— Очень умные. И прекрасно знаете, что громкий скандал вам сейчас не нужен. Совершенно не нужен. Особенно тебе, Кира, с твоими новыми контрактами. И тебе, Макар, с твоей предстоящей сделкой.
Я смотрю на Макара. Он смотрит на меня. В его глазах нет страха. Ни капли. Только холодная, стальная решимость. И что-то ещё — что-то, что заставляет моё сердце биться чаще.
— Хорошо, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Мы подумаем над твоим предложением.
Ева смеётся — громко, раскатисто, искренне веселясь.
— У вас нет времени на долгие размышления, милочка. — Она встаёт, забирает папку, прижимает к груди. — До завтра. Ровно сутки. Иначе всё это окажется у самых влиятельных журналистов. Только представь себе заголовки!
Она уходит, театрально развернувшись. Дверь закрывается с громким, финальным щелчком. Мы остаёмся вдвоём в мёртвой тишине. Тишина между нами — как стена. Но сегодня, прямо сейчас, она не кажется такой непреодолимой, как раньше.
— Она блефует, — повторяет Макар, но уже менее уверенно. — Частично блефует. Должна.
— Не полностью. — Я показываю дрожащей рукой на разбросанные документы. — Здесь есть правда. Слишком много правды.
— И что ты предлагаешь? — Он смотрит прямо на меня, пронзительно.
Я встречаю его взгляд. Не отвожу глаз. В его глазах — вопрос. Но не только о Еве. О нас. О том, что было. О том, что может быть.
— Бороться. — Говорю я твёрдо, не дрогнув. — До конца. Вместе.
Он кивает. Медленно, осознанно. Как будто принимает решение, которое навсегда изменит всё, что было между нами.
— Хорошо. Тогда война.
Михаил возвращается с командой лучших юристов. Мы начинаем долгое, изматывающее обсуждение стратегии контратаки. Голоса спокойные, профессиональные, собранные. Но под столом мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Я знаю, я абсолютно точно знаю, что это не конец. Даже не близко. Это только начало последней, решающей битвы.
И сегодня — впервые за много месяцев — мы с Макаром на одной стороне.
Но что будет завтра, когда пыль осядет, когда враг будет повержен — никто не знает.
Даже мы сами.
Юристы раскладывают документы по длинному столу с методичной, пугающей точностью — как опытные хирурги перед сложнейшей операцией на открытом сердце. Каждый лист бумаги — это потенциальная угроза, скрытая бомба замедленного действия. Каждый абзац, каждая строчка — острый нож, который Ева готова медленно, с садистским наслаждением вонзить нам в спину.
Михаил, мой проверенный, циничный адвокат, с серьёзным, сосредоточенным лицом указывает длинным пальцем на самые уязвимые, самые слабые места в её так называемых "доказательствах". Макар слушает внимательно, не перебивая, его красивое лицо абсолютно непроницаемо, как высеченное из мрамора. Но я замечаю, как предательски напрягается его челюсть, как подёргивается маленькая мышца у скулы. Он злится. Кипит внутри. Не на меня. Не на юристов с их канцелярским языком. На себя. На свою слабость. Потому что допустил, проглядел, позволил, чтобы Ева снова, опять стала реальной угрозой. Чтобы она снова проникла в его идеально выстроенную жизнь.
— Здесь явный подлог, — Михаил уверенно тычет указательным пальцем в распечатку переписки, покрытую жёлтыми стикерами. — Эти сообщения грубо отредактированы. Даже дилетант заметит. Видите? Даты категорически не совпадают с метаданными. Время не сходится. Это дешёвая работа.
Макар молча берёт лист, внимательно изучает мелкий шрифт, прищурившись. Его пальцы — длинные, сильные, ухоженные — едва заметно, но предательски дрожат. Он никогда не показывает слабость публично, не позволяет себе этого. Но сегодня я вижу её. Ясно. Отчётливо. И это пугает меня больше, намного больше, чем все угрожающие документы Евы, сложенные в аккуратные стопки.
— Она всегда была непревзойдённым мастером манипуляций, — произносит он тихо, задумчиво, больше обращаясь к себе, чем к нам. — Виртуозом лжи. Но на этот раз она явно перегнула палку. Зарвалась.
— Мы можем немедленно подать в суд за откровенную клевету и диффамацию, — уверенно предлагает Михаил, постукивая дорогой ручкой по столу. — Если она обнародует это дерьмо, мы в ответ разрушим её жалкую репутацию окончательно. Сотрём в порошок. От неё останется только мокрое место.
Макар отстранённо кивает, но его тёмный, отсутствующий взгляд устремлён в большое окно. На огромный город, который раскинулся далеко внизу — серый, холодный и абсолютно равнодушный к нашим драмам. Я знаю, я точно знаю, о чём он думает прямо сейчас. Не о судебных исках. Не о миллионах долларов. А о том, что Ева снова появляется, как проклятие в его упорядоченной жизни. О том, что она снова настойчиво пытается разрушить то хрупкое, что он так долго, с таким трудом пытается построить. Или отчаянно сохранить от распада.
— Макар. — Я неожиданно для себя касаюсь его руки, лежащей на столе. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.
Он резко вздрагивает, как от внезапного удара электрическим током. Медленно оборачивается ко мне. Его глаза — бездонно тёмные, опасные, как ночное небо перед разрушительной грозой. В них столько боли, что становится трудно дышать.
— Мы не дадим этой суке выиграть, — говорю я твёрдо, сжимая его запястье. — Ни за что.
Он долго смотрит на мою руку на его горячей коже. На мои тонкие пальцы, обхватившие его запястье. Его кожа горячая, почти обжигающая. Пульс бешено колотится под моими пальцами. Я хочу, должна отдёрнуть руку, но упорно не делаю этого. Пусть видит. Пусть чувствует. Пусть знает наверняка, что сегодня — именно сегодня — я не его заклятый враг.
— Я знаю, — говорит он, наконец, после мучительной паузы. Его голос звучит грубее, хрипловатее, чем обычно. Как будто каждое слово причиняет боль. — Но она не остановится. Никогда. Ева не умеет останавливаться.
— Тогда мы остановим её. — Моя челюсть сжимается. — Любой ценой.
Он неожиданно улыбается. Не своей привычной холодной, саркастической улыбкой бизнесмена, а чем-то совершенно другим. Почти тёплым. Почти настоящим. Почти... человечным и ранимым.
— Ты изменилась, Кира, — произносит он задумчиво, изучая моё лицо.
— Нет. — Я резко, демонстративно убираю руку, пряча её под столом. — Просто сегодня у нас есть общий, опасный враг. Только и всего.
Он медленно кивает, принимая мой ответ. Смотрит на свои дорогие часы.
— У нас есть время до завтра. Надо срочно действовать. Наступать.
Михаил и его команда молодых, амбициозных юристов в одинаковых костюмах уходят, чтобы в своих кабинетах подготовить детальную контратаку. Разработать стратегию уничтожения. Мы остаёмся вдвоём в опустевшей, внезапно огромной переговорной комнате. Тишина давит на плечи, как физический груз. Между нами — массивный стол, полностью заваленный юридическими бумагами и папками, но почему-то расстояние теперь кажется меньше. Намного меньше. Или это мне только так кажется? Или я хочу, чтобы так было?
Макар медленно встаёт из кресла, неспешно подходит к окну. Замирает. Я тайно наблюдаю за ним, не отрывая взгляда. Его идеальный силуэт на фоне бетонных джунглей города — как призрачная тень, которую я отчаянно пыталась забыть, вычеркнуть долгими месяцами. Но тени, проклятые тени имеют коварное свойство неизбежно возвращаться. Всегда.
— Ты действительно искренне думаешь, что она блефует? — спрашиваю я, нарушая гнетущее молчание.
— Нет. — Он медленно поворачивается ко мне всем телом. Его взгляд пронзает насквозь. — Но она фатально нас недооценила. Нашу решимость.
— Или катастрофически переоценила собственные силы, — парирую я.
Он улыбается. На этот раз — действительно, по-настоящему искренне.
— Вполне возможно. Даже вероятно.
Я встаю. Медленно подхожу к нему, будто в трансе. Мы стоим совсем рядом, почти касаясь плечами, смотрим в огромное окно на распростёртый внизу мир. Город внизу кажется игрушечным, ненастоящим, как декорация. Как будто мы — всемогущие боги на Олимпе, спокойно решающие чужие судьбы. Но на самом деле, в реальности мы просто два измученных, израненных человека, которые слишком долго, слишком ожесточённо воевали друг с другом и окончательно забыли, как можно жить по-другому. Без ненависти.
— Почему ты никогда, ни при каких обстоятельствах не сдаёшься? — спрашивает он внезапно и неожиданно.
Я удивлённо поворачиваюсь к нему. Его пронзительный взгляд намертво прикован к моему лицу, он изучает каждую черту, как будто настойчиво пытается разгадать древнюю, сложную загадку.
— Потому что сдаваться — значит безоговорочно проигрывать, — отвечаю я просто.
— А если болезненный проигрыш — это просто другой, неочевидный вид победы? — В его голосе звучит что-то философское.
Я смеюсь. Без капли радости. Горько, саркастически.
— Ты философствуешь, Макар. Совершенно тебе не к лицу. Не твой стиль.
— Возможно, ты права. — Он решительно поворачивается ко мне всем корпусом, сокращая расстояние. — Но иногда, понимаешь, проигрыш — это просто драгоценная возможность начать всё заново. С чистого листа.
Я внимательно смотрю на него. В его обычно холодных глазах — что-то новое, чего я определённо не видела раньше. Или сознательно не хотела замечать. Уязвимость. Открытость. Он позволяет себе быть слабым, незащищённым. Со мной. Именно со мной. Прямо сейчас.
— Ты о чём конкретно? — Мой голос предательски дрожит.
— О нас. — Говорит он просто и честно.
Моё сердце болезненно останавливается. Замирает. Потом начинает биться так яростно, так громко, что мне кажется, он обязательно должен это отчётливо слышать.
— У нас никогда не было "нас", Макар, — выдавливаю я из себя.
— Было, — настаивает он упрямо. — Когда-то было.
— Была только война, — отрезаю я. — Жестокая, беспощадная война.
— Война — это тоже своеобразные отношения, — произносит он тихо, делая медленный шаг ко мне. Ещё один. — Просто очень, очень плохие отношения.
Я инстинктивно отступаю назад. Спиной упираюсь в твёрдый край стола. Его жгучий взгляд обжигает, проникает под кожу, в самую душу.
— Не надо, — шепчу я. — Прошу. Не надо.
— Почему, Кира? Объясни. — Теперь он совсем близко.
— Потому что я просто не могу, — признаюсь я, отводя глаза.
— Не можешь или категорически не хочешь? — настаивает он.
— Я не знаю! — Моё терпение лопается. — Чёрт возьми, я просто не знаю!
Мой голос звучит намного громче, истеричнее, чем я хотела, планировала. Эхом отражается от стен. Я дышу тяжело, прерывисто, как после спринта. Он стоит так невыносимо близко, что я физически чувствую его дорогой одеколон. Терпкий, с глубокими нотками кедра и чего-то ещё. Как тогда, давно, в тесном лифте. Как тогда, ночью или у тёмного бассейна. Как тогда, когда абсолютно всё казалось безумно проще. Или просто казалось проще.
— Ты боишься, — произносит он очень тихо, проникновенно. Это утверждение, а не вопрос.
— А ты нет? — парирую я, вызывающе поднимая подбородок.
— Я боюсь каждого проклятого дня без тебя, — признаётся он просто.
Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться. Его слова — как острые ножи, безжалостно разрезающие защиту. Или как целебный бальзам на мои рваные раны. Я не знаю точно. Я вообще ничего больше не знаю.
— Макар... — начинаю я слабо.
— Кира. — Он осторожно, невероятно бережно берёт мою холодную руку. Его длинные пальцы нежно обхватывают моё тонкое запястье. — Я смертельно устал воевать. С тобой. С собой.
Я, как загипнотизированная, смотрю на его большую руку, держащую мою. На его элегантные пальцы. На маленький старый шрам над бровью — вечный след от той жестокой жизни, которую он настойчиво пытается забыть, похоронить. Как и я пытаюсь забыть свою.
— Я тоже устала, — шепчу я едва слышно. — Так устала.
Он неуловимо приближается. Я больше не отступаю. Некуда отступать. Его тёплое дыхание щекочет моё разгорячённое лицо. Его горящий взгляд прикован к моим пересохшим губам. Я точно знаю, что произойдёт дальше. Я абсолютно точно знаю, что должна немедленно остановить это безумие. Но я физически не могу. Не хочу.
— Кира, — шепчет он хрипло, почти молитвенно.
И тут раздаётся громкий, резкий стук в дверь переговорной.
Мы мгновенно отпрыгиваем друг от друга, как подростки, застуканные в пустом классе. Виновато. Растерянно. Михаил осторожно заглядывает в приоткрытую дверь.
— Двое коллег поедут перепроверять сведения, мы нашли грубые нестыковки, — сообщает он деловито. — А мы останемся до поздна. — Его проницательный взгляд подозрительно переходит с моего раскрасневшегося лица на напряжённого Макара и обратно. — Вы... у вас всё нормально?
— Да, — отвечаю я слишком поспешно, слишком быстро, выдавая волнение. — Всё абсолютно нормально. Отлично.
Макар молча кивает, но упорно не смотрит на Михаила. Его интенсивный взгляд по-прежнему намертво прикован ко мне. Только ко мне. Я остро чувствую, как предательски краснею ещё сильнее.
— Хорошо, — протягивает Михаил, выглядя явно сомневающимся, но тактично уходит, закрывая дверь.
Мы остаёмся снова вдвоём в звенящей тишине. Тишина между нами сейчас — как туго натянутая гитарная струна перед разрывом.
— Нам нужно срочно идти, — произношу я неуверенно, хотя в глубине души совершенно не хочу отсюда уходить.
— Да, нужно. — Его голос хриплый.
Но он демонстративно не двигается с места. Замер. И я тоже застыла.
— Макар... — начинаю я снова.
— Кира, — резко перебивает он, делая отчаянный шаг вперёд. — Я категорически не могу больше так жить. Не могу.
— Как именно? — шепчу я.
— Без тебя. — Просто. Честно. Разрушительно.
Моё израненное сердце болезненно сжимается в тугой узел. Я отчаянно хочу сказать что-то важное. Что угодно. Хоть слово. Но все слова, все нужные фразы намертво застревают в пересохшем горле.
— Я боюсь, — признаюсь я, наконец, сдаваясь. — Ужасно боюсь.
— Я тоже чертовски боюсь, — кивает он, делая ещё шаг. — Но я больше не могу так существовать. Не могу продолжать жить без тебя, если тебя нет рядом.
Где-то далеко внизу, в старинном холле особняка, тяжёлая входная дверь с грохотом закрывается — кто-то уходит. Звук разносится по пустым коридорам, отражается от высоких потолков с лепниной, поднимается по мраморной лестнице. Простой звук, который почему-то кажется оглушительнее выстрела. Громче взрыва. Как финальный аккорд. Я медленно смотрю на застывшего Макара. На массивную дубовую дверь переговорной, приоткрытую в коридор. Снова на него.
Он молча протягивает мне руку. Не чтобы схватить, удержать, коснуться меня силой. Просто... терпеливо ждёт моего решения. Как будто даёт мне настоящий выбор. Последний шанс.
Я делаю неуверенный шаг к двери. К выходу. К спасению. К бегству от этого безумия.
Его протянутая рука медленно, обречённо опускается вниз. Моя рука уже касается холодной латунной ручки двери.
Я замираю. Пальцы сжимают металл.
А потом разжимаются.
И я остаюсь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я смотрю на Макара. Он смотрит на меня. В его глазах нет страха. Ни капли. Только холодная, стальная решимость. И что-то ещё — что-то, что заставляет моё сердце биться чаще.
— Хорошо, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Мы подумаем над твоим предложением.
Ева смеётся — громко, раскатисто, искренне веселясь.
— У вас нет времени на долгие размышления, милочка. — Она встаёт, забирает папку, прижимает к груди. — До завтра. Ровно сутки. Иначе всё это окажется у самых влиятельных журналистов. Только представь себе заголовки!
Она уходит, театрально развернувшись. Дверь закрывается с громким, финальным щелчком. Мы остаёмся вдвоём в мёртвой тишине. Тишина между нами — как стена. Но сегодня, прямо сейчас, она не кажется такой непреодолимой, как раньше.
— Она блефует, — повторяет Макар, но уже менее уверенно. — Частично блефует. Должна.
— Не полностью. — Я показываю дрожащей рукой на разбросанные документы. — Здесь есть правда. Слишком много правды.
— И что ты предлагаешь? — Он смотрит прямо на меня, пронзительно.
Я встречаю его взгляд. Не отвожу глаз. В его глазах — вопрос. Но не только о Еве. О нас. О том, что было. О том, что может быть.
— Бороться. — Говорю я твёрдо, не дрогнув. — До конца. Вместе.
Он кивает. Медленно, осознанно. Как будто принимает решение, которое навсегда изменит всё, что было между нами.
— Хорошо. Тогда война.
Михаил возвращается с командой лучших юристов. Мы начинаем долгое, изматывающее обсуждение стратегии контратаки. Голоса спокойные, профессиональные, собранные. Но под столом мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Я знаю, я абсолютно точно знаю, что это не конец. Даже не близко. Это только начало последней, решающей битвы.
И сегодня — впервые за много месяцев — мы с Макаром на одной стороне.
Но что будет завтра, когда пыль осядет, когда враг будет повержен — никто не знает.
Даже мы сами.
Юристы раскладывают документы по длинному столу с методичной, пугающей точностью — как опытные хирурги перед сложнейшей операцией на открытом сердце. Каждый лист бумаги — это потенциальная угроза, скрытая бомба замедленного действия. Каждый абзац, каждая строчка — острый нож, который Ева готова медленно, с садистским наслаждением вонзить нам в спину.
Михаил, мой проверенный, циничный адвокат, с серьёзным, сосредоточенным лицом указывает длинным пальцем на самые уязвимые, самые слабые места в её так называемых "доказательствах". Макар слушает внимательно, не перебивая, его красивое лицо абсолютно непроницаемо, как высеченное из мрамора. Но я замечаю, как предательски напрягается его челюсть, как подёргивается маленькая мышца у скулы. Он злится. Кипит внутри. Не на меня. Не на юристов с их канцелярским языком. На себя. На свою слабость. Потому что допустил, проглядел, позволил, чтобы Ева снова, опять стала реальной угрозой. Чтобы она снова проникла в его идеально выстроенную жизнь.
— Здесь явный подлог, — Михаил уверенно тычет указательным пальцем в распечатку переписки, покрытую жёлтыми стикерами. — Эти сообщения грубо отредактированы. Даже дилетант заметит. Видите? Даты категорически не совпадают с метаданными. Время не сходится. Это дешёвая работа.
Макар молча берёт лист, внимательно изучает мелкий шрифт, прищурившись. Его пальцы — длинные, сильные, ухоженные — едва заметно, но предательски дрожат. Он никогда не показывает слабость публично, не позволяет себе этого. Но сегодня я вижу её. Ясно. Отчётливо. И это пугает меня больше, намного больше, чем все угрожающие документы Евы, сложенные в аккуратные стопки.
— Она всегда была непревзойдённым мастером манипуляций, — произносит он тихо, задумчиво, больше обращаясь к себе, чем к нам. — Виртуозом лжи. Но на этот раз она явно перегнула палку. Зарвалась.
— Мы можем немедленно подать в суд за откровенную клевету и диффамацию, — уверенно предлагает Михаил, постукивая дорогой ручкой по столу. — Если она обнародует это дерьмо, мы в ответ разрушим её жалкую репутацию окончательно. Сотрём в порошок. От неё останется только мокрое место.
Макар отстранённо кивает, но его тёмный, отсутствующий взгляд устремлён в большое окно. На огромный город, который раскинулся далеко внизу — серый, холодный и абсолютно равнодушный к нашим драмам. Я знаю, я точно знаю, о чём он думает прямо сейчас. Не о судебных исках. Не о миллионах долларов. А о том, что Ева снова появляется, как проклятие в его упорядоченной жизни. О том, что она снова настойчиво пытается разрушить то хрупкое, что он так долго, с таким трудом пытается построить. Или отчаянно сохранить от распада.
— Макар. — Я неожиданно для себя касаюсь его руки, лежащей на столе. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.
Он резко вздрагивает, как от внезапного удара электрическим током. Медленно оборачивается ко мне. Его глаза — бездонно тёмные, опасные, как ночное небо перед разрушительной грозой. В них столько боли, что становится трудно дышать.
— Мы не дадим этой суке выиграть, — говорю я твёрдо, сжимая его запястье. — Ни за что.
Он долго смотрит на мою руку на его горячей коже. На мои тонкие пальцы, обхватившие его запястье. Его кожа горячая, почти обжигающая. Пульс бешено колотится под моими пальцами. Я хочу, должна отдёрнуть руку, но упорно не делаю этого. Пусть видит. Пусть чувствует. Пусть знает наверняка, что сегодня — именно сегодня — я не его заклятый враг.
— Я знаю, — говорит он, наконец, после мучительной паузы. Его голос звучит грубее, хрипловатее, чем обычно. Как будто каждое слово причиняет боль. — Но она не остановится. Никогда. Ева не умеет останавливаться.
— Тогда мы остановим её. — Моя челюсть сжимается. — Любой ценой.
Он неожиданно улыбается. Не своей привычной холодной, саркастической улыбкой бизнесмена, а чем-то совершенно другим. Почти тёплым. Почти настоящим. Почти... человечным и ранимым.
— Ты изменилась, Кира, — произносит он задумчиво, изучая моё лицо.
— Нет. — Я резко, демонстративно убираю руку, пряча её под столом. — Просто сегодня у нас есть общий, опасный враг. Только и всего.
Он медленно кивает, принимая мой ответ. Смотрит на свои дорогие часы.
— У нас есть время до завтра. Надо срочно действовать. Наступать.
Михаил и его команда молодых, амбициозных юристов в одинаковых костюмах уходят, чтобы в своих кабинетах подготовить детальную контратаку. Разработать стратегию уничтожения. Мы остаёмся вдвоём в опустевшей, внезапно огромной переговорной комнате. Тишина давит на плечи, как физический груз. Между нами — массивный стол, полностью заваленный юридическими бумагами и папками, но почему-то расстояние теперь кажется меньше. Намного меньше. Или это мне только так кажется? Или я хочу, чтобы так было?
Макар медленно встаёт из кресла, неспешно подходит к окну. Замирает. Я тайно наблюдаю за ним, не отрывая взгляда. Его идеальный силуэт на фоне бетонных джунглей города — как призрачная тень, которую я отчаянно пыталась забыть, вычеркнуть долгими месяцами. Но тени, проклятые тени имеют коварное свойство неизбежно возвращаться. Всегда.
— Ты действительно искренне думаешь, что она блефует? — спрашиваю я, нарушая гнетущее молчание.
— Нет. — Он медленно поворачивается ко мне всем телом. Его взгляд пронзает насквозь. — Но она фатально нас недооценила. Нашу решимость.
— Или катастрофически переоценила собственные силы, — парирую я.
Он улыбается. На этот раз — действительно, по-настоящему искренне.
— Вполне возможно. Даже вероятно.
Я встаю. Медленно подхожу к нему, будто в трансе. Мы стоим совсем рядом, почти касаясь плечами, смотрим в огромное окно на распростёртый внизу мир. Город внизу кажется игрушечным, ненастоящим, как декорация. Как будто мы — всемогущие боги на Олимпе, спокойно решающие чужие судьбы. Но на самом деле, в реальности мы просто два измученных, израненных человека, которые слишком долго, слишком ожесточённо воевали друг с другом и окончательно забыли, как можно жить по-другому. Без ненависти.
— Почему ты никогда, ни при каких обстоятельствах не сдаёшься? — спрашивает он внезапно и неожиданно.
Я удивлённо поворачиваюсь к нему. Его пронзительный взгляд намертво прикован к моему лицу, он изучает каждую черту, как будто настойчиво пытается разгадать древнюю, сложную загадку.
— Потому что сдаваться — значит безоговорочно проигрывать, — отвечаю я просто.
— А если болезненный проигрыш — это просто другой, неочевидный вид победы? — В его голосе звучит что-то философское.
Я смеюсь. Без капли радости. Горько, саркастически.
— Ты философствуешь, Макар. Совершенно тебе не к лицу. Не твой стиль.
— Возможно, ты права. — Он решительно поворачивается ко мне всем корпусом, сокращая расстояние. — Но иногда, понимаешь, проигрыш — это просто драгоценная возможность начать всё заново. С чистого листа.
Я внимательно смотрю на него. В его обычно холодных глазах — что-то новое, чего я определённо не видела раньше. Или сознательно не хотела замечать. Уязвимость. Открытость. Он позволяет себе быть слабым, незащищённым. Со мной. Именно со мной. Прямо сейчас.
— Ты о чём конкретно? — Мой голос предательски дрожит.
— О нас. — Говорит он просто и честно.
Моё сердце болезненно останавливается. Замирает. Потом начинает биться так яростно, так громко, что мне кажется, он обязательно должен это отчётливо слышать.
— У нас никогда не было "нас", Макар, — выдавливаю я из себя.
— Было, — настаивает он упрямо. — Когда-то было.
— Была только война, — отрезаю я. — Жестокая, беспощадная война.
— Война — это тоже своеобразные отношения, — произносит он тихо, делая медленный шаг ко мне. Ещё один. — Просто очень, очень плохие отношения.
Я инстинктивно отступаю назад. Спиной упираюсь в твёрдый край стола. Его жгучий взгляд обжигает, проникает под кожу, в самую душу.
— Не надо, — шепчу я. — Прошу. Не надо.
— Почему, Кира? Объясни. — Теперь он совсем близко.
— Потому что я просто не могу, — признаюсь я, отводя глаза.
— Не можешь или категорически не хочешь? — настаивает он.
— Я не знаю! — Моё терпение лопается. — Чёрт возьми, я просто не знаю!
Мой голос звучит намного громче, истеричнее, чем я хотела, планировала. Эхом отражается от стен. Я дышу тяжело, прерывисто, как после спринта. Он стоит так невыносимо близко, что я физически чувствую его дорогой одеколон. Терпкий, с глубокими нотками кедра и чего-то ещё. Как тогда, давно, в тесном лифте. Как тогда, ночью или у тёмного бассейна. Как тогда, когда абсолютно всё казалось безумно проще. Или просто казалось проще.
— Ты боишься, — произносит он очень тихо, проникновенно. Это утверждение, а не вопрос.
— А ты нет? — парирую я, вызывающе поднимая подбородок.
— Я боюсь каждого проклятого дня без тебя, — признаётся он просто.
Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться. Его слова — как острые ножи, безжалостно разрезающие защиту. Или как целебный бальзам на мои рваные раны. Я не знаю точно. Я вообще ничего больше не знаю.
— Макар... — начинаю я слабо.
— Кира. — Он осторожно, невероятно бережно берёт мою холодную руку. Его длинные пальцы нежно обхватывают моё тонкое запястье. — Я смертельно устал воевать. С тобой. С собой.
Я, как загипнотизированная, смотрю на его большую руку, держащую мою. На его элегантные пальцы. На маленький старый шрам над бровью — вечный след от той жестокой жизни, которую он настойчиво пытается забыть, похоронить. Как и я пытаюсь забыть свою.
— Я тоже устала, — шепчу я едва слышно. — Так устала.
Он неуловимо приближается. Я больше не отступаю. Некуда отступать. Его тёплое дыхание щекочет моё разгорячённое лицо. Его горящий взгляд прикован к моим пересохшим губам. Я точно знаю, что произойдёт дальше. Я абсолютно точно знаю, что должна немедленно остановить это безумие. Но я физически не могу. Не хочу.
— Кира, — шепчет он хрипло, почти молитвенно.
И тут раздаётся громкий, резкий стук в дверь переговорной.
Мы мгновенно отпрыгиваем друг от друга, как подростки, застуканные в пустом классе. Виновато. Растерянно. Михаил осторожно заглядывает в приоткрытую дверь.
— Двое коллег поедут перепроверять сведения, мы нашли грубые нестыковки, — сообщает он деловито. — А мы останемся до поздна. — Его проницательный взгляд подозрительно переходит с моего раскрасневшегося лица на напряжённого Макара и обратно. — Вы... у вас всё нормально?
— Да, — отвечаю я слишком поспешно, слишком быстро, выдавая волнение. — Всё абсолютно нормально. Отлично.
Макар молча кивает, но упорно не смотрит на Михаила. Его интенсивный взгляд по-прежнему намертво прикован ко мне. Только ко мне. Я остро чувствую, как предательски краснею ещё сильнее.
— Хорошо, — протягивает Михаил, выглядя явно сомневающимся, но тактично уходит, закрывая дверь.
Мы остаёмся снова вдвоём в звенящей тишине. Тишина между нами сейчас — как туго натянутая гитарная струна перед разрывом.
— Нам нужно срочно идти, — произношу я неуверенно, хотя в глубине души совершенно не хочу отсюда уходить.
— Да, нужно. — Его голос хриплый.
Но он демонстративно не двигается с места. Замер. И я тоже застыла.
— Макар... — начинаю я снова.
— Кира, — резко перебивает он, делая отчаянный шаг вперёд. — Я категорически не могу больше так жить. Не могу.
— Как именно? — шепчу я.
— Без тебя. — Просто. Честно. Разрушительно.
Моё израненное сердце болезненно сжимается в тугой узел. Я отчаянно хочу сказать что-то важное. Что угодно. Хоть слово. Но все слова, все нужные фразы намертво застревают в пересохшем горле.
— Я боюсь, — признаюсь я, наконец, сдаваясь. — Ужасно боюсь.
— Я тоже чертовски боюсь, — кивает он, делая ещё шаг. — Но я больше не могу так существовать. Не могу продолжать жить без тебя, если тебя нет рядом.
Где-то далеко внизу, в старинном холле особняка, тяжёлая входная дверь с грохотом закрывается — кто-то уходит. Звук разносится по пустым коридорам, отражается от высоких потолков с лепниной, поднимается по мраморной лестнице. Простой звук, который почему-то кажется оглушительнее выстрела. Громче взрыва. Как финальный аккорд. Я медленно смотрю на застывшего Макара. На массивную дубовую дверь переговорной, приоткрытую в коридор. Снова на него.
Он молча протягивает мне руку. Не чтобы схватить, удержать, коснуться меня силой. Просто... терпеливо ждёт моего решения. Как будто даёт мне настоящий выбор. Последний шанс.
Я делаю неуверенный шаг к двери. К выходу. К спасению. К бегству от этого безумия.
Его протянутая рука медленно, обречённо опускается вниз. Моя рука уже касается холодной латунной ручки двери.
Я замираю. Пальцы сжимают металл.
А потом разжимаются.
И я остаюсь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
