О том, как я поняла, что ненависть — это просто любовь, которая сдалась. Которая устала бороться. Которая признала поражение и подняла белый флаг. Которая сломалась под весом собственной невозможности.
О том, как он пришёл ко мне в офис в тот проклятый вечер и сказал, что устал воевать. Что он сдаётся. Что капитулирует. Что ему больше не важны сделки, деньги, победы, власть. Что важна только я. Только я, Кира. Всегда только я.
О том, как я поцеловала его после гонки. Жёстко. Безумно. Отчаянно. Яростно. Как будто хотела поглотить его, раствориться в нём, стать одним целым. И как потом ушла, сбежала, как трусиха, потому что испугалась. Потому что не знала, что делать с этим чувством, которое разрывало меня изнутри, превращало в пыль.
О том, как я теперь не могу жить без него. Как я задыхаюсь без его присутствия. Как мир стал серым, пустым, бессмысленным, как выцветшая фотография. Как еда потеряла вкус, музыка — звук, небо — цвет.
Слова льются из меня, как кровь из вскрытой вены. Как гной из прорванного абсцесса. Я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Я рассказываю всё — о ночных звонках, когда я набирала его номер и бросала трубку, услышав его голос, не в силах произнести ни слова. О ревности, которая сжигала меня изнутри, как серная кислота, когда я видела его с другой женщиной на каком-нибудь мероприятии. О том, как я целовала его в гневе и отталкивала в страхе. О том, как мы оба разрушаем себя, медленно, методично, беспощадно, пытаясь разрушить друг друга.
— Я не знаю, что делать, — говорю я, наконец, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Они текли, а я даже не замечала. Солёные. Горькие. Бесконечные. — Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как выжить с этим. Я не знаю, как жить без него. Я просто... не знаю больше ничего. Абсолютно ничего.
Анна Сергеевна долго молчит. Смотрит на меня внимательно, изучающе. Потом наклоняется вперёд и тихо, очень тихо спрашивает:
— Кира, а вы пробовали просто... поговорить с ним? Без войны. Без ненависти. Без этих игр, в которые вы играете. Просто поговорить. По-человечески. Честно.
Я смеюсь. Снова. Истерично. Безумно. Отчаянно. Звук разрывает моё горло, царапает его изнутри.
— Мы не умеем говорить без войны. Это невозможно. Это как просить огонь не жечь. Мы не умеем быть вместе без боли — боль для нас как воздух, как вода, как пища. Мы ею дышим. Мы ею живём. Мы... — я замолкаю, подыскивая слова, которых не существует. — Мы слишком сломаны для этого. Слишком изранены. Слишком... всё. Слишком повреждены, чтобы быть нормальными людьми, которые просто садятся и разговаривают за чашкой кофе. У нас нет такой роскоши. У нас никогда её не было.
Она медленно кивает. Записывает что-то в блокнот. И говорит то, что я не хочу слышать, что я отказываюсь принимать:
— Тогда, возможно, вам нужно научиться. Если вы хотите спасти себя. И его. Потому что то, что происходит сейчас — это не жизнь, Кира. Это медленное самоубийство. Вы оба медленно убиваете друг друга и себя. И если вы не остановитесь, если не найдёте способ говорить, слышать, быть — вы оба умрёте задолго до того, как ваши сердца перестанут биться.
Её слова висят в воздухе, тяжёлые, как приговор.
Время сеанса выходит. Пятьдесят минут превратились в вечность и в секунду одновременно.
Я выхожу из кабинета с опухшими от слёз глазами, с размазанной тушью, которая стекала чёрными дорожками по щекам, и сжатыми кулаками, ногти впиваются в ладони так глубоко, что оставляют красные следы. Голова гудит, как после удара молотом. Сердце болит так, что я хочу вырвать его из груди голыми руками, выбросить, раздавить, уничтожить. Я чувствую себя раздавленной, опустошённой, выпотрошенной, как будто кто-то выжал из меня все силы, всю жизнь, всю душу, и оставил только пустую, бесполезную оболочку.
Макар всё ещё сидит в приёмной.
Он не ушёл. Почему он не ушёл? Почему не сбежал, не спасся от меня?
Он видит меня. Вздрагивает. Резко встаёт, как по команде, как солдат при виде офицера.
Делает шаг навстречу. Один. Неуверенный. Робкий. Как будто боится, что я исчезну, если он моргнёт.
Я замираю у двери кабинета, не в силах пошевелиться. Как будто я парализована. Окаменела.
Он выглядит так, будто хочет что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что может изменить всё. Губы разжимаются. Закрываются снова. Открываются. Закрываются. Его глаза... Боже, его глаза. Они полны такой боли, такой надежды, такого страха, такого отчаяния, что я не могу на них смотреть. Не могу вынести. Если я буду смотреть ещё хотя бы секунду, я сломаюсь окончательно. Я упаду на колени прямо здесь. Я закричу.
— Кира... — его голос. Этот проклятый голос. Хриплый. Ломаный. Полный невысказанного. — Кира, пожалуйста...
Он протягивает руку. Медленно. Осторожно. Почти касаясь моего плеча. Его пальцы в нескольких сантиметрах от моей кожи. Я чувствую тепло его ладони, хотя он ещё не коснулся меня.
Я отшатываюсь, как от удара. Как от огня. Как от змеи.
И прохожу мимо.
Как мимо призрака.
Как мимо чужого человека.
Как мимо пустого места.
Не останавливаясь.
Не оборачиваясь.
Даже когда слышу, как он тихо, почти беззвучно выдыхает моё имя. Снова и снова. «Кира. Кира. Кира». Как молитву. Как проклятие. Как последнее слово умирающего.
Даже когда чувствую, как что-то внутри него ломается — я слышу этот звук, хотя он беззвучен. Это звук разбивающегося сердца. Я знаю его слишком хорошо. Я слышала его в себе тысячу раз.
Я выхожу на улицу, и мягкий майский ветер ударяет в лицо, освежая распухшую от слёз кожу. Солнце слишком яркое. Небо слишком голубое. Люди вокруг слишком живые, слишком счастливые, слишком целые. Как они могут? Как они смеют быть счастливыми, когда мой мир разваливается на куски?
Я иду быстро, почти бегу, как будто от кого-то убегаю. От него. От себя. От призрака той Киры, которой я была когда-то. От всего этого кошмара, который стал моей жизнью и от которого нет спасения, нет выхода, не сбежать.
Ноги подкашиваются. Мир плывёт перед глазами. Всё расплывается в одно сплошное пятно.
Я спотыкаюсь о собственные ноги. Чуть не падаю. Хватаюсь за стену, чтобы устоять. Но не помогает. Сажусь на первую попавшуюся скамейку. Тяжело. Неловко. Обхватываю себя руками, качаясь взад-вперёд, как психически больная в клинике для душевнобольных. Может, я и правда больна. Может, мне нужна не психологическая помощь, а психиатрическая. Может, мне нужны таблетки. Уколы. Смирительная рубашка.
Больно.
Так больно, что, кажется, сердце сейчас разорвётся на куски, на тысячи мелких осколков, разлетится по всему миру, и я умру здесь, на этой проклятой скамье, среди весенних цветов и чужого равнодушия. Умру, и никто даже не заметит. Очередная сумасшедшая, которая не справилась с жизнью.
Прохожие идут мимо. Смотрят искоса. Ускоряют шаг. Никто не останавливается. Никому нет дела. Я просто ещё одна безумная женщина, которая сидит на скамейке и раскачивается.
Я закрываю глаза, зажимаю их ладонями так сильно, что вижу разноцветные вспышки.
И вижу его.
Всегда его.
Только его.
Макара.
Его лицо. Его руки. Его глаза, полные той же боли, что и у меня. Его голос, который шепчет моё имя, как заклинание. Его присутствие, которое преследует меня везде, даже здесь, даже сейчас, даже когда я пытаюсь от него убежать.
Телефон в кармане вибрирует.
Я не смотрю на экран. Знаю, что это он. Чувствую.
Сообщение. Потом ещё одно. И ещё.
Я не читаю. Не могу. Не имею права. Не должна.
Но пальцы сами тянутся к телефону. Предатели. Я достаю его. Дрожащими руками. Экран светится в сумеречном свете.
Три сообщения от него.
«Кира».
«Прости».
«Я не могу так больше».
Я смотрю на эти слова. И они разрывают меня на части эффективнее любого оружия.
Пальцы зависают над клавиатурой. Что ответить? Что сказать? «Я тоже»? «Я люблю тебя»? «Я ненавижу тебя»? «Прости»? «Уйди»? «Вернись»?
Я печатаю и стираю. Печатаю и стираю. Печатаю и стираю. Раз двадцать. Тридцать. Пока не понимаю, что нет таких слов. Нет таких букв, которые могли бы передать всё то, что я чувствую.
В итоге я просто блокирую телефон и кладу его обратно в карман.
Встаю со скамейки. На негнущихся ногах. Иду к машине. Медленно. Как после казни. Как выживший после катастрофы.
Сажусь за руль. Кладу голову на него. И просто сижу так. Не зная, сколько времени. Может, минуту. Может, час.
За окном садится солнце, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Как рана. Как предупреждение. Как конец света.
А совсем недалеко Макар сидит в кабинете психолога и рассказывает ту же историю. О нас. О войне. О любви, которая стала ненавистью, и о ненависти, которая стала любовью.
И я знаю — нам обоим не выжить.
Не так.
Не вот так.
Потому что мы оба уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.
И самое страшное — я не знаю, хочу ли я жить, если это означает жить без него.
Или умереть — если это означает умереть, не сказав ему правду.
Правду, которую я всё ещё не могу произнести вслух, даже самой себе.
Что я люблю его.
Люблю так сильно, что это меня убивает.
Медленно.
Мучительно.
Окончательно.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Лето свалилось на город как неожиданный подарок — внезапно, ярко и нагло. Я сижу дома. За окном вечернее тепло, птицы поют свои идиотские песни, будто издеваются над моим состоянием. Солнце садится где-то за многоэтажками, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Красиво. Аж до тошноты.
А я сижу за столом и смотрю на чистый лист бумаги.
Господи, когда я последний раз писала письма от руки? В школе? Нет, даже там уже печатали на компьютерах. Ручка в руке ощущается чужой, неправильной. Пальцы непослушные, будто не мои.
— Ты точно спятила, — бормочу я себе под нос. — Совсем крыша протекает.
Дарья звонила час назад. Спросила, как дела. Я соврала, что нормально. Она опять не поверила, конечно. Подруги всегда чувствуют, когда ты врёшь. Но не стала лезть с расспросами. Только сказала:
— Кир, сделай что-нибудь. Иначе вы оба загнётесь от этой тоски.
Вот я и делаю. Пытаюсь.
Беру ручку. Ставлю дату. Рука дрожит. Чёрт.
«Макар» — пишу. И останавливаюсь.
Что дальше? Как начать? «Дорогой»? Смешно. «Уважаемый»? Ещё смешнее. Просто «Макар». Без прикрас.
Смотрю на это слово. Пять букв. А сколько боли, ярости, страсти умещается в них. Целая война. Целая жизнь.
В голове всё дымится, как будто все мысли сгорают от недоумения. Что я вообще делаю? Зачем? Он же не ответит. Или ответит отказом. Или вообще разорвёт письмо, не дочитав.
— Да плевать, — говорю я вслух. — Всё равно уже на дне. Глубже некуда.
Продолжаю писать:
«Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Не знаю, ответишь ли. Но я должна написать. Иначе задохнусь от всего невысказанного».
Буквы выходят корявыми. Давно не писала от руки, забыла как. Но продолжаю. Слова льются сами, будто прорвало плотину.
«Мы воевали так долго, что забыли, с чего всё начиналось. Помнишь ту первую встречу?»
Господи, помню. Как же я помню. Его высокомерное лицо. Его ледяной взгляд. Его слова, которые резали как бритвой:
«Кира, вы бесите меня так, будто специально родились, чтобы сводить с ума».
Тогда я возненавидела его всей душой. Всеми фибрами. Каждой клеточкой своего существа. И не понимала, что это уже было начало. Начало конца. Или начало начала — хрен разберёшь.
Пишу дальше:
«Твоё высокомерие, моя ярость. Искры между нами с первой секунды. Я ненавидела тебя. Искренне. Яростно».
Ставлю точку с такой силой, что чернила расплываются. Злюсь. На себя. На него. На всю эту безумную ситуацию.
Встаю. Хожу по комнате. В груди что-то сжимается, не даёт нормально дышать. Подхожу к окну. Смотрю на улицу. Люди гуляют. Пары держатся за руки. Дети бегают с мороженым. Обычная летняя идиллия.
А у меня внутри пустыня. Выжженная земля. После войны.
Возвращаюсь к столу. Продолжаю:
«Но теперь понимаю: ненависть была защитой от чувств, которых я боялась. Ты въелся мне под кожу, как ты сам сказал той пьяной ночью».
Вспоминаю его голос в трубке. Три часа ночи. Он пьяный. Я не могу заснуть. И он говорит эти слова, которые переворачивают всё с ног на голову:
«Ты въелась мне под кожу, проклятье».
Тогда я бросила трубку. Испугалась. Потому что поняла — он прав. Мы оба правы. И оба обречены.
«Каждый вдох, каждая мысль — о тебе. Я пыталась забыть. Пыталась с Глебом. Но это было нечестно по отношению к нему и к себе».
Глеб. Бедный Глеб. Он не заслужил стать пешкой в нашей войне. Он хороший человек. Правильный. Безопасный.
И абсолютно не тот, кто мне нужен.
Потому что я не хочу безопасности. Я хочу огонь. Хочу страсть. Хочу того придурка, который разрушил мою жизнь и одновременно сделал её яркой, как никогда.
Пишу быстрее, почерк становится всё хуже:
«Война между нами была прикрытием. Мы боялись любви сильнее, чем ненависти. Потому что любить — значит быть уязвимым. А мы оба слишком гордые, слишком раненые, чтобы позволить себе слабость».
Останавливаюсь. Перечитываю. Точно. Мы оба гордецы. Оба идиоты. Оба готовы умереть, но не сдаться первым.
— Ну и кто из нас умнее? — спрашиваю я пустую комнату.
Комната молчит. Зато внутренний голос орёт во всю глотку:
«Ты! Ты дура! Сколько можно? Сколько можно мучиться?»
Знаю. Знаю, что дура. Но что делать? Как жить дальше? Без него — пусто. С ним — война. Как выбрать?
Но я уже выбрала. Давно выбрала. Просто не хватало смелости признаться.
«Но я устала, Макар. Устала воевать. Устала от боли. Устала притворяться, что ты мне безразличен».
Слёзы капают на бумагу. Чёрт. Размазываю их рукой. Чернила расплываются, буквы плывут. Всё плывёт. Весь мир плывёт куда-то не туда.
Вытираю глаза. Злюсь на себя за слабость. Но продолжаю писать. Потому что если остановлюсь сейчас — больше не начну.
«Я люблю тебя».
Три слова. Всего три слова. А пишу я их с таким трудом, будто выдираю из себя каждую букву.
«Всегда любила. С того самого дня».
Ставлю подпись. «Кира». Без фамилии, без отчества. Просто Кира. Та самая, которая сходит с ума от любви к мужчине, которого должна ненавидеть.
Смотрю на исписанный лист. Корявый почерк. Размазанные слёзы. Честность, от которой хочется спрятаться под одеяло и больше не выходить.
— Ты точно этого хочешь? — спрашиваю я себя вслух.
Молчание.
— Он может не ответить.
Молчание.
— Он может разорвать письмо.
Молчание.
— Он может прочитать и засмеяться.
— Заткнись уже! — ору я на саму себя. — Хватит! Хватит уже бояться!
Быстро, пока не передумала, запечатываю конверт. Пишу адрес. Его адрес знаю наизусть. Пентхаус на Пушкинской набережной, 25 этаж. Сколько раз я там была за все эти месяцы войны? А сколько хотела? Много раз хотела. Приехать. Ворваться. Наорать. Или обнять. Грань уже давно стёрлась.
Но не решалась. Гордость не пускала.
О том, как он пришёл ко мне в офис в тот проклятый вечер и сказал, что устал воевать. Что он сдаётся. Что капитулирует. Что ему больше не важны сделки, деньги, победы, власть. Что важна только я. Только я, Кира. Всегда только я.
О том, как я поцеловала его после гонки. Жёстко. Безумно. Отчаянно. Яростно. Как будто хотела поглотить его, раствориться в нём, стать одним целым. И как потом ушла, сбежала, как трусиха, потому что испугалась. Потому что не знала, что делать с этим чувством, которое разрывало меня изнутри, превращало в пыль.
О том, как я теперь не могу жить без него. Как я задыхаюсь без его присутствия. Как мир стал серым, пустым, бессмысленным, как выцветшая фотография. Как еда потеряла вкус, музыка — звук, небо — цвет.
Слова льются из меня, как кровь из вскрытой вены. Как гной из прорванного абсцесса. Я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Я рассказываю всё — о ночных звонках, когда я набирала его номер и бросала трубку, услышав его голос, не в силах произнести ни слова. О ревности, которая сжигала меня изнутри, как серная кислота, когда я видела его с другой женщиной на каком-нибудь мероприятии. О том, как я целовала его в гневе и отталкивала в страхе. О том, как мы оба разрушаем себя, медленно, методично, беспощадно, пытаясь разрушить друг друга.
— Я не знаю, что делать, — говорю я, наконец, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Они текли, а я даже не замечала. Солёные. Горькие. Бесконечные. — Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как выжить с этим. Я не знаю, как жить без него. Я просто... не знаю больше ничего. Абсолютно ничего.
Анна Сергеевна долго молчит. Смотрит на меня внимательно, изучающе. Потом наклоняется вперёд и тихо, очень тихо спрашивает:
— Кира, а вы пробовали просто... поговорить с ним? Без войны. Без ненависти. Без этих игр, в которые вы играете. Просто поговорить. По-человечески. Честно.
Я смеюсь. Снова. Истерично. Безумно. Отчаянно. Звук разрывает моё горло, царапает его изнутри.
— Мы не умеем говорить без войны. Это невозможно. Это как просить огонь не жечь. Мы не умеем быть вместе без боли — боль для нас как воздух, как вода, как пища. Мы ею дышим. Мы ею живём. Мы... — я замолкаю, подыскивая слова, которых не существует. — Мы слишком сломаны для этого. Слишком изранены. Слишком... всё. Слишком повреждены, чтобы быть нормальными людьми, которые просто садятся и разговаривают за чашкой кофе. У нас нет такой роскоши. У нас никогда её не было.
Она медленно кивает. Записывает что-то в блокнот. И говорит то, что я не хочу слышать, что я отказываюсь принимать:
— Тогда, возможно, вам нужно научиться. Если вы хотите спасти себя. И его. Потому что то, что происходит сейчас — это не жизнь, Кира. Это медленное самоубийство. Вы оба медленно убиваете друг друга и себя. И если вы не остановитесь, если не найдёте способ говорить, слышать, быть — вы оба умрёте задолго до того, как ваши сердца перестанут биться.
Её слова висят в воздухе, тяжёлые, как приговор.
Время сеанса выходит. Пятьдесят минут превратились в вечность и в секунду одновременно.
Я выхожу из кабинета с опухшими от слёз глазами, с размазанной тушью, которая стекала чёрными дорожками по щекам, и сжатыми кулаками, ногти впиваются в ладони так глубоко, что оставляют красные следы. Голова гудит, как после удара молотом. Сердце болит так, что я хочу вырвать его из груди голыми руками, выбросить, раздавить, уничтожить. Я чувствую себя раздавленной, опустошённой, выпотрошенной, как будто кто-то выжал из меня все силы, всю жизнь, всю душу, и оставил только пустую, бесполезную оболочку.
Макар всё ещё сидит в приёмной.
Он не ушёл. Почему он не ушёл? Почему не сбежал, не спасся от меня?
Он видит меня. Вздрагивает. Резко встаёт, как по команде, как солдат при виде офицера.
Делает шаг навстречу. Один. Неуверенный. Робкий. Как будто боится, что я исчезну, если он моргнёт.
Я замираю у двери кабинета, не в силах пошевелиться. Как будто я парализована. Окаменела.
Он выглядит так, будто хочет что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что может изменить всё. Губы разжимаются. Закрываются снова. Открываются. Закрываются. Его глаза... Боже, его глаза. Они полны такой боли, такой надежды, такого страха, такого отчаяния, что я не могу на них смотреть. Не могу вынести. Если я буду смотреть ещё хотя бы секунду, я сломаюсь окончательно. Я упаду на колени прямо здесь. Я закричу.
— Кира... — его голос. Этот проклятый голос. Хриплый. Ломаный. Полный невысказанного. — Кира, пожалуйста...
Он протягивает руку. Медленно. Осторожно. Почти касаясь моего плеча. Его пальцы в нескольких сантиметрах от моей кожи. Я чувствую тепло его ладони, хотя он ещё не коснулся меня.
Я отшатываюсь, как от удара. Как от огня. Как от змеи.
И прохожу мимо.
Как мимо призрака.
Как мимо чужого человека.
Как мимо пустого места.
Не останавливаясь.
Не оборачиваясь.
Даже когда слышу, как он тихо, почти беззвучно выдыхает моё имя. Снова и снова. «Кира. Кира. Кира». Как молитву. Как проклятие. Как последнее слово умирающего.
Даже когда чувствую, как что-то внутри него ломается — я слышу этот звук, хотя он беззвучен. Это звук разбивающегося сердца. Я знаю его слишком хорошо. Я слышала его в себе тысячу раз.
Я выхожу на улицу, и мягкий майский ветер ударяет в лицо, освежая распухшую от слёз кожу. Солнце слишком яркое. Небо слишком голубое. Люди вокруг слишком живые, слишком счастливые, слишком целые. Как они могут? Как они смеют быть счастливыми, когда мой мир разваливается на куски?
Я иду быстро, почти бегу, как будто от кого-то убегаю. От него. От себя. От призрака той Киры, которой я была когда-то. От всего этого кошмара, который стал моей жизнью и от которого нет спасения, нет выхода, не сбежать.
Ноги подкашиваются. Мир плывёт перед глазами. Всё расплывается в одно сплошное пятно.
Я спотыкаюсь о собственные ноги. Чуть не падаю. Хватаюсь за стену, чтобы устоять. Но не помогает. Сажусь на первую попавшуюся скамейку. Тяжело. Неловко. Обхватываю себя руками, качаясь взад-вперёд, как психически больная в клинике для душевнобольных. Может, я и правда больна. Может, мне нужна не психологическая помощь, а психиатрическая. Может, мне нужны таблетки. Уколы. Смирительная рубашка.
Больно.
Так больно, что, кажется, сердце сейчас разорвётся на куски, на тысячи мелких осколков, разлетится по всему миру, и я умру здесь, на этой проклятой скамье, среди весенних цветов и чужого равнодушия. Умру, и никто даже не заметит. Очередная сумасшедшая, которая не справилась с жизнью.
Прохожие идут мимо. Смотрят искоса. Ускоряют шаг. Никто не останавливается. Никому нет дела. Я просто ещё одна безумная женщина, которая сидит на скамейке и раскачивается.
Я закрываю глаза, зажимаю их ладонями так сильно, что вижу разноцветные вспышки.
И вижу его.
Всегда его.
Только его.
Макара.
Его лицо. Его руки. Его глаза, полные той же боли, что и у меня. Его голос, который шепчет моё имя, как заклинание. Его присутствие, которое преследует меня везде, даже здесь, даже сейчас, даже когда я пытаюсь от него убежать.
Телефон в кармане вибрирует.
Я не смотрю на экран. Знаю, что это он. Чувствую.
Сообщение. Потом ещё одно. И ещё.
Я не читаю. Не могу. Не имею права. Не должна.
Но пальцы сами тянутся к телефону. Предатели. Я достаю его. Дрожащими руками. Экран светится в сумеречном свете.
Три сообщения от него.
«Кира».
«Прости».
«Я не могу так больше».
Я смотрю на эти слова. И они разрывают меня на части эффективнее любого оружия.
Пальцы зависают над клавиатурой. Что ответить? Что сказать? «Я тоже»? «Я люблю тебя»? «Я ненавижу тебя»? «Прости»? «Уйди»? «Вернись»?
Я печатаю и стираю. Печатаю и стираю. Печатаю и стираю. Раз двадцать. Тридцать. Пока не понимаю, что нет таких слов. Нет таких букв, которые могли бы передать всё то, что я чувствую.
В итоге я просто блокирую телефон и кладу его обратно в карман.
Встаю со скамейки. На негнущихся ногах. Иду к машине. Медленно. Как после казни. Как выживший после катастрофы.
Сажусь за руль. Кладу голову на него. И просто сижу так. Не зная, сколько времени. Может, минуту. Может, час.
За окном садится солнце, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Как рана. Как предупреждение. Как конец света.
А совсем недалеко Макар сидит в кабинете психолога и рассказывает ту же историю. О нас. О войне. О любви, которая стала ненавистью, и о ненависти, которая стала любовью.
И я знаю — нам обоим не выжить.
Не так.
Не вот так.
Потому что мы оба уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.
И самое страшное — я не знаю, хочу ли я жить, если это означает жить без него.
Или умереть — если это означает умереть, не сказав ему правду.
Правду, которую я всё ещё не могу произнести вслух, даже самой себе.
Что я люблю его.
Люблю так сильно, что это меня убивает.
Медленно.
Мучительно.
Окончательно.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Лето свалилось на город как неожиданный подарок — внезапно, ярко и нагло. Я сижу дома. За окном вечернее тепло, птицы поют свои идиотские песни, будто издеваются над моим состоянием. Солнце садится где-то за многоэтажками, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Красиво. Аж до тошноты.
А я сижу за столом и смотрю на чистый лист бумаги.
Господи, когда я последний раз писала письма от руки? В школе? Нет, даже там уже печатали на компьютерах. Ручка в руке ощущается чужой, неправильной. Пальцы непослушные, будто не мои.
— Ты точно спятила, — бормочу я себе под нос. — Совсем крыша протекает.
Дарья звонила час назад. Спросила, как дела. Я соврала, что нормально. Она опять не поверила, конечно. Подруги всегда чувствуют, когда ты врёшь. Но не стала лезть с расспросами. Только сказала:
— Кир, сделай что-нибудь. Иначе вы оба загнётесь от этой тоски.
Вот я и делаю. Пытаюсь.
Беру ручку. Ставлю дату. Рука дрожит. Чёрт.
«Макар» — пишу. И останавливаюсь.
Что дальше? Как начать? «Дорогой»? Смешно. «Уважаемый»? Ещё смешнее. Просто «Макар». Без прикрас.
Смотрю на это слово. Пять букв. А сколько боли, ярости, страсти умещается в них. Целая война. Целая жизнь.
В голове всё дымится, как будто все мысли сгорают от недоумения. Что я вообще делаю? Зачем? Он же не ответит. Или ответит отказом. Или вообще разорвёт письмо, не дочитав.
— Да плевать, — говорю я вслух. — Всё равно уже на дне. Глубже некуда.
Продолжаю писать:
«Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Не знаю, ответишь ли. Но я должна написать. Иначе задохнусь от всего невысказанного».
Буквы выходят корявыми. Давно не писала от руки, забыла как. Но продолжаю. Слова льются сами, будто прорвало плотину.
«Мы воевали так долго, что забыли, с чего всё начиналось. Помнишь ту первую встречу?»
Господи, помню. Как же я помню. Его высокомерное лицо. Его ледяной взгляд. Его слова, которые резали как бритвой:
«Кира, вы бесите меня так, будто специально родились, чтобы сводить с ума».
Тогда я возненавидела его всей душой. Всеми фибрами. Каждой клеточкой своего существа. И не понимала, что это уже было начало. Начало конца. Или начало начала — хрен разберёшь.
Пишу дальше:
«Твоё высокомерие, моя ярость. Искры между нами с первой секунды. Я ненавидела тебя. Искренне. Яростно».
Ставлю точку с такой силой, что чернила расплываются. Злюсь. На себя. На него. На всю эту безумную ситуацию.
Встаю. Хожу по комнате. В груди что-то сжимается, не даёт нормально дышать. Подхожу к окну. Смотрю на улицу. Люди гуляют. Пары держатся за руки. Дети бегают с мороженым. Обычная летняя идиллия.
А у меня внутри пустыня. Выжженная земля. После войны.
Возвращаюсь к столу. Продолжаю:
«Но теперь понимаю: ненависть была защитой от чувств, которых я боялась. Ты въелся мне под кожу, как ты сам сказал той пьяной ночью».
Вспоминаю его голос в трубке. Три часа ночи. Он пьяный. Я не могу заснуть. И он говорит эти слова, которые переворачивают всё с ног на голову:
«Ты въелась мне под кожу, проклятье».
Тогда я бросила трубку. Испугалась. Потому что поняла — он прав. Мы оба правы. И оба обречены.
«Каждый вдох, каждая мысль — о тебе. Я пыталась забыть. Пыталась с Глебом. Но это было нечестно по отношению к нему и к себе».
Глеб. Бедный Глеб. Он не заслужил стать пешкой в нашей войне. Он хороший человек. Правильный. Безопасный.
И абсолютно не тот, кто мне нужен.
Потому что я не хочу безопасности. Я хочу огонь. Хочу страсть. Хочу того придурка, который разрушил мою жизнь и одновременно сделал её яркой, как никогда.
Пишу быстрее, почерк становится всё хуже:
«Война между нами была прикрытием. Мы боялись любви сильнее, чем ненависти. Потому что любить — значит быть уязвимым. А мы оба слишком гордые, слишком раненые, чтобы позволить себе слабость».
Останавливаюсь. Перечитываю. Точно. Мы оба гордецы. Оба идиоты. Оба готовы умереть, но не сдаться первым.
— Ну и кто из нас умнее? — спрашиваю я пустую комнату.
Комната молчит. Зато внутренний голос орёт во всю глотку:
«Ты! Ты дура! Сколько можно? Сколько можно мучиться?»
Знаю. Знаю, что дура. Но что делать? Как жить дальше? Без него — пусто. С ним — война. Как выбрать?
Но я уже выбрала. Давно выбрала. Просто не хватало смелости признаться.
«Но я устала, Макар. Устала воевать. Устала от боли. Устала притворяться, что ты мне безразличен».
Слёзы капают на бумагу. Чёрт. Размазываю их рукой. Чернила расплываются, буквы плывут. Всё плывёт. Весь мир плывёт куда-то не туда.
Вытираю глаза. Злюсь на себя за слабость. Но продолжаю писать. Потому что если остановлюсь сейчас — больше не начну.
«Я люблю тебя».
Три слова. Всего три слова. А пишу я их с таким трудом, будто выдираю из себя каждую букву.
«Всегда любила. С того самого дня».
Ставлю подпись. «Кира». Без фамилии, без отчества. Просто Кира. Та самая, которая сходит с ума от любви к мужчине, которого должна ненавидеть.
Смотрю на исписанный лист. Корявый почерк. Размазанные слёзы. Честность, от которой хочется спрятаться под одеяло и больше не выходить.
— Ты точно этого хочешь? — спрашиваю я себя вслух.
Молчание.
— Он может не ответить.
Молчание.
— Он может разорвать письмо.
Молчание.
— Он может прочитать и засмеяться.
— Заткнись уже! — ору я на саму себя. — Хватит! Хватит уже бояться!
Быстро, пока не передумала, запечатываю конверт. Пишу адрес. Его адрес знаю наизусть. Пентхаус на Пушкинской набережной, 25 этаж. Сколько раз я там была за все эти месяцы войны? А сколько хотела? Много раз хотела. Приехать. Ворваться. Наорать. Или обнять. Грань уже давно стёрлась.
Но не решалась. Гордость не пускала.
