— Дико звучит, да? — не дождавшись ответа, спросил я. — А вот носителям, я бы даже сказал — несунам «прогрессивных идей» коммунистического будущего это не кажется чем-то противоестественным. Уничтожить миллионы человеческих жизней ради счастья — вполне нормальная вещь.
Да, пока не забыл. По Гийому. Под Бонном, в городке Ломар, на улице Ам Райтхоф, 32, он приобрёл домик. В гараже, в стене оборудован тайник. Там Гийом держит свои самые ценные материалы, которые пока не пускает в ход. Именно там хранится компромат на Вилли Брандта. Если его вытащить на свет, поднимется такой скандал, что канцлер будет вынужден уйти в отставку. Я вам уже об этом говорил. Думаю, что этими материалами Гийом будет шантажировать канцлера, чтобы выторговать себе освобождение или обмен. Документы эти нужно изъять так, чтобы о их существовании знало минимальное количество сотрудников. Лучше всего — поезжайте сами. В крайнем случае, возьмите надёжного помощника, но и его лучше не посвящать в детали. Да что я вас учу! Эти вещи вы знаете лучше меня.
— Да, это ценная информация. И ты прав — мне самому нужно будет ехать за компроматом.
— И передайте канцлеру: пусть будет осторожнее, скажем так, в выборе способа досуга. Думаю, он поймёт.
— Ну, если даже я понимаю, что ты имеешь в виду, то уж он точно поймёт! — усмехнулся Арнольд. — Что у тебя ещё есть для меня?
— Я могу дать вам краткую сводку мировых событий, которые произойдут в ближайшие месяцы. Есть прогноз и на годы, но тут есть нюанс. Вы же понимаете, что, используя мою информацию и не допуская свершения каких-либо нежелательных событий сегодня, мы исключаем возможность осуществления некоторых в будущем? Самый наглядный пример — арест Гийома. Не случись этого, канцлер ушёл бы в отставку, и вместо него стал бы Гельмут Шмидт, который изменил бы политику Германии. Но теперь этого не произойдёт, а значит, и многие другие события тоже.
— Постой! — по лицу Арнольда было видно, что он ухватил какую-то мысль и боится её упустить. — Так ты не получаешь информацию о будущих событиях? — медленно проговорил он, продолжая думать. — Она есть у тебя уже сейчас, но если изменить или отменить какую-то её часть, то ты не будешь знать, что в итоге получится?
Да, не даром Арнольд Хеттвер считался лучшим аналитиком БНД! Как я ни старался отвлечь его, он ухватил суть.
— Откуда у тебя информация о будущем? — внимательно глядя на меня, спросил он. — Ты новый Нострадамус?
— Нострадамус? — теперь задумался я. — А вы знаете, очень может быть, что Нострадамус знал о будущем всё очень подробно, но потому и зашифровал свои предсказания, чтобы их можно было понять только тогда, когда события уже произошли. Если бы люди знали их заранее, они могли бы их предотвратить. Только зачем это было ему нужно? Да, я знаю будущее, но я как раз и хочу его изменить, потому что оно ужасно.
— Всё так плохо? — тихо спросил Арнольд.
— Третья мировая. С применением ядерного оружия.
— О, Господи! — Арнольд побледнел. — И как скоро?
— У нас есть ещё время, я уверен! — твёрдо сказал я. — Но нужны совместные усилия многих людей — всех главных политиков мира.
— Откуда у тебя знания о будущем? — повторил Арнольд. Видно, он всё ещё питал надежду. — Всегда ведь есть вероятность получения неверной информации.
— Конечно, — согласно кивнул я. — Только эту информацию я ни от кого не получал. Я сам из этого будущего.
До весеннего женского праздника оставалось меньше двух недель. Никаких указаний ни от какого начальства нам не поступало — ни от полкового, ни от дивизионного, и даже начальник ГДО молчал. Но я-то знал: не устроить праздник для женщин было бы немыслимым делом. Женщины такого бы не простили, а это грозило серьёзным подрывом боеготовности всей Группы советских войск в Германии. Поэтому, не дожидаясь аврала, я готовил репертуар.
Так как это снова, скорее всего, будет концерт с танцами, нужно было подобрать такие песни, чтобы под них можно было и потанцевать, и было что послушать. В принципе, после выступлений на подобных мероприятиях — в Югендпалас и в том же ГДО на Новый год — у нас уже скопился приличный запас таких песен. Но мне скучно было играть одно и то же. Хотелось новизны!
Появление в нашем составе Юры Богдановича повышало уровень. Теперь я мог спокойно оставить клавишные на Юру, а сам добавил в группу сразу несколько инструментов: флейту, саксофон, аккордеон — ну и брал гитару. Прежде всего, я хотел написать побольше новых песен для Габриэль, потому что видел, как ей нравится петь, да и просто хотелось сделать подарок любимой.
Памятуя, что ей больше всего нравятся лирические композиции, где её талант и вокальные возможности раскрываются максимально, я решил добавить к «Зимнему сну» песни в том же ключе: «Свет в твоём окне», «Я тебя не придумала», «Иногда», «Позови меня с собой». К тому же во всех этих песнях были строчки прямо о нас с ней — а значит, исполнять их она будет с особым чувством. И не ошибся!
В первый же день, когда я наиграл их ей дома, она радостно запищала, повисла у меня на шее — и я получил большую порцию вкусняшек в виде поцелуев и объятий. Запела она их с первого раза, что неудивительно: песни в моём времени писались для Алсу, голос у которой даже с натяжкой не назовёшь выдающимся. Для Габи это были как уроки сольфеджио во втором классе музыкальной школы.
Поэтому, подумав ещё, я решил попробовать что-то посерьёзнее — и для исполнения, и для восприятия. Чтобы мурашки по коже... Выбор пал на песню «Любовь, похожая на сон». Даже в девяностых и в последующие годы она пользовалась неизменным успехом, а сейчас, в начале семидесятых, когда советскую эстраду без слёз слушать было невозможно, — это будет просто бомба! Единственное, я никак не мог решить, в каком варианте её сделать. Можно было просто отдать её Габи, а можно было исполнить самому, слегка переделав текст под мужской вариант. И ещё один вариант — сделать песню в виде диалога: первый куплет поёт девушка, а во втором парень отвечает. Так и не остановившись ни на одном, я написал канонический текст для девушки и отправился к Габи.
Парням пока песню не показывал. Сначала нужно было убедиться, что Габи сможет на экстриме исполнить самые верхние ноты. Можно, конечно, было петь припев спокойно, без надрыва, но тогда пропадала изюминка.
— Солнышко, — без предисловий начал я, усевшись в комнате Габриэль за пианино, — есть ещё одна песня. Там очень хорошие слова, но мелодия довольно трудная. Вот послушай.
Я стал играть мелодию, а Габриэль, глядя в листок со словами, тихонько напевала, пробуя песню «на вкус». Когда я проиграл вступление, куплет и припев и хотел уже остановиться, чтобы узнать её мнение, она запела.
С первых же слов у меня побежали знакомые мурашки! Или это я всегда так реагирую на её голос? Но как только голос Габи набрал мощь в припеве, стало ясно, что ни о каком дуэте мечтать не приходится — на фоне этого чарующего, наполненного эмоциями голоса мой, даже значительно улучшенный за последнее время уроками с Василь Иванычем, звучал бы, скажем так, бледновато и просто испортил бы впечатление.
Затих последний звук. Я молча смотрел на Габи.
— Что? — не выдержала она первой. — Тебе не нравится?
— Габи, я просто перебираю в памяти все русские слова и не могу найти подходящих! — ответил я, беря её за руки и усаживая к себе на колени. — Вот ты мне скажи, как тебе удавалось столько лет скрывать такой голос? У меня просто нет слов! Нет, правда! Я думал, что уже знаю твои возможности, но ты меня постоянно поражаешь!
— Ты меня немного запутал, — наморщила лоб Габриэль. — Скажи просто: тебе нравится или нет?
— Да как ты можешь сомневаться? — начал было я снова, но вовремя остановился и просто сказал: — Мне очень-очень-очень нравится! Так понятно? Ты просто чудо!
И хотел просто чмокнуть её в губы, но она обхватила мою голову руками — и… всё поплыло перед глазами.
— Да, солнце моё, пение — не единственное твоё достоинство, — переведя дух, сказал я, глядя в её сияющие глаза. — Целуешься ты ничуть не хуже!
И тут же увидел лукавые искорки в этих большущих глазищах.
— Так, стоп! Не будем продолжать эту тему! — взмолился я.
— Ага, испугался! — радостно воскликнула Габи. — Но, когда-нибудь я до тебя доберусь!
Где-то за неделю до 8 Марта дирижёр, войдя в студию своей обычной стремительной походкой и найдя глазами Виталия, коротко оповестил:
— В ГДО привезли инструменты и аппаратуру, которую вы просили у полковника Громова. Немцы не знали, для кого она конкретно, поэтому доставили туда. После обеда пойдём вместе смотреть.
У всех участников группы лица стали шире, чем длиннее — от улыбок! Дообеденные репетиции и сам обед мы провели, как на иголках, а весь путь до ГДО едва сдерживались, чтобы не подгонять дирижёра, идущего и так очень быстро на своих длинных ногах. Если бы не он — уверен, мы бы припустили бегом!
Павел Васильевич уже ждал нас.
— Ну, поздравляю вас! Не каждый день такие подарки перепадают, — сказал он после обмена приветствиями. — Но вы заслужили их. Пойдёмте в зал. Я распорядился всё сразу отнести туда — уверен, вы захотите попробовать.
Мы толпой повалили за ним.
Каждый усилитель и акустическая колонка имели собственный контейнер для перевозки с удобными ручками. Отдельно лежали инструменты. Я сначала схватил было футляр с саксофоном, но тут меня привлёк слегка потёртый кофр для гитары с характерной надписью на боку, от которой у меня забилось сердце.
«Не может быть!» — прошептал я, откладывая саксофон в сторону.
— Это тоже нам? — ещё не веря такому счастью, спросил я.
— Всё, что на сцене, — ваше! — ответил начальник ГДО. — А что, какие-то проблемы? А, ты об этом! — увидел он у меня в руках кофр с гитарой. — Я тоже удивился, что не новая. На немцев не похоже. Но, насколько хватило моего немецкого, — это передала таможня. Они там изъяли незадекларированные товары и эту гитару. Сказали: «Может, вам сгодится?» Что, не подойдёт?
— Да вы что, Павел Васильевич?! — я от радости забыл о субординации, о чём сразу же напомнили мне нахмуренные брови дирижёра. — Да я с ней спать буду! Это же Гибсон!
И, не обращая больше внимания на ничего не понявших присутствующих, я осторожно открыл кофр. Внутри лежал золотой Gibson Les Paul — такой же, как у Гарри Мура.
«А ведь он только начинает свою карьеру, его ещё мало кто знает», — мелькнуло в голове.
— Что, правда хороший инструмент? — заинтересовался Чихрадзе.
— На мой вкус, это сейчас лучшая гитара в мире, — поглаживая гриф, сказал я.
— А ты откуда это знаешь, Любимов? — удивился дирижёр.
Блин, опять палюсь!
— Да я слышал по радио о ней, ещё на гражданке, — выдал я первое, что пришло в голову.
— Тут они ещё передали какие-то коробочки, — показал начальник ГДО. — Сказали, что это какие-то детали к ней.
Я быстро подошёл к Сидоренко, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы дирижёра.
Я уже понял, что за «коробочки» немецкие таможенники изъяли у безымянного бедолаги. Да, это была пара педалей для создания эффектов. Повезло, так повезло! О такой гитаре я пока даже не мечтал, откладывая планы по её добыче на будущее, а тут — вот она, сама меня нашла! Я невольно покосился на небеса:
«Спасибо от души!»
Парни между тем разбирали свои «подарки».
Серёга, с застывшей на лице улыбкой маньяка, споро монтировал ударную установку — наконец-то постучит на полной! Виталий подключал свою гитару к новенькому усилителю Lay Selection, смирившись с тем, что я сразу заграбастал себе Гибсон.
Юра Богданович любовно погладил новенький орган гэдээровской фирмы Vermona ET6-2 с двумя клавиатурами. Не «Хаммонд», конечно, но лучшее, на что можно было рассчитывать в нашем положении.
Подвигав целым рядом ползунков и пощёлкав клавишами, Юра добился сочного, мощного звучания.
— Ну, Юра, теперь ты — король сцены! — хлопнул я его по плечу.
Юра рассеянно улыбнулся, весь поглощённый изучением инструмента.
— Посмотри саксофон, — напомнил дирижёр.
А точно — совсем забыл от радости! А для дирижёра духового оркестра он был важнее всех этих гитар.
Сакс оказался гэдээровской фирмы Huller. Не фирменный, конечно, но очень и очень достойный инструмент! Совершенно новёхонький — или, как любил говорить Вася Онопко, «на нём мухи ещё не любились»!
Я закинул на шею шнурок, прицепил к нему саксофон и заиграл The Shadow of Your Smile, выбрав тональность пониже, чтобы послушать, как звучат низа. Даже «не раздутый» сакс порадовал сочным звуком. «Мясо!» — как говорили музыканты. По глазам дирижёра я понял, что он оценил инструмент. Второй куплет я сыграл на октаву выше, и Чихрадзе одобрительно поджал губы.
— Теперь у тебя есть собственный инструмент, — сказал он, когда я закончил. — А то Слатвинский всегда переживает, когда ты берёшь его личный на выезд.
— Я бы тоже переживал, если бы отдал две зарплаты в валюте, — согласился я, упаковывая сакс в футляр. Мне не терпелось попробовать Гибсон.
Усилители уже были подключены, и зал наполнился привычными звуками настройки.
Бережно достав мой (!) Гибсон из футляра, я перекинул ремень через плечо, воткнул шнур и тронул струны. Божественный звук!
— Юра, дай «ми»! — попросил я, начиная настройку гитары.
Быстренько настроив и взяв несколько аккордов, я попробовал педали. Так, «квакушка» есть, дисторшн — тоже. А больше мне пока и не надо. Выкрутив громкость посильнее и пробежавшись по струнам, я без перехода врезал Parisienne Walkways Гарри Мура.
В пустом зале звук Гибсона поставил дыбом волосы на моих руках. Парни сразу перестали настраиваться и зачарованно слушали. Первым сориентировался Юра и, определившись с гармонией, дал мне звуковой фон. Тут же застучал Сергей на барабанах, последним присоединился Жека на басу, подсматривая аккорды у Юры на органе. Петь я не стал, чтобы совсем не шокировать публику, а, сыграв пару раз куплет и припев, кивком предложил Юре соло. Юра, как всегда, только сосредоточенно кивнул и заиграл — сначала копируя мою мелодию, а потом, импровизируя, полез в свои, так мне знакомые музыкальные дебри.
Последний звук растаял где-то под потолком зала.
— Это что было, Любимов? — первым обрёл голос Чихрадзе. — Я не слышал, чтобы вы это исполняли.
Ха! Как будто остальное слышал! Насколько помню, дирижёр никогда особо не следил за репертуаром группы и качеством его исполнения. То ли ему было абсолютно всё равно, что мы там играем на «танцульках» — не жалуется никто и ладно! — то ли его вообще ничего, кроме классики и маршей, не интересовало.
— Да это так, — ответил я неопределённо. — Эта гитара сама играет, ей главное — не мешать!
И, как бы невзначай, сыграл несколько первых тактов из Still Got the Blues.
— Видите, тут главное звук, даже если мелодия совсем простая!
Чихрадзе молча смотрел на меня — пытается понять, дурачусь ли я. Я ответил честным взглядом.
— Павел Васильевич, на 8 Марта в ГДО будет праздник? — отвёл он наконец от меня взгляд, повернувшись к начальнику клуба.
— Ну а как же! — полковник даже удивился такому вопросу. — А вы разве не в курсе? Не готовитесь?
Капитан слегка скривился.
— Да они всегда готовы! — ответил он, снова глянув на меня. — Как видите...
— Ну, вы всё-таки проконтролируйте, пожалуйста, товарищ капитан, — нажимая на звание, сказал полковник.
Да, пока не забыл. По Гийому. Под Бонном, в городке Ломар, на улице Ам Райтхоф, 32, он приобрёл домик. В гараже, в стене оборудован тайник. Там Гийом держит свои самые ценные материалы, которые пока не пускает в ход. Именно там хранится компромат на Вилли Брандта. Если его вытащить на свет, поднимется такой скандал, что канцлер будет вынужден уйти в отставку. Я вам уже об этом говорил. Думаю, что этими материалами Гийом будет шантажировать канцлера, чтобы выторговать себе освобождение или обмен. Документы эти нужно изъять так, чтобы о их существовании знало минимальное количество сотрудников. Лучше всего — поезжайте сами. В крайнем случае, возьмите надёжного помощника, но и его лучше не посвящать в детали. Да что я вас учу! Эти вещи вы знаете лучше меня.
— Да, это ценная информация. И ты прав — мне самому нужно будет ехать за компроматом.
— И передайте канцлеру: пусть будет осторожнее, скажем так, в выборе способа досуга. Думаю, он поймёт.
— Ну, если даже я понимаю, что ты имеешь в виду, то уж он точно поймёт! — усмехнулся Арнольд. — Что у тебя ещё есть для меня?
— Я могу дать вам краткую сводку мировых событий, которые произойдут в ближайшие месяцы. Есть прогноз и на годы, но тут есть нюанс. Вы же понимаете, что, используя мою информацию и не допуская свершения каких-либо нежелательных событий сегодня, мы исключаем возможность осуществления некоторых в будущем? Самый наглядный пример — арест Гийома. Не случись этого, канцлер ушёл бы в отставку, и вместо него стал бы Гельмут Шмидт, который изменил бы политику Германии. Но теперь этого не произойдёт, а значит, и многие другие события тоже.
— Постой! — по лицу Арнольда было видно, что он ухватил какую-то мысль и боится её упустить. — Так ты не получаешь информацию о будущих событиях? — медленно проговорил он, продолжая думать. — Она есть у тебя уже сейчас, но если изменить или отменить какую-то её часть, то ты не будешь знать, что в итоге получится?
Да, не даром Арнольд Хеттвер считался лучшим аналитиком БНД! Как я ни старался отвлечь его, он ухватил суть.
— Откуда у тебя информация о будущем? — внимательно глядя на меня, спросил он. — Ты новый Нострадамус?
— Нострадамус? — теперь задумался я. — А вы знаете, очень может быть, что Нострадамус знал о будущем всё очень подробно, но потому и зашифровал свои предсказания, чтобы их можно было понять только тогда, когда события уже произошли. Если бы люди знали их заранее, они могли бы их предотвратить. Только зачем это было ему нужно? Да, я знаю будущее, но я как раз и хочу его изменить, потому что оно ужасно.
— Всё так плохо? — тихо спросил Арнольд.
— Третья мировая. С применением ядерного оружия.
— О, Господи! — Арнольд побледнел. — И как скоро?
— У нас есть ещё время, я уверен! — твёрдо сказал я. — Но нужны совместные усилия многих людей — всех главных политиков мира.
— Откуда у тебя знания о будущем? — повторил Арнольд. Видно, он всё ещё питал надежду. — Всегда ведь есть вероятность получения неверной информации.
— Конечно, — согласно кивнул я. — Только эту информацию я ни от кого не получал. Я сам из этого будущего.
*********
До весеннего женского праздника оставалось меньше двух недель. Никаких указаний ни от какого начальства нам не поступало — ни от полкового, ни от дивизионного, и даже начальник ГДО молчал. Но я-то знал: не устроить праздник для женщин было бы немыслимым делом. Женщины такого бы не простили, а это грозило серьёзным подрывом боеготовности всей Группы советских войск в Германии. Поэтому, не дожидаясь аврала, я готовил репертуар.
Так как это снова, скорее всего, будет концерт с танцами, нужно было подобрать такие песни, чтобы под них можно было и потанцевать, и было что послушать. В принципе, после выступлений на подобных мероприятиях — в Югендпалас и в том же ГДО на Новый год — у нас уже скопился приличный запас таких песен. Но мне скучно было играть одно и то же. Хотелось новизны!
Появление в нашем составе Юры Богдановича повышало уровень. Теперь я мог спокойно оставить клавишные на Юру, а сам добавил в группу сразу несколько инструментов: флейту, саксофон, аккордеон — ну и брал гитару. Прежде всего, я хотел написать побольше новых песен для Габриэль, потому что видел, как ей нравится петь, да и просто хотелось сделать подарок любимой.
Памятуя, что ей больше всего нравятся лирические композиции, где её талант и вокальные возможности раскрываются максимально, я решил добавить к «Зимнему сну» песни в том же ключе: «Свет в твоём окне», «Я тебя не придумала», «Иногда», «Позови меня с собой». К тому же во всех этих песнях были строчки прямо о нас с ней — а значит, исполнять их она будет с особым чувством. И не ошибся!
В первый же день, когда я наиграл их ей дома, она радостно запищала, повисла у меня на шее — и я получил большую порцию вкусняшек в виде поцелуев и объятий. Запела она их с первого раза, что неудивительно: песни в моём времени писались для Алсу, голос у которой даже с натяжкой не назовёшь выдающимся. Для Габи это были как уроки сольфеджио во втором классе музыкальной школы.
Поэтому, подумав ещё, я решил попробовать что-то посерьёзнее — и для исполнения, и для восприятия. Чтобы мурашки по коже... Выбор пал на песню «Любовь, похожая на сон». Даже в девяностых и в последующие годы она пользовалась неизменным успехом, а сейчас, в начале семидесятых, когда советскую эстраду без слёз слушать было невозможно, — это будет просто бомба! Единственное, я никак не мог решить, в каком варианте её сделать. Можно было просто отдать её Габи, а можно было исполнить самому, слегка переделав текст под мужской вариант. И ещё один вариант — сделать песню в виде диалога: первый куплет поёт девушка, а во втором парень отвечает. Так и не остановившись ни на одном, я написал канонический текст для девушки и отправился к Габи.
Парням пока песню не показывал. Сначала нужно было убедиться, что Габи сможет на экстриме исполнить самые верхние ноты. Можно, конечно, было петь припев спокойно, без надрыва, но тогда пропадала изюминка.
— Солнышко, — без предисловий начал я, усевшись в комнате Габриэль за пианино, — есть ещё одна песня. Там очень хорошие слова, но мелодия довольно трудная. Вот послушай.
Я стал играть мелодию, а Габриэль, глядя в листок со словами, тихонько напевала, пробуя песню «на вкус». Когда я проиграл вступление, куплет и припев и хотел уже остановиться, чтобы узнать её мнение, она запела.
С первых же слов у меня побежали знакомые мурашки! Или это я всегда так реагирую на её голос? Но как только голос Габи набрал мощь в припеве, стало ясно, что ни о каком дуэте мечтать не приходится — на фоне этого чарующего, наполненного эмоциями голоса мой, даже значительно улучшенный за последнее время уроками с Василь Иванычем, звучал бы, скажем так, бледновато и просто испортил бы впечатление.
Затих последний звук. Я молча смотрел на Габи.
— Что? — не выдержала она первой. — Тебе не нравится?
— Габи, я просто перебираю в памяти все русские слова и не могу найти подходящих! — ответил я, беря её за руки и усаживая к себе на колени. — Вот ты мне скажи, как тебе удавалось столько лет скрывать такой голос? У меня просто нет слов! Нет, правда! Я думал, что уже знаю твои возможности, но ты меня постоянно поражаешь!
— Ты меня немного запутал, — наморщила лоб Габриэль. — Скажи просто: тебе нравится или нет?
— Да как ты можешь сомневаться? — начал было я снова, но вовремя остановился и просто сказал: — Мне очень-очень-очень нравится! Так понятно? Ты просто чудо!
И хотел просто чмокнуть её в губы, но она обхватила мою голову руками — и… всё поплыло перед глазами.
— Да, солнце моё, пение — не единственное твоё достоинство, — переведя дух, сказал я, глядя в её сияющие глаза. — Целуешься ты ничуть не хуже!
И тут же увидел лукавые искорки в этих большущих глазищах.
— Так, стоп! Не будем продолжать эту тему! — взмолился я.
— Ага, испугался! — радостно воскликнула Габи. — Но, когда-нибудь я до тебя доберусь!
Прода от 30.05.2026, 11:29
Глава 19
Где-то за неделю до 8 Марта дирижёр, войдя в студию своей обычной стремительной походкой и найдя глазами Виталия, коротко оповестил:
— В ГДО привезли инструменты и аппаратуру, которую вы просили у полковника Громова. Немцы не знали, для кого она конкретно, поэтому доставили туда. После обеда пойдём вместе смотреть.
У всех участников группы лица стали шире, чем длиннее — от улыбок! Дообеденные репетиции и сам обед мы провели, как на иголках, а весь путь до ГДО едва сдерживались, чтобы не подгонять дирижёра, идущего и так очень быстро на своих длинных ногах. Если бы не он — уверен, мы бы припустили бегом!
Павел Васильевич уже ждал нас.
— Ну, поздравляю вас! Не каждый день такие подарки перепадают, — сказал он после обмена приветствиями. — Но вы заслужили их. Пойдёмте в зал. Я распорядился всё сразу отнести туда — уверен, вы захотите попробовать.
Мы толпой повалили за ним.
Каждый усилитель и акустическая колонка имели собственный контейнер для перевозки с удобными ручками. Отдельно лежали инструменты. Я сначала схватил было футляр с саксофоном, но тут меня привлёк слегка потёртый кофр для гитары с характерной надписью на боку, от которой у меня забилось сердце.
«Не может быть!» — прошептал я, откладывая саксофон в сторону.
— Это тоже нам? — ещё не веря такому счастью, спросил я.
— Всё, что на сцене, — ваше! — ответил начальник ГДО. — А что, какие-то проблемы? А, ты об этом! — увидел он у меня в руках кофр с гитарой. — Я тоже удивился, что не новая. На немцев не похоже. Но, насколько хватило моего немецкого, — это передала таможня. Они там изъяли незадекларированные товары и эту гитару. Сказали: «Может, вам сгодится?» Что, не подойдёт?
— Да вы что, Павел Васильевич?! — я от радости забыл о субординации, о чём сразу же напомнили мне нахмуренные брови дирижёра. — Да я с ней спать буду! Это же Гибсон!
И, не обращая больше внимания на ничего не понявших присутствующих, я осторожно открыл кофр. Внутри лежал золотой Gibson Les Paul — такой же, как у Гарри Мура.
«А ведь он только начинает свою карьеру, его ещё мало кто знает», — мелькнуло в голове.
— Что, правда хороший инструмент? — заинтересовался Чихрадзе.
— На мой вкус, это сейчас лучшая гитара в мире, — поглаживая гриф, сказал я.
— А ты откуда это знаешь, Любимов? — удивился дирижёр.
Блин, опять палюсь!
— Да я слышал по радио о ней, ещё на гражданке, — выдал я первое, что пришло в голову.
— Тут они ещё передали какие-то коробочки, — показал начальник ГДО. — Сказали, что это какие-то детали к ней.
Я быстро подошёл к Сидоренко, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы дирижёра.
Я уже понял, что за «коробочки» немецкие таможенники изъяли у безымянного бедолаги. Да, это была пара педалей для создания эффектов. Повезло, так повезло! О такой гитаре я пока даже не мечтал, откладывая планы по её добыче на будущее, а тут — вот она, сама меня нашла! Я невольно покосился на небеса:
«Спасибо от души!»
Парни между тем разбирали свои «подарки».
Серёга, с застывшей на лице улыбкой маньяка, споро монтировал ударную установку — наконец-то постучит на полной! Виталий подключал свою гитару к новенькому усилителю Lay Selection, смирившись с тем, что я сразу заграбастал себе Гибсон.
Юра Богданович любовно погладил новенький орган гэдээровской фирмы Vermona ET6-2 с двумя клавиатурами. Не «Хаммонд», конечно, но лучшее, на что можно было рассчитывать в нашем положении.
Подвигав целым рядом ползунков и пощёлкав клавишами, Юра добился сочного, мощного звучания.
— Ну, Юра, теперь ты — король сцены! — хлопнул я его по плечу.
Юра рассеянно улыбнулся, весь поглощённый изучением инструмента.
— Посмотри саксофон, — напомнил дирижёр.
А точно — совсем забыл от радости! А для дирижёра духового оркестра он был важнее всех этих гитар.
Сакс оказался гэдээровской фирмы Huller. Не фирменный, конечно, но очень и очень достойный инструмент! Совершенно новёхонький — или, как любил говорить Вася Онопко, «на нём мухи ещё не любились»!
Я закинул на шею шнурок, прицепил к нему саксофон и заиграл The Shadow of Your Smile, выбрав тональность пониже, чтобы послушать, как звучат низа. Даже «не раздутый» сакс порадовал сочным звуком. «Мясо!» — как говорили музыканты. По глазам дирижёра я понял, что он оценил инструмент. Второй куплет я сыграл на октаву выше, и Чихрадзе одобрительно поджал губы.
— Теперь у тебя есть собственный инструмент, — сказал он, когда я закончил. — А то Слатвинский всегда переживает, когда ты берёшь его личный на выезд.
— Я бы тоже переживал, если бы отдал две зарплаты в валюте, — согласился я, упаковывая сакс в футляр. Мне не терпелось попробовать Гибсон.
Усилители уже были подключены, и зал наполнился привычными звуками настройки.
Бережно достав мой (!) Гибсон из футляра, я перекинул ремень через плечо, воткнул шнур и тронул струны. Божественный звук!
— Юра, дай «ми»! — попросил я, начиная настройку гитары.
Быстренько настроив и взяв несколько аккордов, я попробовал педали. Так, «квакушка» есть, дисторшн — тоже. А больше мне пока и не надо. Выкрутив громкость посильнее и пробежавшись по струнам, я без перехода врезал Parisienne Walkways Гарри Мура.
В пустом зале звук Гибсона поставил дыбом волосы на моих руках. Парни сразу перестали настраиваться и зачарованно слушали. Первым сориентировался Юра и, определившись с гармонией, дал мне звуковой фон. Тут же застучал Сергей на барабанах, последним присоединился Жека на басу, подсматривая аккорды у Юры на органе. Петь я не стал, чтобы совсем не шокировать публику, а, сыграв пару раз куплет и припев, кивком предложил Юре соло. Юра, как всегда, только сосредоточенно кивнул и заиграл — сначала копируя мою мелодию, а потом, импровизируя, полез в свои, так мне знакомые музыкальные дебри.
Последний звук растаял где-то под потолком зала.
— Это что было, Любимов? — первым обрёл голос Чихрадзе. — Я не слышал, чтобы вы это исполняли.
Ха! Как будто остальное слышал! Насколько помню, дирижёр никогда особо не следил за репертуаром группы и качеством его исполнения. То ли ему было абсолютно всё равно, что мы там играем на «танцульках» — не жалуется никто и ладно! — то ли его вообще ничего, кроме классики и маршей, не интересовало.
— Да это так, — ответил я неопределённо. — Эта гитара сама играет, ей главное — не мешать!
И, как бы невзначай, сыграл несколько первых тактов из Still Got the Blues.
— Видите, тут главное звук, даже если мелодия совсем простая!
Чихрадзе молча смотрел на меня — пытается понять, дурачусь ли я. Я ответил честным взглядом.
— Павел Васильевич, на 8 Марта в ГДО будет праздник? — отвёл он наконец от меня взгляд, повернувшись к начальнику клуба.
— Ну а как же! — полковник даже удивился такому вопросу. — А вы разве не в курсе? Не готовитесь?
Капитан слегка скривился.
— Да они всегда готовы! — ответил он, снова глянув на меня. — Как видите...
— Ну, вы всё-таки проконтролируйте, пожалуйста, товарищ капитан, — нажимая на звание, сказал полковник.
