— А я бы всё равно сделал тебе предложение, только чуть-чуть позже, потому что я хотел сделать его на твоём языке, но, видишь, не успел.
— Но многие живут так долгое время, даже годы.
— А потом?
— Некоторые женятся, а некоторые расходятся, — пожала плечами Габи.
— А вот я не понимаю ни тех, ни других. Нет, если они сразу выяснили и договорились, что никакой особой любви нет, и живут вместе они только ради безопасного секса — вопросов нет! Люди взрослые, никто никого не обманывает, почему бы и нет? Это дело только двоих. Но если есть любовь, то зачем затягивать это на годы? У кого-то из этих двоих обязательно начнут возникать опасения, что его могут бросить. И он страдает. У той пары, которая живёт просто так, таких страданий нет, потому что нет любви.
— Но брак тоже не даёт гарантии, что они будут вместе всю жизнь, — возразила Габи.
— Конечно. Но брак даёт уверенность в чистоте намерений партнёра. При условии, что оба они порядочные люди. Если я клянусь перед Богом, что ты будешь единственная моя любовь и я никогда не изменю тебе, — я эту клятву сдержу. И ты, живя со мной в браке, можешь быть абсолютно уверена во мне и жить спокойно.
— Но бывает ведь так, что любовь уходит, — снова возразила Габи.
— И это бывает, ты права, — согласился я. — Но, во-первых, это не случается мгновенно, за исключением редких случаев, вызванных сильным потрясением — изменой, например. А во-вторых, всегда есть возможность этот процесс остановить. Просто двое должны выяснить, в чём причина умирания любви. Если они оба нормальные, никто из них не стал алкоголиком, например, или наркоманом, или загулял, то продлить любовь можно. Причины охлаждения отношений давно известны — недовольство интимной жизнью. Тут всё понятно: я хочу, а ты не хочешь. Что из этого получается? Если я вместо ответного поцелуя слышу: «Отстань!» или «У меня голова болит!» — как ты думаешь, моя любовь станет сильнее? Видишь, ты смеёшься. А бедняге, которого гонит от себя его любимая, не до смеха. Он сначала страдает, а потом кто-то говорит: «Ах, не хочешь? Найду другую, которая захочет!» Вот тебе и конец любви. А другой даже изменять не будет, но и его любовь зачахнет от постоянных страданий. А можно было в этой ситуации спасти любовь? Можно. Как? Вот ты как думаешь, Габи?
— Ну, я не думала никогда об этом... — задумалась она. — Многие идут к психологу.
— В общем, правильно делают, — согласился я. — Но можно и самим сесть, поговорить откровенно и выяснить, в чём причина этой «головной боли». Если это всё стало слишком обыденным и неинтересным — может, попробовать разнообразить это дело? Не лежать по стойке «смирно», а пошевелиться слегка?
Габи засмеялась:
— Как можно лежать по стойке «смирно», когда занимаешься любовью?
— Вот видишь, солнце моё, у тебя была первая ночь, а ты уже понимаешь, а некоторые пары живут так годами! Я не знаю, у вас так говорят — «лежит как бревно»? Не говорят? Ну, представь: какое удовольствие может это бревно доставить себе и своему супругу?
— Когда ты говоришь, то всё кажется таким понятным и простым! — задумчиво сказала Габи. — И почему люди этого не понимают?
— Они не хотят думать, только и всего! Многим проще «сходить налево»... А так у вас говорят? Это когда муж или жена находят себе любовь на стороне.
— Но ведь это... неправильно, Саш!
— Неправильно! А мы будем жить правильно! Договорились?
— Договорились! И будем всегда разговаривать обо всём!
— А вот это обязательно! Муж и жена должны быть самыми близкими друг другу — даже ближе, чем с родителями. Вот если у тебя какие-то сомнения, проблемы, опасения — ты должна сначала поговорить со мной, а потом, если мы не смогли сами найти решение, спросить у мамы или папы. Но не наоборот! Конечно, в каких-то вопросах у родителей больше опыта и знаний, но иногда этот опыт мешает, особенно если он отрицательный. «Не уступай мужу ни в чём, иначе сядет на шею!» — это как раз из такого опыта.
— Саш, ты такой умный... — протянула Габи.
— Смеёшься, бессовестная!
— Нет, правда! Я вот пытаюсь возразить тебе хоть в чём-то — и не могу! Ты говоришь такие вещи, о которых я никогда не думала, и родители со мной об этом не разговаривали.
— Они, наверное, считали, что ещё слишком рано. Но теперь, думаю, они кое о чём с тобой начнут говорить. Мама уж точно!
— Ты имеешь в виду интимную жизнь? — с чуть заметной улыбкой спросила Габи.
— Да, это первое, о чём мамы разговаривают с дочерьми.
— Она уже говорила. Ещё до тебя — и когда ты появился у меня.
— Правильная мама! Габи, мы с тобой тоже об этой части нашей жизни ещё поговорим подробно и откровенно, но потом. Да, чуть не забыл — так что ты имела в виду, когда говорила, что нужно потерпеть до помолвки?
— Ну, мама тебе говорила, что помолвка в католической церкви практически ничем не отличается от венчания по своему значению. И помолвленные могут жить как муж и жена, не скрывая своих отношений.
— Ты хочешь сказать?.. — я вопросительно посмотрел на неё.
— Да. Ты будешь приходить ко мне не как мой парень, а как муж, и нам не нужно будет делать вид перед родителями, что мы просто сидим на диване, как ты выразился. Это будет как если бы ты переехал к нам жить, и мы — обычные молодожёны.
Мои губы сами расползлись в улыбке:
— Габи, а ты знаешь, мне очень нравится католическая вера! Я всегда мечтал стать католиком, но сам об этом не подозревал!
Габи с подозрением посмотрела на меня. Я состроил самую серьёзную морду лица, какую только смог.
— Саша... — Габи осуждающе покачала головой и хотела что-то сказать, но я её перебил:
— О, а мы уже пришли!
За разговорами мы не заметили, как преодолели путь до Югендпаласа.
— Гутен таг! — приветствовал на входе знакомый охранник.
— Привет, майн фройнд! — пожал я ему руку. — Вольфганг у себя? — перешёл я на английский.
— Да, он вас ждёт с каким-то серьёзным господином у себя.
— Спасибо! Спокойного дежурства!
Мы вошли через главный вход в зал и взяли курс на боковой коридор, ведущий к гримёркам и аппаратной Вольфганга.
— Габи, представляешь, когда-нибудь на стене этого зала появится мемориальная доска: «Здесь впервые вышла на сцену суперзвезда современности Габриэль Хеттвер»! Или тебе больше нравится Габи Либе? А может, Gaby Love? А что — неплохо звучит!
— Болтун! — привычно сказала она, и довольная улыбка преобразила её лицо.
Я коротко постучал в дверь и, услышав приглашение войти, открыл её, пропуская вперёд Габриэль.
Вольфганг организовал в своей довольно большой аппаратной деловой уголок, где стоял круглый столик, четыре кресла вокруг, а на стене висел мини-бар, сквозь стекло которого ярко блестели этикетки на разноцветных бутылках.
Мы обменялись рукопожатиями; Габи достались лобызания руки, и мы расселись вокруг столика.
— Что будете пить? — на правах хозяина спросил Вольфганг. — Фройляйн?
— Мне колу, пожалуйста, — улыбнувшись уголками губ, попросила Габи.
— Александр?
— Пожалуй, то же самое, — кивнул я.
— Не желаете чего-нибудь покрепче? — предложил Вольфганг. — У меня отличный бар, и вот господин Штрауберг презентовал кое-что новенькое в мою коллекцию.
— Нет, спасибо, — отказался я. — Может быть, в другой раз.
— Ок!
Вольфганг плеснул в стакан Штрауберга и себе немного Jameson — моего любимого ирландского виски. Можно было бы, конечно, смочить губы, но я хотел сохранить абсолютную трезвость мышления, а молодое тело, не привыкшее ещё к крепким напиткам, могло слишком сильно среагировать на виски.
— Давайте сразу перейдём к делу, — поставив стакан на столик, начал Штрауберг. — Как я уже говорил вам, мистер Александр, мой хороший друг герр Хеттвер попросил помочь вам с мисс Габриэль записать пластинку на нашей студии. Если говорить откровенно, сначала я отнёсся к этому скептически и посчитал это просто проявлением родственных чувств. Но когда я услышал запись вашего выступления, то сразу понял, что мне абсолютно необходимо услышать вас вживую. А вчерашнее ваше выступление окончательно меня убедило, что я попал на «золотую жилу». Да-да, я давно в этом бизнесе и понимаю, о чём говорю. Более того, я нарушаю законы деловых переговоров, давая вам такую высокую оценку! Мне следует, наоборот, сбивать цену, как говорят мои коллеги, и всячески убеждать вас, что вы ещё молодые, неопытные и должны быть счастливы, что на вас вообще обратили внимание.
Но я не буду кривить душой, потому что впервые встречаю молодых артистов такого уровня. Конечно, вы ещё в начале творческого пути, и вам есть куда расти. В этом меня убедило именно вчерашнее выступление! За такое короткое время — всего за два месяца — у вас значительный прогресс. Особенно у вас, мистер Александр, в исполнительской технике. Ну а ваши новые песни — выше всяческих похвал! Поэтому, завершая это вступление, я готов предложить вам самые лучшие условия контракта, какие только мне удастся согласовать с моими компаньонами.
— Спасибо, мистер Штрауберг! — честно говоря, я не ожидал такой высокой оценки от представителя всемирно известной фирмы.
— А какая это фирма? — спросила Габи.
— О, мисс Габриэль, извините, я думал, мистер Александр сообщил это! — приложил руку к груди бизнесмен. — Я представляю фирму Polydor. Надеюсь, вы слышали о нас?
— Да, я знаю такую фирму, — кивнула Габи. — Дядя часто привозит ваши пластинки.
Мне понравилось, что Габи вела себя совершенно естественно, как будто разговаривала с соседями по дому, и даже прозвучавшее имя всемирно известной фирмы ничуть её не смутило. Давно заметил это отличие европейцев от моих соотечественников — абсолютная свобода в поведении и высказывании своего мнения, никакого подобострастия перед начальниками или авторитетами.
— Очень рад, что вы знакомы с нашей продукцией, и надеюсь, что вскоре вы будете держать в руках свой собственный диск с лейблом Polydor! — добродушно улыбнулся Штрауберг. — Итак, я хотел бы услышать от вас предварительное согласие на сотрудничество, а затем мы обсудим условия и нюансы.
— Что думаешь, Габи? — спросил я её, сидящую рядом.
— Саша, ты знаешь, что я никогда не думала выступать на сцене и до конца не подозревала, что у меня такой голос, — спокойно ответила она. — И если бы не ты, я бы так и пела только в церковном хоре. Поэтому как ты решишь — так и будет. Если я тебе нужна на сцене, я — с тобой.
— Спасибо, солнышко моё, — сказал я по-русски, а повернувшись к Штраубергу, продолжил: — Мы готовы выслушать ваши предложения и как вы вообще собираетесь это осуществить. Вы же знаете, что я простой солдат, и уже то, что я могу вот так свободно выйти за ворота части — сродни чуду.
— Да, я слышал о бедственном положении советских солдат в ГДР, — состроил жалобную мину Штрауберг. — Герр Хеттвер осветил мне ваше положение и проблемы, которые из этого вытекают. Поэтому хочу сразу прояснить ещё один вопрос.
Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Габриэль.
— Если у нас не получится организовать запись вас двоих вместе — согласны ли вы, мисс Габриэль, на выпуск пластинки и гастроли по ФРГ только вас одной?
— Нет! — не задумываясь ни секунды, твёрдо сказала Габи.
— Но, солнышко, не торопись, — снова перешёл я на русский. — Подумай, это ведь такой шанс! Он выпадает раз в жизни! Это ведь не только деньги и слава — это совершенно иная жизнь!
— И что я буду со всем этим делать без тебя? — Габи серьёзно смотрела на меня. — Как ты себе это представляешь, Саша? Ты — тут один, а я — там, одна? Ты сможешь? Я — нет! А если бы тебе предложили ехать одному, без меня, ты бы поехал?
— Габи, зачем ты спрашиваешь? Ты же прекрасно знаешь, что без тебя я не смогу!
— А я, значит, смогу? — в её глазах появилась обида. — Ты считаешь, что все мои слова о том, что я тебя люблю, ничего не значат? Но ты же говорил, что чувствуешь, как сильно я тебя люблю! Ты меня обманывал?
Глаза подозрительно заблестели. Вот это я влип!
— Солнышко, прости, ты неправильно меня поняла, — я лихорадочно пытался найти нужные слова. — Я просто не хотел, чтобы ты когда-нибудь могла пожалеть об упущенном шансе из-за меня!
Я сказал это — и тут же понял, что сделал ещё хуже.
— А ты считаешь, что деньги и слава стоят больше, чем любовь?
Я никогда не видел такого лица у Габи. Столько обиды и боли было в её глазах, что мне стало не по себе.
— Габи, солнце моё, радость моя, прости дурака! — не обращая внимания на Вольфганга и Штрауберга и не думая, как это выглядит со стороны, я обнял Габи и, несколько раз поцеловав глаза, полные слёз, прижал к себе, продолжая говорить какие-то слова.
— Хм, — кашлянул Штрауберг. — Прошу извинить меня, если мои слова невольно послужили причиной вашей размолвки. Я просто был обязан озвучить все имеющиеся варианты.
— Ну солнышко, скажи, что ты не обижаешься! — я даже не обернулся на его слова. Вот сейчас точно было не до него!
— Больше так никогда не говори! — всхлипнув и размазывая слёзы, прошептала Габи.
— Никогда-никогда, Габи! Зуб даю! — вырвалась дурацкая клятва из детства.
— Зачем мне твой зуб? — улыбнулась сквозь слёзы она, и у меня отлегло от сердца. — Тебе без зуба будет некрасиво!
— Ну ты же хотела меня препарировать, вот я и подумал — может, тебе зуб понравится?
— Болтун! — судорожно вздохнула Габи, как вздыхают дети после выплаканной обиды.
— Господи, Габи, как ты меня напугала! Я ведь думал, ты никогда не будешь обижаться на меня ни из-за чего!
— А ты не говори такие гадости — тогда и не буду!
— Всё, Габи, это была моя единственная ошибка. За неё можешь наказать меня как пожелаешь! Даже лишить, например, поцелуев на неделю!
— Ага! А себе я их где возьму? Я потом придумаю что-нибудь другое!
— Договорились! — облегчённо вздохнул я. — Ты пока можешь думать, а я продолжу с этим господином из «Полидора», а то он тоже расстроился.
— Извините нас, мистер Штрауберг, — вернулся я к разговору. — У нас тут возникли некоторые недоразумения. Я неуклюже выразился, а Габриэль неправильно истолковала мои слова. Теперь мы всё уладили. Как вы уже, наверное, поняли, Габриэль не только никуда одна не поедет, но и записываться будет только со мной вместе.
— Я рад, что вы урегулировали недоразумения, — кивнул Штрауберг. — И мне ясна ваша позиция. Тогда мы можем подписать рамочный договор о сотрудничестве, с которым я могу предстать перед советом директоров нашей фирмы, где и будут выработаны конкретные предложения для вас: количество пластинок и размер гонорара. Обычно мы в таких случаях оговариваем и гастроли в поддержку выходящих альбомов групп, но в виду вашего положения, возможно, этот пункт мы исключим. Но попытаемся что-то придумать.
— А что тут можно придумать? — усмехнулся я. — Разве были прецеденты, чтобы служащий советской армии гастролировал где-либо на Западе?
— Конечно нет, — согласился Штрауберг. — Но всё течёт, всё изменяется.
— А если мы придём к заключению контракта, как будет осуществляться запись альбомов? — спросил я. — Как я понял, вы не хотите привлекать к этому моих нынешних коллег из группы?
— Это исключено, — покачал головой Штрауберг. — И не только из-за их низкого уровня мастерства как музыкантов, но и из-за того, что они служат в армии, как и вы. Добиться разрешения для такого количества солдат абсолютно нереально.
— Понятно. Значит, вместо них будут другие? И кто их будет отбирать?
— Но многие живут так долгое время, даже годы.
— А потом?
— Некоторые женятся, а некоторые расходятся, — пожала плечами Габи.
— А вот я не понимаю ни тех, ни других. Нет, если они сразу выяснили и договорились, что никакой особой любви нет, и живут вместе они только ради безопасного секса — вопросов нет! Люди взрослые, никто никого не обманывает, почему бы и нет? Это дело только двоих. Но если есть любовь, то зачем затягивать это на годы? У кого-то из этих двоих обязательно начнут возникать опасения, что его могут бросить. И он страдает. У той пары, которая живёт просто так, таких страданий нет, потому что нет любви.
— Но брак тоже не даёт гарантии, что они будут вместе всю жизнь, — возразила Габи.
— Конечно. Но брак даёт уверенность в чистоте намерений партнёра. При условии, что оба они порядочные люди. Если я клянусь перед Богом, что ты будешь единственная моя любовь и я никогда не изменю тебе, — я эту клятву сдержу. И ты, живя со мной в браке, можешь быть абсолютно уверена во мне и жить спокойно.
— Но бывает ведь так, что любовь уходит, — снова возразила Габи.
— И это бывает, ты права, — согласился я. — Но, во-первых, это не случается мгновенно, за исключением редких случаев, вызванных сильным потрясением — изменой, например. А во-вторых, всегда есть возможность этот процесс остановить. Просто двое должны выяснить, в чём причина умирания любви. Если они оба нормальные, никто из них не стал алкоголиком, например, или наркоманом, или загулял, то продлить любовь можно. Причины охлаждения отношений давно известны — недовольство интимной жизнью. Тут всё понятно: я хочу, а ты не хочешь. Что из этого получается? Если я вместо ответного поцелуя слышу: «Отстань!» или «У меня голова болит!» — как ты думаешь, моя любовь станет сильнее? Видишь, ты смеёшься. А бедняге, которого гонит от себя его любимая, не до смеха. Он сначала страдает, а потом кто-то говорит: «Ах, не хочешь? Найду другую, которая захочет!» Вот тебе и конец любви. А другой даже изменять не будет, но и его любовь зачахнет от постоянных страданий. А можно было в этой ситуации спасти любовь? Можно. Как? Вот ты как думаешь, Габи?
— Ну, я не думала никогда об этом... — задумалась она. — Многие идут к психологу.
— В общем, правильно делают, — согласился я. — Но можно и самим сесть, поговорить откровенно и выяснить, в чём причина этой «головной боли». Если это всё стало слишком обыденным и неинтересным — может, попробовать разнообразить это дело? Не лежать по стойке «смирно», а пошевелиться слегка?
Габи засмеялась:
— Как можно лежать по стойке «смирно», когда занимаешься любовью?
— Вот видишь, солнце моё, у тебя была первая ночь, а ты уже понимаешь, а некоторые пары живут так годами! Я не знаю, у вас так говорят — «лежит как бревно»? Не говорят? Ну, представь: какое удовольствие может это бревно доставить себе и своему супругу?
— Когда ты говоришь, то всё кажется таким понятным и простым! — задумчиво сказала Габи. — И почему люди этого не понимают?
— Они не хотят думать, только и всего! Многим проще «сходить налево»... А так у вас говорят? Это когда муж или жена находят себе любовь на стороне.
— Но ведь это... неправильно, Саш!
— Неправильно! А мы будем жить правильно! Договорились?
— Договорились! И будем всегда разговаривать обо всём!
— А вот это обязательно! Муж и жена должны быть самыми близкими друг другу — даже ближе, чем с родителями. Вот если у тебя какие-то сомнения, проблемы, опасения — ты должна сначала поговорить со мной, а потом, если мы не смогли сами найти решение, спросить у мамы или папы. Но не наоборот! Конечно, в каких-то вопросах у родителей больше опыта и знаний, но иногда этот опыт мешает, особенно если он отрицательный. «Не уступай мужу ни в чём, иначе сядет на шею!» — это как раз из такого опыта.
— Саш, ты такой умный... — протянула Габи.
— Смеёшься, бессовестная!
— Нет, правда! Я вот пытаюсь возразить тебе хоть в чём-то — и не могу! Ты говоришь такие вещи, о которых я никогда не думала, и родители со мной об этом не разговаривали.
— Они, наверное, считали, что ещё слишком рано. Но теперь, думаю, они кое о чём с тобой начнут говорить. Мама уж точно!
— Ты имеешь в виду интимную жизнь? — с чуть заметной улыбкой спросила Габи.
— Да, это первое, о чём мамы разговаривают с дочерьми.
— Она уже говорила. Ещё до тебя — и когда ты появился у меня.
— Правильная мама! Габи, мы с тобой тоже об этой части нашей жизни ещё поговорим подробно и откровенно, но потом. Да, чуть не забыл — так что ты имела в виду, когда говорила, что нужно потерпеть до помолвки?
— Ну, мама тебе говорила, что помолвка в католической церкви практически ничем не отличается от венчания по своему значению. И помолвленные могут жить как муж и жена, не скрывая своих отношений.
— Ты хочешь сказать?.. — я вопросительно посмотрел на неё.
— Да. Ты будешь приходить ко мне не как мой парень, а как муж, и нам не нужно будет делать вид перед родителями, что мы просто сидим на диване, как ты выразился. Это будет как если бы ты переехал к нам жить, и мы — обычные молодожёны.
Мои губы сами расползлись в улыбке:
— Габи, а ты знаешь, мне очень нравится католическая вера! Я всегда мечтал стать католиком, но сам об этом не подозревал!
Габи с подозрением посмотрела на меня. Я состроил самую серьёзную морду лица, какую только смог.
— Саша... — Габи осуждающе покачала головой и хотела что-то сказать, но я её перебил:
— О, а мы уже пришли!
За разговорами мы не заметили, как преодолели путь до Югендпаласа.
— Гутен таг! — приветствовал на входе знакомый охранник.
— Привет, майн фройнд! — пожал я ему руку. — Вольфганг у себя? — перешёл я на английский.
— Да, он вас ждёт с каким-то серьёзным господином у себя.
— Спасибо! Спокойного дежурства!
Мы вошли через главный вход в зал и взяли курс на боковой коридор, ведущий к гримёркам и аппаратной Вольфганга.
— Габи, представляешь, когда-нибудь на стене этого зала появится мемориальная доска: «Здесь впервые вышла на сцену суперзвезда современности Габриэль Хеттвер»! Или тебе больше нравится Габи Либе? А может, Gaby Love? А что — неплохо звучит!
— Болтун! — привычно сказала она, и довольная улыбка преобразила её лицо.
Я коротко постучал в дверь и, услышав приглашение войти, открыл её, пропуская вперёд Габриэль.
Вольфганг организовал в своей довольно большой аппаратной деловой уголок, где стоял круглый столик, четыре кресла вокруг, а на стене висел мини-бар, сквозь стекло которого ярко блестели этикетки на разноцветных бутылках.
Мы обменялись рукопожатиями; Габи достались лобызания руки, и мы расселись вокруг столика.
— Что будете пить? — на правах хозяина спросил Вольфганг. — Фройляйн?
— Мне колу, пожалуйста, — улыбнувшись уголками губ, попросила Габи.
— Александр?
— Пожалуй, то же самое, — кивнул я.
— Не желаете чего-нибудь покрепче? — предложил Вольфганг. — У меня отличный бар, и вот господин Штрауберг презентовал кое-что новенькое в мою коллекцию.
— Нет, спасибо, — отказался я. — Может быть, в другой раз.
— Ок!
Вольфганг плеснул в стакан Штрауберга и себе немного Jameson — моего любимого ирландского виски. Можно было бы, конечно, смочить губы, но я хотел сохранить абсолютную трезвость мышления, а молодое тело, не привыкшее ещё к крепким напиткам, могло слишком сильно среагировать на виски.
— Давайте сразу перейдём к делу, — поставив стакан на столик, начал Штрауберг. — Как я уже говорил вам, мистер Александр, мой хороший друг герр Хеттвер попросил помочь вам с мисс Габриэль записать пластинку на нашей студии. Если говорить откровенно, сначала я отнёсся к этому скептически и посчитал это просто проявлением родственных чувств. Но когда я услышал запись вашего выступления, то сразу понял, что мне абсолютно необходимо услышать вас вживую. А вчерашнее ваше выступление окончательно меня убедило, что я попал на «золотую жилу». Да-да, я давно в этом бизнесе и понимаю, о чём говорю. Более того, я нарушаю законы деловых переговоров, давая вам такую высокую оценку! Мне следует, наоборот, сбивать цену, как говорят мои коллеги, и всячески убеждать вас, что вы ещё молодые, неопытные и должны быть счастливы, что на вас вообще обратили внимание.
Но я не буду кривить душой, потому что впервые встречаю молодых артистов такого уровня. Конечно, вы ещё в начале творческого пути, и вам есть куда расти. В этом меня убедило именно вчерашнее выступление! За такое короткое время — всего за два месяца — у вас значительный прогресс. Особенно у вас, мистер Александр, в исполнительской технике. Ну а ваши новые песни — выше всяческих похвал! Поэтому, завершая это вступление, я готов предложить вам самые лучшие условия контракта, какие только мне удастся согласовать с моими компаньонами.
— Спасибо, мистер Штрауберг! — честно говоря, я не ожидал такой высокой оценки от представителя всемирно известной фирмы.
— А какая это фирма? — спросила Габи.
— О, мисс Габриэль, извините, я думал, мистер Александр сообщил это! — приложил руку к груди бизнесмен. — Я представляю фирму Polydor. Надеюсь, вы слышали о нас?
— Да, я знаю такую фирму, — кивнула Габи. — Дядя часто привозит ваши пластинки.
Мне понравилось, что Габи вела себя совершенно естественно, как будто разговаривала с соседями по дому, и даже прозвучавшее имя всемирно известной фирмы ничуть её не смутило. Давно заметил это отличие европейцев от моих соотечественников — абсолютная свобода в поведении и высказывании своего мнения, никакого подобострастия перед начальниками или авторитетами.
— Очень рад, что вы знакомы с нашей продукцией, и надеюсь, что вскоре вы будете держать в руках свой собственный диск с лейблом Polydor! — добродушно улыбнулся Штрауберг. — Итак, я хотел бы услышать от вас предварительное согласие на сотрудничество, а затем мы обсудим условия и нюансы.
— Что думаешь, Габи? — спросил я её, сидящую рядом.
— Саша, ты знаешь, что я никогда не думала выступать на сцене и до конца не подозревала, что у меня такой голос, — спокойно ответила она. — И если бы не ты, я бы так и пела только в церковном хоре. Поэтому как ты решишь — так и будет. Если я тебе нужна на сцене, я — с тобой.
— Спасибо, солнышко моё, — сказал я по-русски, а повернувшись к Штраубергу, продолжил: — Мы готовы выслушать ваши предложения и как вы вообще собираетесь это осуществить. Вы же знаете, что я простой солдат, и уже то, что я могу вот так свободно выйти за ворота части — сродни чуду.
— Да, я слышал о бедственном положении советских солдат в ГДР, — состроил жалобную мину Штрауберг. — Герр Хеттвер осветил мне ваше положение и проблемы, которые из этого вытекают. Поэтому хочу сразу прояснить ещё один вопрос.
Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Габриэль.
— Если у нас не получится организовать запись вас двоих вместе — согласны ли вы, мисс Габриэль, на выпуск пластинки и гастроли по ФРГ только вас одной?
— Нет! — не задумываясь ни секунды, твёрдо сказала Габи.
— Но, солнышко, не торопись, — снова перешёл я на русский. — Подумай, это ведь такой шанс! Он выпадает раз в жизни! Это ведь не только деньги и слава — это совершенно иная жизнь!
— И что я буду со всем этим делать без тебя? — Габи серьёзно смотрела на меня. — Как ты себе это представляешь, Саша? Ты — тут один, а я — там, одна? Ты сможешь? Я — нет! А если бы тебе предложили ехать одному, без меня, ты бы поехал?
— Габи, зачем ты спрашиваешь? Ты же прекрасно знаешь, что без тебя я не смогу!
— А я, значит, смогу? — в её глазах появилась обида. — Ты считаешь, что все мои слова о том, что я тебя люблю, ничего не значат? Но ты же говорил, что чувствуешь, как сильно я тебя люблю! Ты меня обманывал?
Глаза подозрительно заблестели. Вот это я влип!
— Солнышко, прости, ты неправильно меня поняла, — я лихорадочно пытался найти нужные слова. — Я просто не хотел, чтобы ты когда-нибудь могла пожалеть об упущенном шансе из-за меня!
Я сказал это — и тут же понял, что сделал ещё хуже.
— А ты считаешь, что деньги и слава стоят больше, чем любовь?
Я никогда не видел такого лица у Габи. Столько обиды и боли было в её глазах, что мне стало не по себе.
— Габи, солнце моё, радость моя, прости дурака! — не обращая внимания на Вольфганга и Штрауберга и не думая, как это выглядит со стороны, я обнял Габи и, несколько раз поцеловав глаза, полные слёз, прижал к себе, продолжая говорить какие-то слова.
— Хм, — кашлянул Штрауберг. — Прошу извинить меня, если мои слова невольно послужили причиной вашей размолвки. Я просто был обязан озвучить все имеющиеся варианты.
— Ну солнышко, скажи, что ты не обижаешься! — я даже не обернулся на его слова. Вот сейчас точно было не до него!
— Больше так никогда не говори! — всхлипнув и размазывая слёзы, прошептала Габи.
— Никогда-никогда, Габи! Зуб даю! — вырвалась дурацкая клятва из детства.
— Зачем мне твой зуб? — улыбнулась сквозь слёзы она, и у меня отлегло от сердца. — Тебе без зуба будет некрасиво!
— Ну ты же хотела меня препарировать, вот я и подумал — может, тебе зуб понравится?
— Болтун! — судорожно вздохнула Габи, как вздыхают дети после выплаканной обиды.
— Господи, Габи, как ты меня напугала! Я ведь думал, ты никогда не будешь обижаться на меня ни из-за чего!
— А ты не говори такие гадости — тогда и не буду!
— Всё, Габи, это была моя единственная ошибка. За неё можешь наказать меня как пожелаешь! Даже лишить, например, поцелуев на неделю!
— Ага! А себе я их где возьму? Я потом придумаю что-нибудь другое!
— Договорились! — облегчённо вздохнул я. — Ты пока можешь думать, а я продолжу с этим господином из «Полидора», а то он тоже расстроился.
— Извините нас, мистер Штрауберг, — вернулся я к разговору. — У нас тут возникли некоторые недоразумения. Я неуклюже выразился, а Габриэль неправильно истолковала мои слова. Теперь мы всё уладили. Как вы уже, наверное, поняли, Габриэль не только никуда одна не поедет, но и записываться будет только со мной вместе.
— Я рад, что вы урегулировали недоразумения, — кивнул Штрауберг. — И мне ясна ваша позиция. Тогда мы можем подписать рамочный договор о сотрудничестве, с которым я могу предстать перед советом директоров нашей фирмы, где и будут выработаны конкретные предложения для вас: количество пластинок и размер гонорара. Обычно мы в таких случаях оговариваем и гастроли в поддержку выходящих альбомов групп, но в виду вашего положения, возможно, этот пункт мы исключим. Но попытаемся что-то придумать.
— А что тут можно придумать? — усмехнулся я. — Разве были прецеденты, чтобы служащий советской армии гастролировал где-либо на Западе?
— Конечно нет, — согласился Штрауберг. — Но всё течёт, всё изменяется.
— А если мы придём к заключению контракта, как будет осуществляться запись альбомов? — спросил я. — Как я понял, вы не хотите привлекать к этому моих нынешних коллег из группы?
— Это исключено, — покачал головой Штрауберг. — И не только из-за их низкого уровня мастерства как музыкантов, но и из-за того, что они служат в армии, как и вы. Добиться разрешения для такого количества солдат абсолютно нереально.
— Понятно. Значит, вместо них будут другие? И кто их будет отбирать?
