Даже со сцены я заметил, как заблестели глаза у Маши-старшей.
А Габи? Успевает ли она понимать смысл слов — всё-таки это не повседневный русский?
Но её глаза говорили сами за себя...
«Драгоценная ты моя женщина...»
Почти прошептал я в микрофон и, не дожидаясь реакции зала, спрыгнул со сцены.
Аплодисменты понеслись уже в догонку.
До Габриэль я добраться не успел — жена Громова быстро поднялась со стула и, обняв меня, поцеловала в щёку.
— Саша, какой замечательный романс! Никогда не слышала! Спасибо большое!
От её прикосновения меня ощутимо тряхнуло — в голове промелькнуло что-то тяжёлое и чёрное.
У неё какая-то беда... Но какая?
— Да мне-то особо и не за что! — смутился я. Честно сказать, не ожидал.
— Так без вас я бы никогда и не узнала, что он существует! — Маша промокнула глаза платком. — Романсы — моя слабость! Собираю всё, что могу найти. А вы ещё какие-нибудь знаете? — с надеждой спросила она.
— Ну, могу вспомнить... — неуверенно ответил я.
Конечно, могу. Только надо?
— Классно! — запищала с другого боку вторая Маша. — Мама, ну дай я тоже его поцелую! — дочь постаралась оттереть маму в сторону.
— Тебе ещё рано! — засмеялась мама. — И Габриэль вон смотрит!
— Что, и так тоже рано?! — возмутилась Маша-младшая. — Это же как бы понарошку! Не всамделишный поцелуй!
И умудрилась-таки мазнуть губами по моей щеке.
— Габи, а ты не будешь, что ли, благодарить? — притворно обиделся я. — Смотри, сейчас целая очередь будет, а ты сидишь!
— А я потом, по-настоящему! — засмеялась Габи.
— Ну тебе прям, как имениннику сегодня достаётся! — усмехнулся Громов и протянул руку. — Спасибо, действительно хорошая песня!
— Саша, я у нас при штабе дивизии организовала Клуб любителей русского романса, — начала Маша-старшая, не остывшая ещё от восторга. — Вы не могли бы как-нибудь прийти к нам и спеть что-нибудь?
— Вот прям и не знаю, — задумчиво сказал я. — У меня работа, семья, дети... будут.
Маша опешила, но тут же до неё дошло, и она засмеялась.
— Вы ещё и весёлый собеседник! Так можно рассчитывать на вас?
Блин, тут и так стараешься выкроить любую минуту, придумать уважительную причину, чтобы добежать до Габи, а меня в поющие скоморохи тащат!
— Вы можете приходить с Габриэль! — правильно истолковав мою нерешительность, тут же предложила Маша. — Может, ей интересно будет познакомиться с русской музыкой.
С музыкой её познакомить я и сам могу — с перерывами на другие интересные и приятные занятия, а у вас там ещё не известно, какое «опчество» собирается. Насмотрелся я на жён военных!
— Да кто ж её в расположение штаба дивизии пустит? — ухмыльнулся я. — Она же разузнает все военные тайны — и что тогда будет с нашей обороноспособностью?
— Не хотите, да? — опечалилась Маша.
Я посмотрел на Громова. Ну хоть ты помоги, полковник, скажи: «Никак низяяяя, потому что — низяяяя!»
— Александр прав насчёт Габриэль, — наконец сказал слово полковник. — Ему самому и то нужен пропуск. Ну, если ему выписать возможность есть, то чем я объясню присутствие иностранного гражданина на режимном объекте?
— Да ну вас! Понапридумывали сами себе страшилок и играют в войнушку, как пацаны! — махнула на мужа рукой Маша. — Вместо того чтобы настоящим делом заниматься!
По всему было видно, что пикировка на эту тему у них не первая. Мне стало даже как-то неловко. Причиной-то стал я. Габи, слушавшая до этого молча, взяла меня за руку и посмотрела, словно говоря: «А может, можно что-то придумать?» А я, в свою очередь, ответил ей тоже взглядом: «Ну ты же знаешь, почему я не хочу туда идти?» — «Знаю». — «И что делать?»
— А может, можно иногда собираться здесь? — предложила Габи. — Хотя бы тогда, когда Сашик... ой, Саша будет петь?
— Как ты его называешь? — улыбнулся Громов. — Никогда не слышал!
— А это идея! — обрадовалась Маша. — Нам такой большой зал не нужен, но уверена, у Павла Васильевича найдётся помещение. Саша, вам же туда аппаратура не нужна?
— Да какая аппаратура? Одной гитары хватит!
— Значит, вы согласны? — глаза Маши загорелись надеждой.
Вот всегда у меня были проблемы с отказом. Иногда, в ущерб себе и собственным делам, соглашался на просьбы даже не очень знакомых людей.
— Ну, можно будет попеть с часик, например, перед танцами, — пожал я плечами.
— А не согласился бы среди недели приходить? — со значением посмотрел на меня Громов. — Я бы этот вопрос с твоими командирами решил.
Вот это другой разговор! Вот можем же, когда хотим! А вслух сказал:
— Вы абсолютно правы, Степан Афанасьевич, совмещать с танцами и трудно, и, я бы сказал, даже кощунственно! Какие-то танцульки и тонкая лирика романса!
Громов, уже знакомый с моей манерой, засмеялся сразу, а до Маши не сразу дошло.
— А ты будешь со мной приходить? — тихо спросил я Габи, пока они смеялись.
— Конечно! Куда ж я без тебя? — спокойно ответила она.
— Габи, как хорошо ты выучила русский язык! — восхитился я. — Вот всегда так говори!
Она прыснула и легонько стукнула меня по руке.
— Я всё считаю и предъявлю тебе счёт! — возмутился я. — Не расплатишься!
— Думаешь, мне нечем? — прищурилась Габи.
— Сдаюсь, ты победила! — повесил я голову.
— С женщинами лучше не спорить, — с улыбкой сказал Громов.
Он что, всё слышал?! Вот же чекистская привычка!
— Вот тут я с вами абсолютно согласен, Степан Афанасьевич! Безнадёжное это дело. И вредное. Для здоровья! — согласился я. — У них же под рукой всегда сковородки, чугунки, колюще-режущие предметы всякие. Это не считая других штук, которыми они наносят душевные и сердечные раны!
— И что, много Габриэль нанесла тебе сердечных ран? — улыбнулся Громов.
— Эх, Степан Афанасьевич, не знаете вы её! — махнул я рукой. — Она на раны не разменивается! Забрала всё сердце целиком, не спрашивая! Вон посмотрите на неё — улыбается довольная!
А Габи и правда смотрела на меня с такой улыбкой, что я порой дышать забывал! Я когда-нибудь привыкну к этому взгляду?
— Так ты что ли инвалид? — подала голос Маша-младшая.
Это она столько молчала?! Уж не заболела ли?
— Инвалид бессердечный, — согласился я. — Вот только когда мы вместе, она даёт попользоваться — тогда я жизнеспособен. А в остальное время...
— Болтун! — тихонько засмеялась Габи.
— Видите, ещё и обзывается!
— Так, мужчины, дамам пора припудрить носики, да, девчата? — сказала Маша-старшая, вставая из-за стола. — А то сейчас начнётся второе отделение, и чувствую, что я буду много танцевать. Уж очень музыка хорошая! Пойдём!
И вся девчачья часть нашего стола отправилась в дамскую комнату.
— Степан Афанасьевич, не подумайте, что лезу не в своё дело из простого любопытства, но можно личный вопрос? — дождавшись, когда девушки отошли от стола, обратился я к Громову.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Никак не привыкну к твоим резким поворотам! Только что вроде говоришь пустые слова и дурачишься — и вдруг прямо сама серьёзность. Ну, спрашивай, если считаешь, что тебе это нужно.
— Это скорее нужно вам, Степан Афанасьевич. Мне так кажется. Но пока утверждать не могу. Если ответите — тогда буду знать точно.
— Опять ты со своими заумными рассуждениями? — усмехнулся Громов.
— Ну я же не Линда, не могу за секунду понять, что к чему. Кстати, как она? Передавайте ей привет!
— Что ей сделается? Гулять только хочет, редко мы с ней выбираемся. Так давай, не тяни.
— Я насчёт Маши, вашей жены. — Я сделал паузу, следя за его реакцией. Точно, что-то есть! — Мне кажется, она чувствует себя несчастной, хотя старается этого не показывать и пытается даже веселиться. Она ведь не любит подобные мероприятия?
Громов молча смотрел на меня.
— Саша, я не готов обсуждать это с тобой, — ровным голосом ответил он после долгого молчания.
— Степан Афанасьевич, я ведь сказал, что это не простое любопытство. Неужели вы думаете, что у меня не хватило бы мозгов, чтобы не бередить рану? Я ведь не глупый пацан, ничего не понимающий в жизни. Да, мы ещё не до конца знаем друг друга, но мне кажется, кое-какие события должны были вас в чём-то убедить. Или не убедили?
И снова молчание.
— Хорошо, не хотите — не надо. Я мог бы вам помочь, но если вы решаете так... Только я тогда сам спрошу у вашей жены. Да-да, не смотрите на меня такими глазами! Спрошу! Потому что это в первую очередь касается её, а вас уже — во вторую. И она имеет право решать за себя! Я бы мог вам вообще ничего не говорить и выяснить всё сам, но посчитал, что с друзьями так не поступают. Извините, если это наглость с моей стороны считать себя вашим другом. Но мне почему-то так показалось... Пойду, пожалуй, тоже схожу... носик припудрить.
Я поднялся, но Громов удержал меня:
— Извини, Александр. Сядь. Ты неправильно понял моё нежелание об этом говорить. Мы с Машей вообще ни с кем об этом никогда не говорили. Не считая специалистов. Ты, конечно, понял, что Маша — метеор, как ты её назвал, только моя дочь. Её мать погибла, когда ей было только несколько месяцев. И Маша вырастила её как свою дочь, и у них прекрасные отношения. Тут никаких проблем нет. Но жена очень хочет собственных детей. Такого желания я не видел ни у одной женщины. Она просто бредит этим. Быть матерью — её призвание. Поэтому и Машку она обожает, и та это чувствует. Но ей одной Маши мало, а своих детей она иметь не может. Мы ходили по всем врачам, к каким только можно было попасть, и все только разводят руками: у вас обоих всё в абсолютном порядке, и в чём причина — неизвестно. А Маша не может с этим смириться, хотя прошло столько лет.
Громов замолчал.
— А вы давно вместе? — выждав немного, спросил я.
— Практически со дня смерти моей первой жены.
И, видя моё удивление, пояснил: — Мы стали жить вместе, потому что за грудным ребёнком нужен был уход, и Маша была просто как нянька. А так как жить ей было негде, то она поселилась у меня в отдельной комнате. Поженились мы гораздо позже.
— А как погибла ваша жена?
— Это было в Венгрии. Пятьдесят шестой год. Мы служили в одной части...
— А Маша как там оказалась?
— Она работала в советском посольстве машинисткой, а потом начались известные события, и моя жена погибла на её глазах. Маша уже из рук мёртвой Лизы — это имя жены — взяла трёхмесячную Машу и разыскала меня.
Видно было, что Громову тяжело было это вспоминать, поэтому я поспешил закончить расспросы:
— Спасибо, Степан Афанасьевич, что поверили мне и извините, что невольно причинил вам боль. Надеюсь, это было не напрасно.
— Ты о чём, Саша? — Громов смотрел на меня с удивлением.
— Я вам потом всё объясню, а то вон наши девчата возвращаются.
— Ну что, мальчики, соскучились за нами? — улыбаясь от уха до уха, осведомилась Маша-метеор. Мы с Громовым покатились со смеху! Какая же она молодец — так вовремя ляпнула это! Не знаю, как бы мы объясняли свои, ну очень серьёзные физиономии.
— Ох, Маша, ремень по тебе плачет! — покачала головой Маша-мама, но глаза при этом у неё смеялись.
— Эээ, телесные наказания отменили давно! — погрозила пальцем дочь.
— И напрасно! Некоторым индивидуумам они совершенно необходимы! — возразила мама.
— Вот индивидуумов пусть и порят, а девочек — нельзя! Скажи, Саш?
— Совершенно с тобой согласен, девочка-метеор! — серьёзно кивнул я головой. — Девочек нужно холить и лелеять!
— Вот! Ты будешь холить! — наставила палец девчонка на отца. — А ты — лелеять! — повернулась она к матери. — А потом будете меняться!
— Я, с позволения общества, тоже сбегаю в места, куда не зарастёт народная тропа! — неожиданно для себя самого сказал я в рифму. Я что ли и правда становлюсь поэтом?
Уже у самого выхода из зала меня остановил возглас:
— Саша!
Я обернулся, шаря глазами по лицам людей, сидящих за столиками. Кто ещё может меня тут знать?
— Здесь! — поднял руку один из трёх мужчин, сидящих у самой стены.
Антон? А кто это с ним? И Вольфганг?! Третий был мне незнаком.
— А ты чего не на своём посту? — спросил я, подойдя.
— Да я на минутку спустился, в перерыв, — ответил он. — Тут с тобой хотят поговорить. Вольфганга ты знаешь, а это его какой-то компаньон.
— Hi! — поприветствовал меня, вставая и протягивая руку, Вольфганг. — Познакомься, это господин Штрауберг, мой хороший друг и компаньон.
Господин? Не товарищ?
Штрауберг тоже привстал и пожал мне руку.
— Nice to meet you!
— У тебя есть сейчас время для разговора? — спросил Вольфганг.
— Всего несколько минут, Вольфганг, — ответил я. — Нам пора начинать второе отделение.
— Извини, — встрял Антон. — Тогда я побежал. Нужно новую бобину заправить. Я пишу всё подряд — потом будем отбирать.
— Господин Штрауберг — представитель звукозаписывающей компании «Полидор». Думаю, ты знаешь такую? — продолжил Вольфганг, как только Антон убежал. — Он специально приехал послушать вас, когда услышал ваш магнитоальбом ещё в ФРГ. Ну и я дал ему послушать полную запись вашего выступления в «Югендпалас». Ему очень понравилось. Он попросил меня организовать возможность послушать вас вживую, и Антон провёл нас в зал, даже нашёл столик.
— Так вы слушаете с самого начала? — уточнил я.
— Да. Мы опоздали только на одну инструментальную композицию, как сказал нам Антон, — кивнул Вольфганг. — Все остальные песни мы слышали. Вы стали играть ещё лучше! Это удивительно!
— Да, я не ожидал такого уровня исполнения от неизвестной группы, тем более состоящей из солдат! — вступил в разговор представитель «Полидора». — Конечно, не у всех он достаточно высок. Ваш бас-гитарист — явный новичок. Ударник и оба гитариста довольно среднего ресторанного уровня. Клавишник уже получше, но ему ещё далеко до профессионала. Ваш уровень как гитариста очень хорош, к тому же вы играете и на других инструментах явно лучше любого другого члена группы. Вокал фройляйн Габриэль восхитителен! Как и ваш!
— Спасибо, господин Штрауберг, за такую оценку, — искренне поблагодарил я. — Но мне почему-то кажется, что вы не из простого любопытства пришли нас послушать.
— Вам правильно кажется! — улыбнулся Штрауберг. — Я занимаюсь поисками новых имён и групп, уровень которых позволяет выпустить хотя бы пробные синглы или даже альбомы. И когда я услышал от моего давнего друга, господина Арнольда Хеттвера, о вас и послушал запись концерта, сразу решил, что вы стоите того, чтобы приехать из Западной Германии и познакомиться с вами лично.
— Только познакомиться? — уточнил я.
— Конечно же, нет! Я думаю, мы можем рискнуть выпустить альбом с вашими песнями. Понимаю, что сейчас у вас нет времени обсуждать это предложение, поэтому готов встретиться, когда вам будет удобно.
Я задумался. Предложение — неожиданное и намного раньше того, на что я рассчитывал. Но поговорить необходимо — хотя бы чтобы знать, как это всё бывает.
— Хорошо, — решил я. — Завтра мы играем здесь же, в ресторане, и я мог бы часов в пять встретиться с вами. Только где?
— Можно у Вольфганга, в «Югендпалас», — у него там есть собственный кабинет, где нам никто не помешает.
— Да, меня устраивает, — согласился я.
— Только, господин Александр, пока о нашем разговоре лучше не ставить в известность остальных членов вашей группы, — попросил Штрауберг. — Разве что фройляйн Габриэль. По её кандидатуре вопросов нет. Как и по вашей, разумеется.
Ага, вон в чём дело!
— Хорошо, тогда до завтра! — поднялся я. — Извините, просто сейчас ни секунды нет.
А Габи? Успевает ли она понимать смысл слов — всё-таки это не повседневный русский?
Но её глаза говорили сами за себя...
«Драгоценная ты моя женщина...»
Почти прошептал я в микрофон и, не дожидаясь реакции зала, спрыгнул со сцены.
Аплодисменты понеслись уже в догонку.
До Габриэль я добраться не успел — жена Громова быстро поднялась со стула и, обняв меня, поцеловала в щёку.
— Саша, какой замечательный романс! Никогда не слышала! Спасибо большое!
От её прикосновения меня ощутимо тряхнуло — в голове промелькнуло что-то тяжёлое и чёрное.
У неё какая-то беда... Но какая?
— Да мне-то особо и не за что! — смутился я. Честно сказать, не ожидал.
— Так без вас я бы никогда и не узнала, что он существует! — Маша промокнула глаза платком. — Романсы — моя слабость! Собираю всё, что могу найти. А вы ещё какие-нибудь знаете? — с надеждой спросила она.
— Ну, могу вспомнить... — неуверенно ответил я.
Конечно, могу. Только надо?
— Классно! — запищала с другого боку вторая Маша. — Мама, ну дай я тоже его поцелую! — дочь постаралась оттереть маму в сторону.
— Тебе ещё рано! — засмеялась мама. — И Габриэль вон смотрит!
— Что, и так тоже рано?! — возмутилась Маша-младшая. — Это же как бы понарошку! Не всамделишный поцелуй!
И умудрилась-таки мазнуть губами по моей щеке.
— Габи, а ты не будешь, что ли, благодарить? — притворно обиделся я. — Смотри, сейчас целая очередь будет, а ты сидишь!
— А я потом, по-настоящему! — засмеялась Габи.
— Ну тебе прям, как имениннику сегодня достаётся! — усмехнулся Громов и протянул руку. — Спасибо, действительно хорошая песня!
— Саша, я у нас при штабе дивизии организовала Клуб любителей русского романса, — начала Маша-старшая, не остывшая ещё от восторга. — Вы не могли бы как-нибудь прийти к нам и спеть что-нибудь?
— Вот прям и не знаю, — задумчиво сказал я. — У меня работа, семья, дети... будут.
Маша опешила, но тут же до неё дошло, и она засмеялась.
— Вы ещё и весёлый собеседник! Так можно рассчитывать на вас?
Блин, тут и так стараешься выкроить любую минуту, придумать уважительную причину, чтобы добежать до Габи, а меня в поющие скоморохи тащат!
— Вы можете приходить с Габриэль! — правильно истолковав мою нерешительность, тут же предложила Маша. — Может, ей интересно будет познакомиться с русской музыкой.
С музыкой её познакомить я и сам могу — с перерывами на другие интересные и приятные занятия, а у вас там ещё не известно, какое «опчество» собирается. Насмотрелся я на жён военных!
— Да кто ж её в расположение штаба дивизии пустит? — ухмыльнулся я. — Она же разузнает все военные тайны — и что тогда будет с нашей обороноспособностью?
— Не хотите, да? — опечалилась Маша.
Я посмотрел на Громова. Ну хоть ты помоги, полковник, скажи: «Никак низяяяя, потому что — низяяяя!»
— Александр прав насчёт Габриэль, — наконец сказал слово полковник. — Ему самому и то нужен пропуск. Ну, если ему выписать возможность есть, то чем я объясню присутствие иностранного гражданина на режимном объекте?
— Да ну вас! Понапридумывали сами себе страшилок и играют в войнушку, как пацаны! — махнула на мужа рукой Маша. — Вместо того чтобы настоящим делом заниматься!
По всему было видно, что пикировка на эту тему у них не первая. Мне стало даже как-то неловко. Причиной-то стал я. Габи, слушавшая до этого молча, взяла меня за руку и посмотрела, словно говоря: «А может, можно что-то придумать?» А я, в свою очередь, ответил ей тоже взглядом: «Ну ты же знаешь, почему я не хочу туда идти?» — «Знаю». — «И что делать?»
— А может, можно иногда собираться здесь? — предложила Габи. — Хотя бы тогда, когда Сашик... ой, Саша будет петь?
— Как ты его называешь? — улыбнулся Громов. — Никогда не слышал!
— А это идея! — обрадовалась Маша. — Нам такой большой зал не нужен, но уверена, у Павла Васильевича найдётся помещение. Саша, вам же туда аппаратура не нужна?
— Да какая аппаратура? Одной гитары хватит!
— Значит, вы согласны? — глаза Маши загорелись надеждой.
Вот всегда у меня были проблемы с отказом. Иногда, в ущерб себе и собственным делам, соглашался на просьбы даже не очень знакомых людей.
— Ну, можно будет попеть с часик, например, перед танцами, — пожал я плечами.
— А не согласился бы среди недели приходить? — со значением посмотрел на меня Громов. — Я бы этот вопрос с твоими командирами решил.
Вот это другой разговор! Вот можем же, когда хотим! А вслух сказал:
— Вы абсолютно правы, Степан Афанасьевич, совмещать с танцами и трудно, и, я бы сказал, даже кощунственно! Какие-то танцульки и тонкая лирика романса!
Громов, уже знакомый с моей манерой, засмеялся сразу, а до Маши не сразу дошло.
— А ты будешь со мной приходить? — тихо спросил я Габи, пока они смеялись.
— Конечно! Куда ж я без тебя? — спокойно ответила она.
— Габи, как хорошо ты выучила русский язык! — восхитился я. — Вот всегда так говори!
Она прыснула и легонько стукнула меня по руке.
— Я всё считаю и предъявлю тебе счёт! — возмутился я. — Не расплатишься!
— Думаешь, мне нечем? — прищурилась Габи.
— Сдаюсь, ты победила! — повесил я голову.
— С женщинами лучше не спорить, — с улыбкой сказал Громов.
Он что, всё слышал?! Вот же чекистская привычка!
— Вот тут я с вами абсолютно согласен, Степан Афанасьевич! Безнадёжное это дело. И вредное. Для здоровья! — согласился я. — У них же под рукой всегда сковородки, чугунки, колюще-режущие предметы всякие. Это не считая других штук, которыми они наносят душевные и сердечные раны!
— И что, много Габриэль нанесла тебе сердечных ран? — улыбнулся Громов.
— Эх, Степан Афанасьевич, не знаете вы её! — махнул я рукой. — Она на раны не разменивается! Забрала всё сердце целиком, не спрашивая! Вон посмотрите на неё — улыбается довольная!
А Габи и правда смотрела на меня с такой улыбкой, что я порой дышать забывал! Я когда-нибудь привыкну к этому взгляду?
— Так ты что ли инвалид? — подала голос Маша-младшая.
Это она столько молчала?! Уж не заболела ли?
— Инвалид бессердечный, — согласился я. — Вот только когда мы вместе, она даёт попользоваться — тогда я жизнеспособен. А в остальное время...
— Болтун! — тихонько засмеялась Габи.
— Видите, ещё и обзывается!
— Так, мужчины, дамам пора припудрить носики, да, девчата? — сказала Маша-старшая, вставая из-за стола. — А то сейчас начнётся второе отделение, и чувствую, что я буду много танцевать. Уж очень музыка хорошая! Пойдём!
И вся девчачья часть нашего стола отправилась в дамскую комнату.
— Степан Афанасьевич, не подумайте, что лезу не в своё дело из простого любопытства, но можно личный вопрос? — дождавшись, когда девушки отошли от стола, обратился я к Громову.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Никак не привыкну к твоим резким поворотам! Только что вроде говоришь пустые слова и дурачишься — и вдруг прямо сама серьёзность. Ну, спрашивай, если считаешь, что тебе это нужно.
— Это скорее нужно вам, Степан Афанасьевич. Мне так кажется. Но пока утверждать не могу. Если ответите — тогда буду знать точно.
— Опять ты со своими заумными рассуждениями? — усмехнулся Громов.
— Ну я же не Линда, не могу за секунду понять, что к чему. Кстати, как она? Передавайте ей привет!
— Что ей сделается? Гулять только хочет, редко мы с ней выбираемся. Так давай, не тяни.
— Я насчёт Маши, вашей жены. — Я сделал паузу, следя за его реакцией. Точно, что-то есть! — Мне кажется, она чувствует себя несчастной, хотя старается этого не показывать и пытается даже веселиться. Она ведь не любит подобные мероприятия?
Громов молча смотрел на меня.
— Саша, я не готов обсуждать это с тобой, — ровным голосом ответил он после долгого молчания.
— Степан Афанасьевич, я ведь сказал, что это не простое любопытство. Неужели вы думаете, что у меня не хватило бы мозгов, чтобы не бередить рану? Я ведь не глупый пацан, ничего не понимающий в жизни. Да, мы ещё не до конца знаем друг друга, но мне кажется, кое-какие события должны были вас в чём-то убедить. Или не убедили?
И снова молчание.
— Хорошо, не хотите — не надо. Я мог бы вам помочь, но если вы решаете так... Только я тогда сам спрошу у вашей жены. Да-да, не смотрите на меня такими глазами! Спрошу! Потому что это в первую очередь касается её, а вас уже — во вторую. И она имеет право решать за себя! Я бы мог вам вообще ничего не говорить и выяснить всё сам, но посчитал, что с друзьями так не поступают. Извините, если это наглость с моей стороны считать себя вашим другом. Но мне почему-то так показалось... Пойду, пожалуй, тоже схожу... носик припудрить.
Я поднялся, но Громов удержал меня:
— Извини, Александр. Сядь. Ты неправильно понял моё нежелание об этом говорить. Мы с Машей вообще ни с кем об этом никогда не говорили. Не считая специалистов. Ты, конечно, понял, что Маша — метеор, как ты её назвал, только моя дочь. Её мать погибла, когда ей было только несколько месяцев. И Маша вырастила её как свою дочь, и у них прекрасные отношения. Тут никаких проблем нет. Но жена очень хочет собственных детей. Такого желания я не видел ни у одной женщины. Она просто бредит этим. Быть матерью — её призвание. Поэтому и Машку она обожает, и та это чувствует. Но ей одной Маши мало, а своих детей она иметь не может. Мы ходили по всем врачам, к каким только можно было попасть, и все только разводят руками: у вас обоих всё в абсолютном порядке, и в чём причина — неизвестно. А Маша не может с этим смириться, хотя прошло столько лет.
Громов замолчал.
— А вы давно вместе? — выждав немного, спросил я.
— Практически со дня смерти моей первой жены.
И, видя моё удивление, пояснил: — Мы стали жить вместе, потому что за грудным ребёнком нужен был уход, и Маша была просто как нянька. А так как жить ей было негде, то она поселилась у меня в отдельной комнате. Поженились мы гораздо позже.
— А как погибла ваша жена?
— Это было в Венгрии. Пятьдесят шестой год. Мы служили в одной части...
— А Маша как там оказалась?
— Она работала в советском посольстве машинисткой, а потом начались известные события, и моя жена погибла на её глазах. Маша уже из рук мёртвой Лизы — это имя жены — взяла трёхмесячную Машу и разыскала меня.
Видно было, что Громову тяжело было это вспоминать, поэтому я поспешил закончить расспросы:
— Спасибо, Степан Афанасьевич, что поверили мне и извините, что невольно причинил вам боль. Надеюсь, это было не напрасно.
— Ты о чём, Саша? — Громов смотрел на меня с удивлением.
— Я вам потом всё объясню, а то вон наши девчата возвращаются.
— Ну что, мальчики, соскучились за нами? — улыбаясь от уха до уха, осведомилась Маша-метеор. Мы с Громовым покатились со смеху! Какая же она молодец — так вовремя ляпнула это! Не знаю, как бы мы объясняли свои, ну очень серьёзные физиономии.
— Ох, Маша, ремень по тебе плачет! — покачала головой Маша-мама, но глаза при этом у неё смеялись.
— Эээ, телесные наказания отменили давно! — погрозила пальцем дочь.
— И напрасно! Некоторым индивидуумам они совершенно необходимы! — возразила мама.
— Вот индивидуумов пусть и порят, а девочек — нельзя! Скажи, Саш?
— Совершенно с тобой согласен, девочка-метеор! — серьёзно кивнул я головой. — Девочек нужно холить и лелеять!
— Вот! Ты будешь холить! — наставила палец девчонка на отца. — А ты — лелеять! — повернулась она к матери. — А потом будете меняться!
— Я, с позволения общества, тоже сбегаю в места, куда не зарастёт народная тропа! — неожиданно для себя самого сказал я в рифму. Я что ли и правда становлюсь поэтом?
Прода от 02.06.2026, 14:55
Уже у самого выхода из зала меня остановил возглас:
— Саша!
Я обернулся, шаря глазами по лицам людей, сидящих за столиками. Кто ещё может меня тут знать?
— Здесь! — поднял руку один из трёх мужчин, сидящих у самой стены.
Антон? А кто это с ним? И Вольфганг?! Третий был мне незнаком.
— А ты чего не на своём посту? — спросил я, подойдя.
— Да я на минутку спустился, в перерыв, — ответил он. — Тут с тобой хотят поговорить. Вольфганга ты знаешь, а это его какой-то компаньон.
— Hi! — поприветствовал меня, вставая и протягивая руку, Вольфганг. — Познакомься, это господин Штрауберг, мой хороший друг и компаньон.
Господин? Не товарищ?
Штрауберг тоже привстал и пожал мне руку.
— Nice to meet you!
— У тебя есть сейчас время для разговора? — спросил Вольфганг.
— Всего несколько минут, Вольфганг, — ответил я. — Нам пора начинать второе отделение.
— Извини, — встрял Антон. — Тогда я побежал. Нужно новую бобину заправить. Я пишу всё подряд — потом будем отбирать.
— Господин Штрауберг — представитель звукозаписывающей компании «Полидор». Думаю, ты знаешь такую? — продолжил Вольфганг, как только Антон убежал. — Он специально приехал послушать вас, когда услышал ваш магнитоальбом ещё в ФРГ. Ну и я дал ему послушать полную запись вашего выступления в «Югендпалас». Ему очень понравилось. Он попросил меня организовать возможность послушать вас вживую, и Антон провёл нас в зал, даже нашёл столик.
— Так вы слушаете с самого начала? — уточнил я.
— Да. Мы опоздали только на одну инструментальную композицию, как сказал нам Антон, — кивнул Вольфганг. — Все остальные песни мы слышали. Вы стали играть ещё лучше! Это удивительно!
— Да, я не ожидал такого уровня исполнения от неизвестной группы, тем более состоящей из солдат! — вступил в разговор представитель «Полидора». — Конечно, не у всех он достаточно высок. Ваш бас-гитарист — явный новичок. Ударник и оба гитариста довольно среднего ресторанного уровня. Клавишник уже получше, но ему ещё далеко до профессионала. Ваш уровень как гитариста очень хорош, к тому же вы играете и на других инструментах явно лучше любого другого члена группы. Вокал фройляйн Габриэль восхитителен! Как и ваш!
— Спасибо, господин Штрауберг, за такую оценку, — искренне поблагодарил я. — Но мне почему-то кажется, что вы не из простого любопытства пришли нас послушать.
— Вам правильно кажется! — улыбнулся Штрауберг. — Я занимаюсь поисками новых имён и групп, уровень которых позволяет выпустить хотя бы пробные синглы или даже альбомы. И когда я услышал от моего давнего друга, господина Арнольда Хеттвера, о вас и послушал запись концерта, сразу решил, что вы стоите того, чтобы приехать из Западной Германии и познакомиться с вами лично.
— Только познакомиться? — уточнил я.
— Конечно же, нет! Я думаю, мы можем рискнуть выпустить альбом с вашими песнями. Понимаю, что сейчас у вас нет времени обсуждать это предложение, поэтому готов встретиться, когда вам будет удобно.
Я задумался. Предложение — неожиданное и намного раньше того, на что я рассчитывал. Но поговорить необходимо — хотя бы чтобы знать, как это всё бывает.
— Хорошо, — решил я. — Завтра мы играем здесь же, в ресторане, и я мог бы часов в пять встретиться с вами. Только где?
— Можно у Вольфганга, в «Югендпалас», — у него там есть собственный кабинет, где нам никто не помешает.
— Да, меня устраивает, — согласился я.
— Только, господин Александр, пока о нашем разговоре лучше не ставить в известность остальных членов вашей группы, — попросил Штрауберг. — Разве что фройляйн Габриэль. По её кандидатуре вопросов нет. Как и по вашей, разумеется.
Ага, вон в чём дело!
— Хорошо, тогда до завтра! — поднялся я. — Извините, просто сейчас ни секунды нет.
