Сажусь обратно за стол. Беру телефон. Хочу написать. Хоть что-то. «Ну?», «Ответь», «Я жду».
Но не пишу. Потому что если он боится, то давить сейчас нельзя. Он сбежит. Окончательно.
Нужно ждать. Просто ждать.
— Ненавижу ждать, — бормочу я в трубку.
День тянется бесконечно. Совещания, звонки, переговоры. Всё мимо. Я как робот. Улыбаюсь, говорю правильные слова, киваю в нужных местах.
А внутри — пустота и ожидание.
Телефон проверяю каждые пять минут. Молчит.
Вечером еду домой. Снова пробки. Снова радио. Снова обычный вечер.
Для всех. Кроме меня.
Дома тишина. Квартира кажется огромной и пустой.
Бросаю сумку. Скидываю туфли. Падаю на диван.
Телефон в руке. Смотрю на экран.
Ничего.
— Ну, блин сколько можно? — шепчу я. — Двое суток уже прошло. Двое!
Может, набрать? Просто позвонить? Спросить: «Ты читал? Что думаешь?»
Нет. Нельзя. Он должен сам. Если захочет.
«А если не хочет?»
Тогда... тогда придётся принять. И жить дальше. Как-то.
Ложусь на диван. Закрываю глаза. Устала. Так устала от всего этого.
От войны. От ожидания. От боли.
— Макар, — шепчу я в пустоту. — Ответь мне. Ну, пожалуйста.
Но он не отвечает.
Молчит.
И это молчание убивает. Медленно, но верно.
Убивает нас обоих.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
День, который перевернёт всё, начинается с того, что я просыпаюсь от настойчивой, почти агрессивной вибрации телефона на прикроватной тумбочке. Экран светится в полумраке спальни, как проклятый маяк в густом тумане, пронзая темноту своим холодным светом. Номер незнакомый — набор цифр, который не вызывает никаких ассоциаций, — но что-то внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Сердце пропускает удар. Я знаю, кто это. Чувствую каждой своей клеточкой. Даже не глядя на экран. Я уже чувствую. Это она.
— Алло? — мой голос хриплый ото сна, с налётом утренней слабости, но я сразу настороже, каждый нерв напряжён до предела.
— Кира, дорогая. — Голос Евы льётся из динамика, сладкий и тягучий, как отравленный мёд, как яд, замаскированный под комплимент. — Давно не виделись. Как же я скучала по нашим... разговорам.
Я резко, почти судорожно сажусь на кровати. Одеяло соскальзывает с плеч, холодный утренний воздух безжалостно обжигает кожу, покрывая её мурашками. В голове мгновенно проносится целая тысяча вариантов, сотни сценариев, почему она звонит именно сейчас, именно мне, именно в этот час. Ни один сценарий не хороший. Ни единого.
— Что тебе нужно, Ева? — я выплёвываю её имя, как что-то горькое и противное.
— О, не так быстро, дорогуша. Куда ты так спешить? — Она смеётся, и этот звук... господи, этот звук напоминает скрежет ножа по стеклу, визгливый и пронзительный, заставляющий внутренности скручиваться. — У меня есть для тебя предложение. Очень интересное предложение. И для твоего дорогого Макара тоже. Представь себе!
Мой желудок болезненно сжимается, кислота подступает к горлу. Макар. Его имя, произнесённое её языком, звучит как удар током. Как предательство. Как напоминание обо всём, что я пыталась забыть.
— Говори, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Встретимся. Лично. Тет-а-тет. — Её голос становится ещё более театральным, чувствуется, как она наслаждается каждым сказанным словом. — У меня есть кое-какой компромат на вас обоих. Очень пикантный, должна признать. Довольно разрушительный для ваших безупречных репутаций. — Пауза, рассчитанная на взрывной эффект, мучительная и долгая. — Обнародую всё до последней детали, если не получу то, что хочу. И поверь, я получу.
Я сжимаю телефон так яростно, так отчаянно, что костяшки пальцев белеют, а суставы болезненно хрустят. Компромат. На нас обоих. На меня и на него. Значит, она копала. Значит, она рылась в нашем прошлом, как крыса в помойке. Значит, она знает. О боже, она знает.
— Что ты хочешь? — мой голос дрожит — не от страха, а от ярости, которая бурлит внутри, грозя вырваться наружу, как раскалённая лава из жерла вулкана.
— Деньги, милая. — Её голос становится твёрже, жёстче, лишается всякой игривости. Это голос расчётливой суки, которая точно знает свою цену. — Много денег. Очень много. И публичные, унизительные извинения от вас обоих. Перед камерами. Перед всем миром.
Я закрываю глаза, пытаясь совладать с эмоциями, которые грозят захлестнуть меня. Деньги. Извинения. Она хочет не просто получить выгоду — она хочет унизить нас. Раздавить. Растоптать. Особенно меня. Да, особенно меня.
— Сколько? — голос звучит глухо, как будто доносится издалека.
— Десять миллионов. С каждого. — Она произносит эту астрономическую сумму так легко, так непринуждённо, будто речь идёт о чаевых официанту. — И публичное признание вашей вины. На пресс-конференции. В прямом эфире. Со слезами раскаяния — это будет особенно трогательно.
Я смеюсь. Коротко, резко, истерично. Это не смех — это звук, который вырывается из горла помимо воли, когда понимаешь, что попала в идеально расставленную ловушку. Когда понимаешь, что тебя поймали, как глупую мышь.
— Ты серьёзно? Ты что блин действительно серьёзно? — я задыхаюсь от абсурдности ситуации.
— Абсолютно серьёзно, дорогая. — Её тон становится ледяным, безжалостным, как арктический ветер. — У тебя до завтра, есть ровно двадцать четыре часа, чтобы решить. Подумать. Посоветоваться со своим адвокатом. Поплакать в подушку. Иначе всё, абсолютно всё увидит свет. Я позабочусь об этом лично.
Она вешает трубку. Просто так. Без прощания. Я остаюсь с телефоном у уха, слушая длинные, монотонные гудки, которые звучат как похоронный звон. Руки дрожат. Не от страха, а от чистой, белой ярости, которая пульсирует в висках. Эта сука, эта жалкая, мстительная сука думает, что может манипулировать мной. Мной и Макаром. Думает, что может нас купить, сломать, заставить преклонить колени.
Я встаю на подгибающихся ногах, натягиваю шёлковый халат дрожащими руками. Иду на кухню механически, как робот, включаю кофеварку. Автоматические, бессмысленные движения. Но мозг работает на пределе возможностей, прокручивая варианты, анализируя угрозы. Компромат. Что она могла найти? Откуда? Наши старые ссоры? Ядовитые переписки в три часа ночи? Или что-то гораздо более серьёзное? Что-то, что может разрушить всё?
Кофе медленно льётся в чашку, чёрный и горячий, как мои мысли, как сейчас моя душа. Я беру телефон скользкими от пота пальцами, прокручиваю контакты с замершим сердцем. Макар. Его имя горит на экране, как клеймо, как обвинение, как незаживающая рана.
Нажимаю на кнопку вызова. Сердце бьётся так громко, так отчаянно, что кажется, сейчас вырвется из груди и упадёт на пол. Один гудок. Два. Три. Каждый звук — как вечность.
— Алло? — Его голос. Настороженный, осторожный. Но мягче, чем я помню. Или мне так хочется верить?
— Макар. — Я сглатываю застрявший в горле комок. — Это Кира.
Тишина. Оглушительная, звенящая тишина. Я представляю, как он сейчас хмурится, как его тёмные, пронзительные глаза сужаются в недоверии, как он пытается понять, не сон ли это.
— Что случилось? — его голос напряжён, но в нём слышится беспокойство.
— Ева. — Я делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь успокоиться. — Она звонила. Только что. У неё есть компромат на нас обоих. И она не шутит.
Пауза. Долгая, мучительная. Слышно, как он дышит — тяжело, прерывисто, как я.
— Что она хочет? — голос становится жёстче, профессиональнее.
— Деньги. Десять миллионов. С каждого. — Я почти выплёвываю эти циничные слова. — И публичные извинения. Перед всем миром. Как провинившиеся школьники.
Он смеётся. Коротко, без капли радости, с горечью. Этот смех звучит почти как мой.
— Конечно. Ева всегда была предсказуема в своей жадности. — В его голосе сквозит презрение. — И в своей мелочности.
— Она не блефует, Макар. — Я сжимаю чашку так отчаянно, что горячий кофе чуть не проливается на пол, обжигая пальцы. — У неё что-то есть. Что-то реальное. Серьёзное. Я слышала это в её голосе.
— Хорошо. — Его голос становится холодным, деловым, собранным — таким, каким я его помню на переговорах. — Где встречаемся?
— Нейтральная территория. — Я думаю быстро, лихорадочно перебирая варианты. — Офис знакомого юриста. Он не связан ни с тобой, ни со мной. Никаких личных интересов. Через час. Можешь успеть?
— Я буду там. — Коротко, чётко, без лишних слов.
Он вешает трубку. Я остаюсь с гудками в ухе и мыслями, которые крутятся в голове, как безумный торнадо, разрушая всё на своём пути.
Я одеваюсь быстро, на автопилоте, но тщательно: строгие чёрные брюки, идеально отглаженная белая рубашка, пиджак, который сидит как вторая кожа. Как броня. Как щит против всего мира. Волосы собираю в тугой, почти болезненный хвост — ни одного выбившегося локона. Никакой слабости. Никаких эмоций на лице. Только сталь. Только лёд.
В машине включаю музыку — громко, оглушительно громко, чтобы не слышать собственных мыслей, которые кричат и требуют внимания. Город мелькает за окном — серый, безликий, равнодушный к моей драме. Я еду на войну. Но сегодня враг не Макар. Нет. Сегодня враг — Ева. Наш общий враг.
Офис юриста — небольшое, неприметное здание в самом центре города, затерянное между старинными зданиями. Я паркуюсь дрожащими руками, выхожу из машины. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет приближающимся дождём и бедой. Поднимаюсь по лестнице, каблуки стучат громко, отчётливо. Как бой барабана перед казнью. Как отсчёт последних минут.
Юрист, Михаил, уже ждёт меня в холле. Он знает, что дело серьёзное, смертельно серьёзное — его обычно спокойное лицо напряжено, брови сдвинуты.
— Кира. — Он кивает сдержанно, профессионально. — Всё готово. Переговорная свободна.
— Спасибо, Миша. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую.
Я захожу в переговорную комнату. Макар уже там. Конечно, он уже здесь — он всегда был пунктуален до абсурда. Он стоит у большого окна, руки глубоко в карманах дорогих брюк, спина прямая, плечи напряжены. Холодный свет падает на его лицо, беспощадно подчёркивая резкие, точёные черты, тени под глазами. Он выглядит усталым. Измотанным. Но человечным.
Он оборачивается, когда слышит мои шаги. Наши глаза встречаются. И время останавливается. Боже. Господи. Как же я скучала по этим глазам. По этому взгляду, который видит меня насквозь.
— Привет, — говорю я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть момент.
— Привет, Кира. — Его голос низкий, глубокий, почти ласковый, и в нём столько всего невысказанного.
Мы садимся за длинный переговорный стол недалеко друг друга. Между нами — пространство полированного дерева, которое кажется непреодолимой пропастью. Михаил бесшумно приносит кофе в дорогих чашках, аккуратно раскладывает документы, ручки. Мы не говорим ни слова. Просто сидим в напряжённой тишине. Два бывших врага, два измотанных войной человека, вынужденные стать союзниками против общей угрозы.
— Она не придёт, — наконец нарушает молчание Макар, его голос звучит без особой уверенности. — Это просто запугивание. Блеф.
— Придёт. — Я абсолютно, стопроцентно уверена. — Ева не из тех, кто блефует. Она слишком расчётлива. Слишком методична.
Он кивает, соглашаясь, принимая мою правоту. Смотрит на дорогие часы на запястье.
— У неё всегда был особый талант к драме. К театральности. — В его голосе сквозит почти восхищение.
— И к подлости. Не забывай о подлости. — Я горько усмехаюсь.
Он улыбается в ответ. Не весело, не радостно, а так, будто вспоминает что-то давно забытое и неприятное, что оставило шрам.
— Да. К этому тоже.
Мы снова погружаемся в молчание. Время тянется мучительно медленно, как последняя капля крови, сочащаяся из смертельной раны. Секунды превращаются в минуты. Я смотрю на него украдкой, боковым зрением, пытаясь не быть замеченной. Он изменился. Не внешне — внешне он по-прежнему безупречен до невозможности, в идеально сидящем костюме, с аккуратной причёской. Но в глазах что-то другое. Что-то новое. Усталость. Или боль. Или разочарование.
— Ты в порядке? — спрашиваю я внезапно, прежде чем успеваю остановить себя.
Он поднимает удивлённый взгляд, брови ползут вверх. Он явно не ожидал этого вопроса от меня.
— Да. В порядке. — Но голос выдаёт неуверенность.
— Не похоже. — Настаиваю я.
Он отводит глаза, смотрит в окно на серое небо. Молчит долго, собираясь с мыслями.
— Я не спал. Совсем. Всю ночь. — Признаётся он, наконец.
— Я тоже. — Говорю я шёпотом.
Мы снова замолкаем. Это странно — невероятно странно — сидеть рядом с человеком, с которым ты воевала долгие, изматывающие месяцы, с которым обменивалась колкостями и ударами, и не знать, что сказать. Но сегодня мы не враги. Сегодня мы не противники. Сегодня мы — жертвы одной и той же хищницы, одной и той же охотницы.
Дверь распахивается резко, демонстративно. Ева входит, как королева на бал, как примадонна на сцену. Уверенная до наглости, с дорогой кожаной папкой в руках. Улыбается широко, демонстративно, как будто мы старые добрые друзья, собравшиеся за чаем.
— Ну, надо же! Значит, вы наконец-то на одной стороне баррикады. — Она садится напротив нас, небрежно закидывает ногу на ногу. — Как трогательно. Почти до слёз. Жаль, что не взяла камеру.
Макар смотрит на неё с нескрываемым презрением, с таким омерзением, что Ева должна бы сгореть под этим взглядом.
— Говори, что хочешь, и заканчивай этот фарс. — Его голос режет, как бритва.
Она медленно, театрально раскрывает папку. Выкладывает документы на стол один за другим — аккуратно, методично, наслаждаясь процессом. Фотографии. Распечатки переписок. Выписки из счетов. Что-то ещё — я не могу разобрать с первого взгляда, сердце колотится слишком сильно.
— Десять миллионов. — Она смотрит на нас по очереди, смакуя каждое слово. — С каждого. Наличными или переводом — мне всё равно. И публичные, слезливые извинения за то, что вы жалкие люди разрушили мою безупречную репутацию. За то, что втоптали моё имя в грязь.
Я смотрю на разложенные документы, пытаюсь сфокусироваться. Половина — откровенная подделка, дешёвый фотошоп, это видно сразу даже неспециалисту. Но другая половина... О господи. Это наши реальные сообщения. Настоящие фотографии с камер наблюдения. Компрометирующие моменты, вырванные из контекста. Что-то, что может выглядеть катастрофически плохо, если правильно подать.
— Откуда это всё? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие. — Кто тебе помог?
— У меня есть свои источники, дорогая. — Она улыбается ещё шире, демонстрируя белоснежные зубы. — Верные люди. И в отличие от вас, двуличных, я не блефую. Никогда.
Макар резко наклоняется вперёд, его движение полно угрозы. Голос становится ледяным и опасным.
— Ты действительно думаешь, что мы испугаемся этого дерьма? Этих жалких бумажек?
— Я думаю, что вы умные люди, Макар. — Ева медленно поглаживает папку, как кошка гладит пойманную мышь.
Но не пишу. Потому что если он боится, то давить сейчас нельзя. Он сбежит. Окончательно.
Нужно ждать. Просто ждать.
— Ненавижу ждать, — бормочу я в трубку.
День тянется бесконечно. Совещания, звонки, переговоры. Всё мимо. Я как робот. Улыбаюсь, говорю правильные слова, киваю в нужных местах.
А внутри — пустота и ожидание.
Телефон проверяю каждые пять минут. Молчит.
Вечером еду домой. Снова пробки. Снова радио. Снова обычный вечер.
Для всех. Кроме меня.
Дома тишина. Квартира кажется огромной и пустой.
Бросаю сумку. Скидываю туфли. Падаю на диван.
Телефон в руке. Смотрю на экран.
Ничего.
— Ну, блин сколько можно? — шепчу я. — Двое суток уже прошло. Двое!
Может, набрать? Просто позвонить? Спросить: «Ты читал? Что думаешь?»
Нет. Нельзя. Он должен сам. Если захочет.
«А если не хочет?»
Тогда... тогда придётся принять. И жить дальше. Как-то.
Ложусь на диван. Закрываю глаза. Устала. Так устала от всего этого.
От войны. От ожидания. От боли.
— Макар, — шепчу я в пустоту. — Ответь мне. Ну, пожалуйста.
Но он не отвечает.
Молчит.
И это молчание убивает. Медленно, но верно.
Убивает нас обоих.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
День, который перевернёт всё, начинается с того, что я просыпаюсь от настойчивой, почти агрессивной вибрации телефона на прикроватной тумбочке. Экран светится в полумраке спальни, как проклятый маяк в густом тумане, пронзая темноту своим холодным светом. Номер незнакомый — набор цифр, который не вызывает никаких ассоциаций, — но что-то внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Сердце пропускает удар. Я знаю, кто это. Чувствую каждой своей клеточкой. Даже не глядя на экран. Я уже чувствую. Это она.
— Алло? — мой голос хриплый ото сна, с налётом утренней слабости, но я сразу настороже, каждый нерв напряжён до предела.
— Кира, дорогая. — Голос Евы льётся из динамика, сладкий и тягучий, как отравленный мёд, как яд, замаскированный под комплимент. — Давно не виделись. Как же я скучала по нашим... разговорам.
Я резко, почти судорожно сажусь на кровати. Одеяло соскальзывает с плеч, холодный утренний воздух безжалостно обжигает кожу, покрывая её мурашками. В голове мгновенно проносится целая тысяча вариантов, сотни сценариев, почему она звонит именно сейчас, именно мне, именно в этот час. Ни один сценарий не хороший. Ни единого.
— Что тебе нужно, Ева? — я выплёвываю её имя, как что-то горькое и противное.
— О, не так быстро, дорогуша. Куда ты так спешить? — Она смеётся, и этот звук... господи, этот звук напоминает скрежет ножа по стеклу, визгливый и пронзительный, заставляющий внутренности скручиваться. — У меня есть для тебя предложение. Очень интересное предложение. И для твоего дорогого Макара тоже. Представь себе!
Мой желудок болезненно сжимается, кислота подступает к горлу. Макар. Его имя, произнесённое её языком, звучит как удар током. Как предательство. Как напоминание обо всём, что я пыталась забыть.
— Говори, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Встретимся. Лично. Тет-а-тет. — Её голос становится ещё более театральным, чувствуется, как она наслаждается каждым сказанным словом. — У меня есть кое-какой компромат на вас обоих. Очень пикантный, должна признать. Довольно разрушительный для ваших безупречных репутаций. — Пауза, рассчитанная на взрывной эффект, мучительная и долгая. — Обнародую всё до последней детали, если не получу то, что хочу. И поверь, я получу.
Я сжимаю телефон так яростно, так отчаянно, что костяшки пальцев белеют, а суставы болезненно хрустят. Компромат. На нас обоих. На меня и на него. Значит, она копала. Значит, она рылась в нашем прошлом, как крыса в помойке. Значит, она знает. О боже, она знает.
— Что ты хочешь? — мой голос дрожит — не от страха, а от ярости, которая бурлит внутри, грозя вырваться наружу, как раскалённая лава из жерла вулкана.
— Деньги, милая. — Её голос становится твёрже, жёстче, лишается всякой игривости. Это голос расчётливой суки, которая точно знает свою цену. — Много денег. Очень много. И публичные, унизительные извинения от вас обоих. Перед камерами. Перед всем миром.
Я закрываю глаза, пытаясь совладать с эмоциями, которые грозят захлестнуть меня. Деньги. Извинения. Она хочет не просто получить выгоду — она хочет унизить нас. Раздавить. Растоптать. Особенно меня. Да, особенно меня.
— Сколько? — голос звучит глухо, как будто доносится издалека.
— Десять миллионов. С каждого. — Она произносит эту астрономическую сумму так легко, так непринуждённо, будто речь идёт о чаевых официанту. — И публичное признание вашей вины. На пресс-конференции. В прямом эфире. Со слезами раскаяния — это будет особенно трогательно.
Я смеюсь. Коротко, резко, истерично. Это не смех — это звук, который вырывается из горла помимо воли, когда понимаешь, что попала в идеально расставленную ловушку. Когда понимаешь, что тебя поймали, как глупую мышь.
— Ты серьёзно? Ты что блин действительно серьёзно? — я задыхаюсь от абсурдности ситуации.
— Абсолютно серьёзно, дорогая. — Её тон становится ледяным, безжалостным, как арктический ветер. — У тебя до завтра, есть ровно двадцать четыре часа, чтобы решить. Подумать. Посоветоваться со своим адвокатом. Поплакать в подушку. Иначе всё, абсолютно всё увидит свет. Я позабочусь об этом лично.
Она вешает трубку. Просто так. Без прощания. Я остаюсь с телефоном у уха, слушая длинные, монотонные гудки, которые звучат как похоронный звон. Руки дрожат. Не от страха, а от чистой, белой ярости, которая пульсирует в висках. Эта сука, эта жалкая, мстительная сука думает, что может манипулировать мной. Мной и Макаром. Думает, что может нас купить, сломать, заставить преклонить колени.
Я встаю на подгибающихся ногах, натягиваю шёлковый халат дрожащими руками. Иду на кухню механически, как робот, включаю кофеварку. Автоматические, бессмысленные движения. Но мозг работает на пределе возможностей, прокручивая варианты, анализируя угрозы. Компромат. Что она могла найти? Откуда? Наши старые ссоры? Ядовитые переписки в три часа ночи? Или что-то гораздо более серьёзное? Что-то, что может разрушить всё?
Кофе медленно льётся в чашку, чёрный и горячий, как мои мысли, как сейчас моя душа. Я беру телефон скользкими от пота пальцами, прокручиваю контакты с замершим сердцем. Макар. Его имя горит на экране, как клеймо, как обвинение, как незаживающая рана.
Нажимаю на кнопку вызова. Сердце бьётся так громко, так отчаянно, что кажется, сейчас вырвется из груди и упадёт на пол. Один гудок. Два. Три. Каждый звук — как вечность.
— Алло? — Его голос. Настороженный, осторожный. Но мягче, чем я помню. Или мне так хочется верить?
— Макар. — Я сглатываю застрявший в горле комок. — Это Кира.
Тишина. Оглушительная, звенящая тишина. Я представляю, как он сейчас хмурится, как его тёмные, пронзительные глаза сужаются в недоверии, как он пытается понять, не сон ли это.
— Что случилось? — его голос напряжён, но в нём слышится беспокойство.
— Ева. — Я делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь успокоиться. — Она звонила. Только что. У неё есть компромат на нас обоих. И она не шутит.
Пауза. Долгая, мучительная. Слышно, как он дышит — тяжело, прерывисто, как я.
— Что она хочет? — голос становится жёстче, профессиональнее.
— Деньги. Десять миллионов. С каждого. — Я почти выплёвываю эти циничные слова. — И публичные извинения. Перед всем миром. Как провинившиеся школьники.
Он смеётся. Коротко, без капли радости, с горечью. Этот смех звучит почти как мой.
— Конечно. Ева всегда была предсказуема в своей жадности. — В его голосе сквозит презрение. — И в своей мелочности.
— Она не блефует, Макар. — Я сжимаю чашку так отчаянно, что горячий кофе чуть не проливается на пол, обжигая пальцы. — У неё что-то есть. Что-то реальное. Серьёзное. Я слышала это в её голосе.
— Хорошо. — Его голос становится холодным, деловым, собранным — таким, каким я его помню на переговорах. — Где встречаемся?
— Нейтральная территория. — Я думаю быстро, лихорадочно перебирая варианты. — Офис знакомого юриста. Он не связан ни с тобой, ни со мной. Никаких личных интересов. Через час. Можешь успеть?
— Я буду там. — Коротко, чётко, без лишних слов.
Он вешает трубку. Я остаюсь с гудками в ухе и мыслями, которые крутятся в голове, как безумный торнадо, разрушая всё на своём пути.
Я одеваюсь быстро, на автопилоте, но тщательно: строгие чёрные брюки, идеально отглаженная белая рубашка, пиджак, который сидит как вторая кожа. Как броня. Как щит против всего мира. Волосы собираю в тугой, почти болезненный хвост — ни одного выбившегося локона. Никакой слабости. Никаких эмоций на лице. Только сталь. Только лёд.
В машине включаю музыку — громко, оглушительно громко, чтобы не слышать собственных мыслей, которые кричат и требуют внимания. Город мелькает за окном — серый, безликий, равнодушный к моей драме. Я еду на войну. Но сегодня враг не Макар. Нет. Сегодня враг — Ева. Наш общий враг.
Офис юриста — небольшое, неприметное здание в самом центре города, затерянное между старинными зданиями. Я паркуюсь дрожащими руками, выхожу из машины. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет приближающимся дождём и бедой. Поднимаюсь по лестнице, каблуки стучат громко, отчётливо. Как бой барабана перед казнью. Как отсчёт последних минут.
Юрист, Михаил, уже ждёт меня в холле. Он знает, что дело серьёзное, смертельно серьёзное — его обычно спокойное лицо напряжено, брови сдвинуты.
— Кира. — Он кивает сдержанно, профессионально. — Всё готово. Переговорная свободна.
— Спасибо, Миша. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую.
Я захожу в переговорную комнату. Макар уже там. Конечно, он уже здесь — он всегда был пунктуален до абсурда. Он стоит у большого окна, руки глубоко в карманах дорогих брюк, спина прямая, плечи напряжены. Холодный свет падает на его лицо, беспощадно подчёркивая резкие, точёные черты, тени под глазами. Он выглядит усталым. Измотанным. Но человечным.
Он оборачивается, когда слышит мои шаги. Наши глаза встречаются. И время останавливается. Боже. Господи. Как же я скучала по этим глазам. По этому взгляду, который видит меня насквозь.
— Привет, — говорю я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть момент.
— Привет, Кира. — Его голос низкий, глубокий, почти ласковый, и в нём столько всего невысказанного.
Мы садимся за длинный переговорный стол недалеко друг друга. Между нами — пространство полированного дерева, которое кажется непреодолимой пропастью. Михаил бесшумно приносит кофе в дорогих чашках, аккуратно раскладывает документы, ручки. Мы не говорим ни слова. Просто сидим в напряжённой тишине. Два бывших врага, два измотанных войной человека, вынужденные стать союзниками против общей угрозы.
— Она не придёт, — наконец нарушает молчание Макар, его голос звучит без особой уверенности. — Это просто запугивание. Блеф.
— Придёт. — Я абсолютно, стопроцентно уверена. — Ева не из тех, кто блефует. Она слишком расчётлива. Слишком методична.
Он кивает, соглашаясь, принимая мою правоту. Смотрит на дорогие часы на запястье.
— У неё всегда был особый талант к драме. К театральности. — В его голосе сквозит почти восхищение.
— И к подлости. Не забывай о подлости. — Я горько усмехаюсь.
Он улыбается в ответ. Не весело, не радостно, а так, будто вспоминает что-то давно забытое и неприятное, что оставило шрам.
— Да. К этому тоже.
Мы снова погружаемся в молчание. Время тянется мучительно медленно, как последняя капля крови, сочащаяся из смертельной раны. Секунды превращаются в минуты. Я смотрю на него украдкой, боковым зрением, пытаясь не быть замеченной. Он изменился. Не внешне — внешне он по-прежнему безупречен до невозможности, в идеально сидящем костюме, с аккуратной причёской. Но в глазах что-то другое. Что-то новое. Усталость. Или боль. Или разочарование.
— Ты в порядке? — спрашиваю я внезапно, прежде чем успеваю остановить себя.
Он поднимает удивлённый взгляд, брови ползут вверх. Он явно не ожидал этого вопроса от меня.
— Да. В порядке. — Но голос выдаёт неуверенность.
— Не похоже. — Настаиваю я.
Он отводит глаза, смотрит в окно на серое небо. Молчит долго, собираясь с мыслями.
— Я не спал. Совсем. Всю ночь. — Признаётся он, наконец.
— Я тоже. — Говорю я шёпотом.
Мы снова замолкаем. Это странно — невероятно странно — сидеть рядом с человеком, с которым ты воевала долгие, изматывающие месяцы, с которым обменивалась колкостями и ударами, и не знать, что сказать. Но сегодня мы не враги. Сегодня мы не противники. Сегодня мы — жертвы одной и той же хищницы, одной и той же охотницы.
Дверь распахивается резко, демонстративно. Ева входит, как королева на бал, как примадонна на сцену. Уверенная до наглости, с дорогой кожаной папкой в руках. Улыбается широко, демонстративно, как будто мы старые добрые друзья, собравшиеся за чаем.
— Ну, надо же! Значит, вы наконец-то на одной стороне баррикады. — Она садится напротив нас, небрежно закидывает ногу на ногу. — Как трогательно. Почти до слёз. Жаль, что не взяла камеру.
Макар смотрит на неё с нескрываемым презрением, с таким омерзением, что Ева должна бы сгореть под этим взглядом.
— Говори, что хочешь, и заканчивай этот фарс. — Его голос режет, как бритва.
Она медленно, театрально раскрывает папку. Выкладывает документы на стол один за другим — аккуратно, методично, наслаждаясь процессом. Фотографии. Распечатки переписок. Выписки из счетов. Что-то ещё — я не могу разобрать с первого взгляда, сердце колотится слишком сильно.
— Десять миллионов. — Она смотрит на нас по очереди, смакуя каждое слово. — С каждого. Наличными или переводом — мне всё равно. И публичные, слезливые извинения за то, что вы жалкие люди разрушили мою безупречную репутацию. За то, что втоптали моё имя в грязь.
Я смотрю на разложенные документы, пытаюсь сфокусироваться. Половина — откровенная подделка, дешёвый фотошоп, это видно сразу даже неспециалисту. Но другая половина... О господи. Это наши реальные сообщения. Настоящие фотографии с камер наблюдения. Компрометирующие моменты, вырванные из контекста. Что-то, что может выглядеть катастрофически плохо, если правильно подать.
— Откуда это всё? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие. — Кто тебе помог?
— У меня есть свои источники, дорогая. — Она улыбается ещё шире, демонстрируя белоснежные зубы. — Верные люди. И в отличие от вас, двуличных, я не блефую. Никогда.
Макар резко наклоняется вперёд, его движение полно угрозы. Голос становится ледяным и опасным.
— Ты действительно думаешь, что мы испугаемся этого дерьма? Этих жалких бумажек?
— Я думаю, что вы умные люди, Макар. — Ева медленно поглаживает папку, как кошка гладит пойманную мышь.
