемы, товарищ полковник, а не уговаривать меня: «Маша и так сойдёт!» — последние слова она произнесла комично, копируя манеру говорить начальника ГДО.
Однако! Никакого уважения к званиям и должностям!
Я посмотрел на полковника, опасаясь его реакции, но он только тихонько смеялся, явно довольный, что всё решилось ко всеобщему удовольствию.
Прода от 31.05.2026, 15:17
Глава 20
— Мам, мам, ты же пойдёшь на праздник в ГДО?! — выпалила с порога Маша, ворвавшись в квартиру и, не давая ответить, продолжила в том же темпе: — Только не говори, как на Новый год: «Что-то мне не хочется, я лучше дома книжку почитаю, чем в этой компании нетрезвых соотечественников изображать радость по поводу смены 31 декабря на 1 января!»
— А очень похоже! — засмеялся Громов, отрываясь от газеты. — У тебя прямо талант, дочь!
— Талант у Саши, а я так — обезьянничаю! — отмахнулась Маша. — Так пойдёшь? — не отставала она от матери. — У них такие классные песни! Я ни одной не слышала — они все новые, их Саша написал! Он и для меня написал, представляете? Прямо на сцене — вжик! — и готово! А то Павел Васильевич дурацкую музыку мне нашёл, которая совсем под танец не подходит! Я ему говорю: «Это музыка дурацкая!» А он мне: «Маша, это же Шостакович!» — а я ему...
— Маша, притормози, пожалуйста! — умоляюще посмотрела на неё мать. — У меня голова идёт кругом! Ты можешь спокойно объяснить, кто такой этот Саша и что он там написал такого гениального, что нужно тараторить как сорока?
— Так я и объясняю! — в том же темпе продолжила Маша. — Я же подготовила танец на 8 Марта, ну, чтобы не только песни были, а Павел Васильевич музыку дурацкую предложил, а Саша...
— Да какой Саша? — повысив голос, перебила мать.
— Вот если бы ты не сидела дома, а ходила на праздники в ГДО, то не спрашивала бы, кто такой Саша! — Машу не так просто было остановить.
Мама вздохнула и обернулась к мужу:
— Может, ты мне объяснишь? Потому что от неё ничего нельзя добиться!
— Пап, ну просвети хоть ты её, а я пока руки пойду помою!
— И умойся — может, хоть немного успокоишься! — сказала вслед мать и повернулась к мужу. — Ну, давай, просвещай тёмную и отсталую.
— Ну, Маша, Мышонок в чём-то права, — отложив газету, сказал Громов. Чтобы не путаться: жена у него была Машей, а дочь — Мышонком. И Маша мелкая полностью оправдывала это прозвище своим непоседливым характером, быстрыми, порывистыми движениями и круглосуточной активностью. — Ты совсем редко выходишь «в люди». Даже на Новый год сидела дома.
— И что? — с вызовом ответила жена. — Между прочим, я сидела не одна, а с дочерью, и мы очень даже хорошо провели время! А твоё «офицерское собрание» меня абсолютно не интересует! О чём с ними говорить?
— Ну ладно, не начинай! — поморщился Громов. — Не все там такие уж... — он покрутил рукой, подбирая слово.
— Хорошо, так кто такой Саша?
— Саша — это музыкант-срочник, осеннего призыва, — начал Громов.
— Осеннего? — перебила жена. — То есть совсем ещё мальчишка? И чем он мог так удивить Машу?
— В том-то и дело, что не одну Машу! — хмыкнул Громов. — Сначала он поразил Павла Васильевича. Да-да, самого Сидоренко! А его трудно чем-то удивить, ты знаешь. А потом оказалось, что он родной племянник моего однополчанина, политрука Якова Рябуха. Да, того самого, который спас мне жизнь ценой своей. Поэтому я решил приглядывать за ним. Ну, сама понимаешь — в армии всякое случается.
— И что было дальше? — поторопила замолчавшего мужа Маша.
— Я услышал их ансамбль на Новый год. Уже тогда, как мне сказали, у них появилось много новых песен. Причём не песен советских композиторов, а своих собственных. И автором музыки и слов оказался Александр.
— Ну, талантливый парень, бывает, — пожала плечами жена.
— Ага, талантливый, — согласился Громов. — Но вот насчёт того, что это часто бывает — я сомневаюсь.
— Хорошо, не часто, но бывает!
— Второй раз я их услышал в Югендпалас, — продолжил Громов, — и сюрпризов прибавилось. У них снова появилось много новых песен — причём не только на русском, но и на английском и немецком. Как тебе?
— И автором, как я понимаю, был этот Саша?
— Конечно, кому же ещё быть, как не ему! Я не большой специалист в музыке, но ничего подобного я никогда не слышал. И по отзывам других — это очень профессионально сделанные песни. Я уж не говорю о том, что он играет практически на всех инструментах и поёт.
— Да, заинтересовали вы меня, — удивилась жена.
— А я что говорю?! — снова ворвалась дочь в гостиную — уже умытая, но, по всей видимости, ничуть не остывшая. — Представляешь, он прямо на сцене за две минуты придумал классную песню, которая как раз подошла к моему танцу! И ещё... — Маша сделала драматическую паузу. — Это песня про меня!
— Маш, ну это ты уж фантазируешь! — попыталась урезонить дочь Мария.
— И ничего не фантазирую! — возмутилась Маша. — Я точно не запомнила все слова, но он так и поёт: «Только вижу — вдруг идёт мне навстречу, то ли девочка, а то ли виденье...»
— Ну и где здесь про тебя? — улыбнулась мать.
— А вот где! — торжествующе ответила дочь. — Он дальше поёт: «И, по-моему, зовут её Маша!»
— Хм, прямо такие слова там? — удивилась мать. — Но, может, у них эта песня уже была, и просто так совпало, что она подошла к твоему танцу!
— Да мам! — нетерпеливо перебила её дочь, притопнув ножкой. — Он сначала сыграл её на гитаре, а потом каждому показывал, как нужно играть — и барабанщику, и другим гитаристам, и этому новенькому, на органе. Они никогда этой песни не слышали!
— Ну, если это действительно так, то и правда удивительно! — сдалась наконец мать.
— Уф, наконец-то! — выдохнула дочь. — Ну что, теперь пойдёшь?
— Теперь пойду! — со смехом согласилась Мария.
******
8 марта в этом году выпадало на субботу и высокое начальство решило сделать большое праздничное застольно-танцевальное мероприятие в Большом зале ГДО. Ресторан велено было закрыть для посетителей, так как кухня работала на главное действо, но чтобы совсем уж не обижать публику попроще, не попавшую в число счастливцев имеющих право присутствовать на торжестве, в воскресенье, на следующий день, ресторан должен был работать, как обычно. В общем, нас ожидал стахановский уик-энд! Но сообщение об этой новости нами было воспринято спокойно — богемной жизнью пресытиться мы ещё не успели, а заниматься любимым делом всё лучше, чем сидеть в полку.
Сразу после обеда, где мы лениво поковырялись в чудесах кулинарного искусства полковых поваров, чем вызвали удивление и зависть соседних столов, все члены группы стали неспеша готовиться к вечеру. Офицерские рубашки и парадные брюки были постираны с утра и ожидали глажки, парадные ботинки пускали солнечные зайчики по потолку студии, а мы доставали из хранилища инструменты, которые брали с собой. Аппаратуру везти не требовалось, мы, как и всегда теперь, использовали фирменные аппараты ГДО, но инструменты забирали с собой, уж очень это было ценное приобретение. Один мой Гибсон чего стоил! Спать я с ним, конечно не спал, но берег и хранил, как зеницу ока!
Начинали мы в семь вечера, поэтому дежурная машина подкатила к студии в пять. Пятнадцать минут на погрузку, столько же тряского пути по брусчатке до ГДО и полчаса на установку и подключение. До начало оставался целый час и я, изнывая от нетерпения, решил сходить за Габи, не дожидаясь, пока она сама придёт, тем более, что её дом был совсем рядом.
— Виталь, я схожу за Габи, заодно поздравлю её мать, а то неудобно получится, — предупредил я командира.
— Ладно, вали уж, нетерпеливый! — засмеялся он. — А я пока на твоём «Гибсоне» побренчу.
— Э, только ты осторожнее с моей девочкой, не обижай! — предупредил я.
— Иди уже! — проворчал Виталя. — Всех девочек себе заграбастал, а нам хоть пропади!
Виталий без единого возражения принял тот факт, что лучшая гитара в группе досталась мне. И не только потому, что именно по моей инициативе мы получили новые инструменты, но и потому, что играл я значительно лучше, хоть он и оставался формальным лидером и соло-гитаристом. Правда, быть в этой роли ему оставалось совсем недолго.
Я передал ему кофр с гитарой и, развив максимальную скорость, доступную пешеходу без перехода на бег, устремился к заветному дому. По дороге заглянул в цветочный магазин и купил на последние деньги два букета — один для Габриэль, второй для фрау Марты. Я ж не какая-нибудь невнимательная скотина, в конце концов!
На улице уже было достаточно тепло, так что я пошёл без шинели — она мне и так до чёртиков надоела, хотя свою важную роль при первом свидании выполнила! Вспомнив об этом, уже подходя к подъезду, я невольно разулыбался — сердце прибавило обороты. Коротко звякнул, как обычно, в домофон, дождался жужжания замка, толкнул дверь и, перепрыгивая через ступеньку, взлетел на площадку перед дверью квартиры семьи Хеттвер.
Меня явно ждали: дверь открылась сразу, и я увидел стоящую в прихожей, готовую к концерту Габриэль. Я замер, любуясь.
На ней было платье, которое ей накануне привёз дядя. Помню её радостный писк и восторг, которым она пыталась заразить и меня, но тогда я ничего не понял. Я вообще никогда не понимал, как женщины, просто приложив к себе платье на вешалке, сразу видят — подходит оно или нет! Что там можно понять?
Я ещё мог сказать «нравится — не нравится», если вещь уже на человеке, но вот так, на глаз... Поэтому, когда она показывала мне его, ещё упакованное в прозрачный пластик, я оценил только цвет. Да, цвет хороший! По-моему, это называется «морская волна», только очень тёмная. В остальном — что оно там из себя представляет как предмет одежды, это не ко мне.
