Когда она решит, что тебе что-то нужно, она проломит любую стену, снесёт любую баррикаду, раздавит любое сопротивление, не остановится, пока не добьётся своего. В конце концов, я сдалась. Просто чтобы от меня отстали. Просто чтобы она перестала смотреть на меня взглядом, полным беспокойства и жалости, который я ненавижу больше, чем что-либо на свете. Жалость — это яд. Жалость убивает медленнее, чем ненависть, но гораздо мучительнее.
— Кира, ты же сама говорила, что не можешь спать, — сказала она в тот вечер, когда я уже в который раз налила себе бокал вина, даже не глядя на часы. Было девять вечера. Или десять. Или полночь. Какая разница. Время давно перестало иметь значение, когда ты не можешь отличить день от ночи, реальность от кошмара. — Ты тощаешь на глазах. Посмотри на себя — ты же кожа да кости. Скелет, обтянутый кожей. Ты пьёшь вино бутылками, как воду. Ты не отвечаешь на звонки, даже мои. Даже мои, Кира! Ты как призрак, который бродит среди живых, не понимая, что он уже давно мёртв. Как живой труп, который ходит по земле, но уже давно умер внутри.
Я хотела огрызнуться. Хотела сказать ей, что она преувеличивает, что она драматизирует, что со мной всё в порядке. Хотела швырнуть в неё бокалом и выгнать из квартиры. Как она смеет говорить мне, что делать? Как она смеет лезть в мою жизнь, в моё горе, в мою боль? Но вместо этого я просто буркнула:
— Я в порядке.
Даже я сама тогда не поверила в эти слова. Мой голос звучал так фальшиво, что меня саму затошнило от этой лжи.
В порядке — это когда ты не просыпаешься по ночам в холодном поту, задыхаясь от того, что кто-то отсутствует в твоей жизни, кто-то невыносимо важный, без кого ты больше не можешь дышать. Когда не проверяешь телефон каждые пять минут, как наркоман, отчаянно надеясь на сообщение, которое никогда не придёт. Когда не чувствуешь, как сердце сжимается и переворачивается, как больное, умирающее животное, при виде его машины на улице, того самого чёрного Мерса, который теперь преследует меня везде — в реальности и в моих бесконечных, изматывающих кошмарах. Когда не задыхаешься от запаха его одеколона, уловив его случайно на незнакомце, и не цепенеешь на месте, как парализованная. Когда не замираешь при каждом мужском голосе за углом, безумно надеясь, что это он, что он пришёл, что он вернулся.
Но я не в порядке. Совсем не в порядке. Я разваливаюсь на куски, как дешёвая мебель из ДСП.
Но Дарья не отступила. Конечно, не отступила. Упрямая подруга. Она забронировала мне время у какого-то «суперпрофессионала», который «помогает даже в самых безнадёжных случаях». Я фыркнула, когда она сказала это, залпом допивая вино прямо из горла бутылки, наплевав на бокалы. Безнадёжных случаев не бывает, сказала я ей тогда. Бывают только люди, которые не хотят признавать, что проиграли. Люди, которые цепляются за иллюзию контроля до последнего вздоха. И я проиграла. Проиграла всё — и войну, и битву, и саму себя. Проиграла так жестоко, что даже не осталось осколков, которые можно было бы собрать.
Клиника на улице Садовского. Я приезжаю за десять минут до назначенного времени. Всегда пунктуальна, я такая даже когда иду на собственную казнь, даже когда иду умирать. Припарковываю машину, глушу двигатель, но так и остаюсь сидеть в салоне, вцепившись в руль белыми, побелевшими до синевы пальцами. Кусаю губу до боли, до крови. Во рту появляется металлический привкус. В голове крутится одно и то же, как заезженная пластинка, как мантра сумасшедшей: «Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Я не нуждаюсь в помощи. Я сильная. Я всё контролирую. Я Кира Ростовцева, чёрт возьми, я не ломаюсь. Я не могу сломаться. Сломаться — значит проиграть окончательно».
Но руки дрожат, когда я, наконец, выключаю двигатель. Дрожат так сильно, что я едва могу вытащить ключи из замка зажигания. Они звенят в моих трясущихся пальцах.
Я смотрю на себя в зеркало заднего вида. Чужое лицо смотрит в ответ. Совершенно чужое. Осунувшееся. Изможденное. Синяки под глазами, словно кто-то избил меня накануне казни, готовя к последнему шествию. Губы бескровные, бледные, как у покойника. Волосы собраны в небрежный пучок, потому что у меня даже не было сил нормально уложить их, не было желания смотреть на себя в зеркало дольше необходимого. «Призрак», — подумала я, глядя на это жалкое отражение. Дарья была права. Как всегда, проклятая чертовка, она была права.
Здание клиники современное, стеклянное, с этим холодным, бездушным интерьером, который так напоминает офис Макара. Та же сталь. То же стекло. Та же безжизненная идеальность. «Как удобно», — подумала я с едким сарказмом, выходя из машины и чувствуя, как ноги подкашиваются. Даже здесь, где должны лечить души, залечивать раны, возвращать людей к жизни, даровать надежду — всё дышит его миром. Стерильным. Идеальным. Красивым. Мёртвым. Таким же мёртвым, как я сейчас.
В приёмной пахнет кофе и антисептиком — странная, противоречивая смесь уюта и больницы, тепла и смерти. На стенах висят сертификаты в рамках, дипломы, награды — все эти бессмысленные бумажки, которые должны внушить доверие. На низком столике лежат журналы о психологии и здоровом образе жизни, о том, как найти счастье, как полюбить себя, как исцелиться. «Ирония», — мрачно думаю я, опускаясь на кожаный диван, который противно скрипит под моим весом. Я, которая разрушила свою жизнь, своими руками превратила её в руины, читаю о здоровом образе жизни. Просто прекрасно. Просто великолепно. Абсурд мирового масштаба.
Я беру журнал и листаю. Страницы мелькают перед глазами, шуршат, как осенние листья. Но я не вижу ни единой строчки. Буквы расплываются. Слова теряют смысл. Мысли улетают к нему. К Макару. Всегда к Макару. Вечно к Макару. К тому, как он смотрел на меня в последний раз — с этой смесью боли и презрения, и чего-то ещё, чего-то невыносимого, что я знаю наизусть, что врезалось мне в память, как раскалённое клеймо. К тому, как его руки дрожали, когда я пыталась дотронуться до него, а он отшатнулся, словно от прокажённой. К тому, как его голос сорвался на крик, когда он сказал: «Уходи. Уходи, Кира. Исчезни из моей жизни».
Мои пальцы сжимают журнал так сильно, что страницы мнутся, рвутся. Я не замечаю.
Дверь приёмной открывается.
И входит он.
Макар.
Мой Макар.
Нет, не мой. Никогда не был моим. Никогда не будет. Даже мечтать об этом — непозволительная роскошь.
Увидев меня, он замирает на пороге. Его тело каменеет. И я вижу, как его пальцы судорожно сжимают ручку двери, костяшки белеют, как будто ему нужна опора, чтобы не упасть, не рухнуть прямо здесь. Вижу, как по его лицу пробегает тень — шок, боль, отчаяние, что-то ещё, чего я не могу расшифровать, что-то слишком сложное, слишком глубокое. Он выглядит... ужасно. Хуже, чем я ожидаю. Хуже, чем я сама, и это говорит о многом, учитывая, как выгляжу сейчас я.
Тени под глазами, тёмные, глубокие, как провалы в преисподнюю. Скулы острые, как лезвия бритвы, словно с него сняли всю плоть, всю кожу, оставив только кости и боль. Рубашка висит на нём, как на вешалке — он похудел. Сильно похудел. Катастрофически похудел. «Он тоже не спит», — мелькает у меня в голове, и это знание почему-то причиняет ещё больше боли, ещё больше страданий. Потому что я хочу, чтобы он страдал. Но не настолько. Никогда не настолько.
Наши взгляды встречаются.
И время останавливается.
Весь мир сужается до этой точки — до его глаз, тёмных, измученных, полных всего того, что я не хочу видеть, не могу видеть, не выдержу, если увижу. Я не дышу. Он тоже не дышит. Мы просто смотрим друг на друга через эту приёмную, через эту проклятую комнату ожидания, как через пропасть шириной в тысячу километров, которую невозможно преодолеть. Между нами лежат мёртвые миры, разрушенные мечты, осколки того, что могло бы быть, но никогда не будет.
В его глазах столько всего — гнев, усталость, нечто похожее на отчаяние, на желание исчезнуть прямо здесь и сейчас. Но главное — это боль. Такая же, как и у меня. Идентичная. Такая же острая, такая же всепоглощающая, такая же невыносимая. Боль, которая не даёт спать, есть, дышать, жить. Боль, которая съедает тебя изнутри, как кислота.
Воздух между нами становится плотным, раскалённым, невыносимым. Как будто мы два магнита, два полюса, которые одновременно притягиваются и отталкиваются с такой силой, что вот-вот разорвутся на части.
Он первым отрывает взгляд. Резко. Словно это причиняет физическую боль. Садится в дальний конец приёмной. Как можно дальше от меня. Максимально далеко. На самый край. Молча. Не глядя. Смотрит в стену, в пол, в окно, куда угодно, только не на меня, только не в мою сторону.
Но я чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела. Каждым нервом. Каждой порой кожи. Каждым ударом сердца, которое бьётся так часто и так громко, что я уверена — все в этой комнате его слышат. Как будто воздух между нами становится плотным, тяжёлым, электрическим, наполненным невысказанными словами и непрожитыми жизнями. Как будто в комнате не хватает кислорода, и мы оба медленно задыхаемся, медленно умираем, но делаем вид, что всё в порядке, что мы просто незнакомцы, случайно оказавшиеся в одном месте в одно время.
Я хочу встать. Хочу подойти к нему. Хочу закричать, ударить его, обнять, поцеловать — всё одновременно. Но я сижу, как парализованная, вцепившись в этот идиотский журнал, как в спасательный круг.
Секретарь выходит из кабинета и зовёт меня. Первой. Конечно, первой. Потому что вселенная любит издеваться именно надо мной.
Я встаю на ватных ногах, которые едва держат меня, и иду, не оглядываясь. Но спиной чувствую его взгляд. Жгучий. Тяжёлый. Невыносимый. Он прожигает мою спину, как лазер. Я чувствую, как каждый мой шаг даётся с усилием, как будто я иду сквозь воду, сквозь болото.
В кабинете психолога меня встречает женщина лет сорока, с мягкими чертами лица, добрыми глазами и этим профессионально спокойным голосом, которым, наверное, учат на первом курсе психологического факультета в главе «Как общаться с психами и не бояться». Она представляется как Анна Сергеевна. Тёплая улыбка. Понимающие глаза. Располагающая атмосфера. «Она видела таких, как я, тысячи раз», — понимаю я с горечью. Тысячи сломанных женщин, которые приходят сюда, надеясь, что кто-то склеит их осколки обратно.
Она просит меня рассказать, что привело меня сюда. Простой вопрос. Такой простой и такой невозможный одновременно.
Я сажусь на диван. Мягкий. Удобный. Противный своей комфортностью. Пальцы впиваются в обивку, будто я хочу разорвать её в клочья, выпустить всю эту ярость, которая кипит во мне. «С чего начать?» — думаю я лихорадочно, паникуя. С того, что я ненавижу его так сильно, что это уже давно перестало отличаться от любви? С того, что я разрушила свою жизнь, пытаясь разрушить его, а в итоге разрушила только себя? С того, что я не могу забыть его голос, его руки, его взгляд, который пронзал меня, как нож, оставляя кровоточащие раны, которые никогда не заживут? С того, что я просыпаюсь с его именем на губах и засыпаю, проклиная его?
— Я... не знаю, с чего начать, — выдавливаю я, наконец, и мой голос звучит чуждо, хрипло, ломко, как у человека, который давно не разговаривал. Или давно не плакал. Или забыл, как это делается.
Анна Сергеевна кивает, не теряя этого невозмутимого спокойствия, этой профессиональной выдержки.
— Начните с того, что вас беспокоит больше всего прямо сейчас. В эту секунду.
Я смеюсь. Резко. Горько. Истерично. Без единой капли радости, без намёка на веселье. Звук получается страшным, надломленным, как треск ломающихся костей.
— Всё. Абсолютно всё меня беспокоит. Я не сплю. Совсем. Вообще. Максимум два часа за ночь, и то урывками, в кошмарах, где я то убиваю его, то умираю сама. Не ем — еда встаёт комом в горле, я не могу проглотить ни куска, меня тошнит от одного запаха. Не могу сосредоточиться на работе — цифры расплываются перед глазами, контракты превращаются в бессмысленный набор букв, я читаю одно предложение по двадцать раз и всё равно не понимаю. Я... — я умолкаю, сглатывая ком в горле. — Я влюблена в человека, который меня ненавидит. Или любит. Или и то, и другое одновременно, в равных пропорциях. Я не знаю. Я не понимаю. Я ничего больше не понимаю. Я просто... — голос срывается, ломается пополам. — Я просто не могу перестать думать о нём. Ни на секунду. Ни на мгновение. Он в каждой моей мысли. Он везде. В моей голове, в моём сердце, в моих лёгких. Он как воздух. Я задыхаюсь без него и задыхаюсь от него.
— И кто этот человек? — спрашивает Анна Сергеевна мягко, осторожно, как будто боясь, что я сейчас рассыплюсь на куски прямо у неё на глазах. Что осколки Киры Ростовцевой разлетятся по всему кабинету, и их невозможно будет собрать.
Я закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил, как ребёнок, который думает, что если он не видит монстра, то монстр не видит его. Но монстр здесь. Он всегда здесь. Он живёт в моей голове.
— Макар, — произношу я, и это имя обжигает мои губы, как кипяток. — Макар Вересов.
Простое имя. А сколько в нём боли. Сколько ярости. Сколько отчаяния. Сколько любви. Сколько ненависти. Сколько всего.
— Мой... — я ищу нужное слово, смеюсь над абсурдностью ситуации, над тем, как жалко это звучит, — враг. Мой главный враг. Человек, которого я поклялась уничтожить. Которого я должна была стереть с лица земли. И вместо этого... — голос срывается. — Вместо этого я влюбилась в него. Как идиотка. Как дура последняя.
— И вы влюблены в своего врага? — в её голосе нет осуждения. Только интерес. Профессиональный, клинический интерес, как будто я любопытный экспонат в музее человеческих трагедий.
Я открываю глаза. Смотрю на неё. Прямо. Без прикрас. И в этот момент что-то во мне ломается окончательно. Последняя стена рушится. Последняя защита падает.
— Да. И это самое ужасное, самое чудовищное, что могло со мной случиться. Потому что я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как выключить это чёртово чувство. Я не знаю, как вырвать его из себя, как вырезать, как выжечь каленым железом. Я не знаю, как перестать желать его, ненавидеть его, любить его — всё одновременно, всё вместе, всё в одном проклятом клубке, который затягивается всё туже и туже и душит меня.
И я рассказываю ей всё.
Всё до последней детали. До последней мелочи.
О том, как мы встретились на той сделке, которая должна была стать моим триумфом, моей победой, моим звёздным часом. О том, как он разрушил её одним звонком, одним проклятым звонком, уничтожив месяцы моей работы, сотни часов планирования. О том, как я поклялась отомстить ему, во что бы то ни стало, любой ценой, даже ценой собственной жизни, если понадобится.
О том, как мы воевали — каждый удар, каждое слово, каждый взгляд были оружием, заточенным до остроты, направленным прямо в сердце. О деловых войнах, которые превратились в личную вендетту, в кровную месть. О ночах, когда я планировала его уничтожение, его полное и безоговорочное разрушение, а засыпала, думая о нём, представляя его лицо, его руки, его голос.
О том, как я ненавидела его так сильно, что это граничило с безумием, с одержимостью. Как его имя вызывало у меня физическую боль и одновременно — непонятное, извращённое, больное возбуждение. О том, как я хотела видеть его униженным, разрушенным, растоптанным в пыль, и одновременно хотела, чтобы он взял меня в свои руки и никогда, никогда не отпускал.
— Кира, ты же сама говорила, что не можешь спать, — сказала она в тот вечер, когда я уже в который раз налила себе бокал вина, даже не глядя на часы. Было девять вечера. Или десять. Или полночь. Какая разница. Время давно перестало иметь значение, когда ты не можешь отличить день от ночи, реальность от кошмара. — Ты тощаешь на глазах. Посмотри на себя — ты же кожа да кости. Скелет, обтянутый кожей. Ты пьёшь вино бутылками, как воду. Ты не отвечаешь на звонки, даже мои. Даже мои, Кира! Ты как призрак, который бродит среди живых, не понимая, что он уже давно мёртв. Как живой труп, который ходит по земле, но уже давно умер внутри.
Я хотела огрызнуться. Хотела сказать ей, что она преувеличивает, что она драматизирует, что со мной всё в порядке. Хотела швырнуть в неё бокалом и выгнать из квартиры. Как она смеет говорить мне, что делать? Как она смеет лезть в мою жизнь, в моё горе, в мою боль? Но вместо этого я просто буркнула:
— Я в порядке.
Даже я сама тогда не поверила в эти слова. Мой голос звучал так фальшиво, что меня саму затошнило от этой лжи.
В порядке — это когда ты не просыпаешься по ночам в холодном поту, задыхаясь от того, что кто-то отсутствует в твоей жизни, кто-то невыносимо важный, без кого ты больше не можешь дышать. Когда не проверяешь телефон каждые пять минут, как наркоман, отчаянно надеясь на сообщение, которое никогда не придёт. Когда не чувствуешь, как сердце сжимается и переворачивается, как больное, умирающее животное, при виде его машины на улице, того самого чёрного Мерса, который теперь преследует меня везде — в реальности и в моих бесконечных, изматывающих кошмарах. Когда не задыхаешься от запаха его одеколона, уловив его случайно на незнакомце, и не цепенеешь на месте, как парализованная. Когда не замираешь при каждом мужском голосе за углом, безумно надеясь, что это он, что он пришёл, что он вернулся.
Но я не в порядке. Совсем не в порядке. Я разваливаюсь на куски, как дешёвая мебель из ДСП.
Но Дарья не отступила. Конечно, не отступила. Упрямая подруга. Она забронировала мне время у какого-то «суперпрофессионала», который «помогает даже в самых безнадёжных случаях». Я фыркнула, когда она сказала это, залпом допивая вино прямо из горла бутылки, наплевав на бокалы. Безнадёжных случаев не бывает, сказала я ей тогда. Бывают только люди, которые не хотят признавать, что проиграли. Люди, которые цепляются за иллюзию контроля до последнего вздоха. И я проиграла. Проиграла всё — и войну, и битву, и саму себя. Проиграла так жестоко, что даже не осталось осколков, которые можно было бы собрать.
Клиника на улице Садовского. Я приезжаю за десять минут до назначенного времени. Всегда пунктуальна, я такая даже когда иду на собственную казнь, даже когда иду умирать. Припарковываю машину, глушу двигатель, но так и остаюсь сидеть в салоне, вцепившись в руль белыми, побелевшими до синевы пальцами. Кусаю губу до боли, до крови. Во рту появляется металлический привкус. В голове крутится одно и то же, как заезженная пластинка, как мантра сумасшедшей: «Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Я не нуждаюсь в помощи. Я сильная. Я всё контролирую. Я Кира Ростовцева, чёрт возьми, я не ломаюсь. Я не могу сломаться. Сломаться — значит проиграть окончательно».
Но руки дрожат, когда я, наконец, выключаю двигатель. Дрожат так сильно, что я едва могу вытащить ключи из замка зажигания. Они звенят в моих трясущихся пальцах.
Я смотрю на себя в зеркало заднего вида. Чужое лицо смотрит в ответ. Совершенно чужое. Осунувшееся. Изможденное. Синяки под глазами, словно кто-то избил меня накануне казни, готовя к последнему шествию. Губы бескровные, бледные, как у покойника. Волосы собраны в небрежный пучок, потому что у меня даже не было сил нормально уложить их, не было желания смотреть на себя в зеркало дольше необходимого. «Призрак», — подумала я, глядя на это жалкое отражение. Дарья была права. Как всегда, проклятая чертовка, она была права.
Здание клиники современное, стеклянное, с этим холодным, бездушным интерьером, который так напоминает офис Макара. Та же сталь. То же стекло. Та же безжизненная идеальность. «Как удобно», — подумала я с едким сарказмом, выходя из машины и чувствуя, как ноги подкашиваются. Даже здесь, где должны лечить души, залечивать раны, возвращать людей к жизни, даровать надежду — всё дышит его миром. Стерильным. Идеальным. Красивым. Мёртвым. Таким же мёртвым, как я сейчас.
В приёмной пахнет кофе и антисептиком — странная, противоречивая смесь уюта и больницы, тепла и смерти. На стенах висят сертификаты в рамках, дипломы, награды — все эти бессмысленные бумажки, которые должны внушить доверие. На низком столике лежат журналы о психологии и здоровом образе жизни, о том, как найти счастье, как полюбить себя, как исцелиться. «Ирония», — мрачно думаю я, опускаясь на кожаный диван, который противно скрипит под моим весом. Я, которая разрушила свою жизнь, своими руками превратила её в руины, читаю о здоровом образе жизни. Просто прекрасно. Просто великолепно. Абсурд мирового масштаба.
Я беру журнал и листаю. Страницы мелькают перед глазами, шуршат, как осенние листья. Но я не вижу ни единой строчки. Буквы расплываются. Слова теряют смысл. Мысли улетают к нему. К Макару. Всегда к Макару. Вечно к Макару. К тому, как он смотрел на меня в последний раз — с этой смесью боли и презрения, и чего-то ещё, чего-то невыносимого, что я знаю наизусть, что врезалось мне в память, как раскалённое клеймо. К тому, как его руки дрожали, когда я пыталась дотронуться до него, а он отшатнулся, словно от прокажённой. К тому, как его голос сорвался на крик, когда он сказал: «Уходи. Уходи, Кира. Исчезни из моей жизни».
Мои пальцы сжимают журнал так сильно, что страницы мнутся, рвутся. Я не замечаю.
Дверь приёмной открывается.
И входит он.
Макар.
Мой Макар.
Нет, не мой. Никогда не был моим. Никогда не будет. Даже мечтать об этом — непозволительная роскошь.
Увидев меня, он замирает на пороге. Его тело каменеет. И я вижу, как его пальцы судорожно сжимают ручку двери, костяшки белеют, как будто ему нужна опора, чтобы не упасть, не рухнуть прямо здесь. Вижу, как по его лицу пробегает тень — шок, боль, отчаяние, что-то ещё, чего я не могу расшифровать, что-то слишком сложное, слишком глубокое. Он выглядит... ужасно. Хуже, чем я ожидаю. Хуже, чем я сама, и это говорит о многом, учитывая, как выгляжу сейчас я.
Тени под глазами, тёмные, глубокие, как провалы в преисподнюю. Скулы острые, как лезвия бритвы, словно с него сняли всю плоть, всю кожу, оставив только кости и боль. Рубашка висит на нём, как на вешалке — он похудел. Сильно похудел. Катастрофически похудел. «Он тоже не спит», — мелькает у меня в голове, и это знание почему-то причиняет ещё больше боли, ещё больше страданий. Потому что я хочу, чтобы он страдал. Но не настолько. Никогда не настолько.
Наши взгляды встречаются.
И время останавливается.
Весь мир сужается до этой точки — до его глаз, тёмных, измученных, полных всего того, что я не хочу видеть, не могу видеть, не выдержу, если увижу. Я не дышу. Он тоже не дышит. Мы просто смотрим друг на друга через эту приёмную, через эту проклятую комнату ожидания, как через пропасть шириной в тысячу километров, которую невозможно преодолеть. Между нами лежат мёртвые миры, разрушенные мечты, осколки того, что могло бы быть, но никогда не будет.
В его глазах столько всего — гнев, усталость, нечто похожее на отчаяние, на желание исчезнуть прямо здесь и сейчас. Но главное — это боль. Такая же, как и у меня. Идентичная. Такая же острая, такая же всепоглощающая, такая же невыносимая. Боль, которая не даёт спать, есть, дышать, жить. Боль, которая съедает тебя изнутри, как кислота.
Воздух между нами становится плотным, раскалённым, невыносимым. Как будто мы два магнита, два полюса, которые одновременно притягиваются и отталкиваются с такой силой, что вот-вот разорвутся на части.
Он первым отрывает взгляд. Резко. Словно это причиняет физическую боль. Садится в дальний конец приёмной. Как можно дальше от меня. Максимально далеко. На самый край. Молча. Не глядя. Смотрит в стену, в пол, в окно, куда угодно, только не на меня, только не в мою сторону.
Но я чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела. Каждым нервом. Каждой порой кожи. Каждым ударом сердца, которое бьётся так часто и так громко, что я уверена — все в этой комнате его слышат. Как будто воздух между нами становится плотным, тяжёлым, электрическим, наполненным невысказанными словами и непрожитыми жизнями. Как будто в комнате не хватает кислорода, и мы оба медленно задыхаемся, медленно умираем, но делаем вид, что всё в порядке, что мы просто незнакомцы, случайно оказавшиеся в одном месте в одно время.
Я хочу встать. Хочу подойти к нему. Хочу закричать, ударить его, обнять, поцеловать — всё одновременно. Но я сижу, как парализованная, вцепившись в этот идиотский журнал, как в спасательный круг.
Секретарь выходит из кабинета и зовёт меня. Первой. Конечно, первой. Потому что вселенная любит издеваться именно надо мной.
Я встаю на ватных ногах, которые едва держат меня, и иду, не оглядываясь. Но спиной чувствую его взгляд. Жгучий. Тяжёлый. Невыносимый. Он прожигает мою спину, как лазер. Я чувствую, как каждый мой шаг даётся с усилием, как будто я иду сквозь воду, сквозь болото.
В кабинете психолога меня встречает женщина лет сорока, с мягкими чертами лица, добрыми глазами и этим профессионально спокойным голосом, которым, наверное, учат на первом курсе психологического факультета в главе «Как общаться с психами и не бояться». Она представляется как Анна Сергеевна. Тёплая улыбка. Понимающие глаза. Располагающая атмосфера. «Она видела таких, как я, тысячи раз», — понимаю я с горечью. Тысячи сломанных женщин, которые приходят сюда, надеясь, что кто-то склеит их осколки обратно.
Она просит меня рассказать, что привело меня сюда. Простой вопрос. Такой простой и такой невозможный одновременно.
Я сажусь на диван. Мягкий. Удобный. Противный своей комфортностью. Пальцы впиваются в обивку, будто я хочу разорвать её в клочья, выпустить всю эту ярость, которая кипит во мне. «С чего начать?» — думаю я лихорадочно, паникуя. С того, что я ненавижу его так сильно, что это уже давно перестало отличаться от любви? С того, что я разрушила свою жизнь, пытаясь разрушить его, а в итоге разрушила только себя? С того, что я не могу забыть его голос, его руки, его взгляд, который пронзал меня, как нож, оставляя кровоточащие раны, которые никогда не заживут? С того, что я просыпаюсь с его именем на губах и засыпаю, проклиная его?
— Я... не знаю, с чего начать, — выдавливаю я, наконец, и мой голос звучит чуждо, хрипло, ломко, как у человека, который давно не разговаривал. Или давно не плакал. Или забыл, как это делается.
Анна Сергеевна кивает, не теряя этого невозмутимого спокойствия, этой профессиональной выдержки.
— Начните с того, что вас беспокоит больше всего прямо сейчас. В эту секунду.
Я смеюсь. Резко. Горько. Истерично. Без единой капли радости, без намёка на веселье. Звук получается страшным, надломленным, как треск ломающихся костей.
— Всё. Абсолютно всё меня беспокоит. Я не сплю. Совсем. Вообще. Максимум два часа за ночь, и то урывками, в кошмарах, где я то убиваю его, то умираю сама. Не ем — еда встаёт комом в горле, я не могу проглотить ни куска, меня тошнит от одного запаха. Не могу сосредоточиться на работе — цифры расплываются перед глазами, контракты превращаются в бессмысленный набор букв, я читаю одно предложение по двадцать раз и всё равно не понимаю. Я... — я умолкаю, сглатывая ком в горле. — Я влюблена в человека, который меня ненавидит. Или любит. Или и то, и другое одновременно, в равных пропорциях. Я не знаю. Я не понимаю. Я ничего больше не понимаю. Я просто... — голос срывается, ломается пополам. — Я просто не могу перестать думать о нём. Ни на секунду. Ни на мгновение. Он в каждой моей мысли. Он везде. В моей голове, в моём сердце, в моих лёгких. Он как воздух. Я задыхаюсь без него и задыхаюсь от него.
— И кто этот человек? — спрашивает Анна Сергеевна мягко, осторожно, как будто боясь, что я сейчас рассыплюсь на куски прямо у неё на глазах. Что осколки Киры Ростовцевой разлетятся по всему кабинету, и их невозможно будет собрать.
Я закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил, как ребёнок, который думает, что если он не видит монстра, то монстр не видит его. Но монстр здесь. Он всегда здесь. Он живёт в моей голове.
— Макар, — произношу я, и это имя обжигает мои губы, как кипяток. — Макар Вересов.
Простое имя. А сколько в нём боли. Сколько ярости. Сколько отчаяния. Сколько любви. Сколько ненависти. Сколько всего.
— Мой... — я ищу нужное слово, смеюсь над абсурдностью ситуации, над тем, как жалко это звучит, — враг. Мой главный враг. Человек, которого я поклялась уничтожить. Которого я должна была стереть с лица земли. И вместо этого... — голос срывается. — Вместо этого я влюбилась в него. Как идиотка. Как дура последняя.
— И вы влюблены в своего врага? — в её голосе нет осуждения. Только интерес. Профессиональный, клинический интерес, как будто я любопытный экспонат в музее человеческих трагедий.
Я открываю глаза. Смотрю на неё. Прямо. Без прикрас. И в этот момент что-то во мне ломается окончательно. Последняя стена рушится. Последняя защита падает.
— Да. И это самое ужасное, самое чудовищное, что могло со мной случиться. Потому что я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как выключить это чёртово чувство. Я не знаю, как вырвать его из себя, как вырезать, как выжечь каленым железом. Я не знаю, как перестать желать его, ненавидеть его, любить его — всё одновременно, всё вместе, всё в одном проклятом клубке, который затягивается всё туже и туже и душит меня.
И я рассказываю ей всё.
Всё до последней детали. До последней мелочи.
О том, как мы встретились на той сделке, которая должна была стать моим триумфом, моей победой, моим звёздным часом. О том, как он разрушил её одним звонком, одним проклятым звонком, уничтожив месяцы моей работы, сотни часов планирования. О том, как я поклялась отомстить ему, во что бы то ни стало, любой ценой, даже ценой собственной жизни, если понадобится.
О том, как мы воевали — каждый удар, каждое слово, каждый взгляд были оружием, заточенным до остроты, направленным прямо в сердце. О деловых войнах, которые превратились в личную вендетту, в кровную месть. О ночах, когда я планировала его уничтожение, его полное и безоговорочное разрушение, а засыпала, думая о нём, представляя его лицо, его руки, его голос.
О том, как я ненавидела его так сильно, что это граничило с безумием, с одержимостью. Как его имя вызывало у меня физическую боль и одновременно — непонятное, извращённое, больное возбуждение. О том, как я хотела видеть его униженным, разрушенным, растоптанным в пыль, и одновременно хотела, чтобы он взял меня в свои руки и никогда, никогда не отпускал.
