— Да, — говорю я. — Приду.
Вешаю трубку. Иду в ванную. Смотрюсь в зеркало. Лицо бледное. Глаза красные — не от слёз, а от бессонницы. Волосы нечёсаные. Я выгляжу как труп.
Но я должна пойти. Потому что если не пойду, я действительно умру. Не физически. А внутри. И это будет хуже.
Клиника находится в центре, в старом особняке с высокими потолками и деревянными лестницами. Пахнет антисептиком и лавандой. Я поднимаюсь на второй этаж, где кабинет доктора Смирнова. Дверь приоткрыта. Захожу.
Внутри тихо. Свет приглушённый. На столе стоит ваза с белыми розами. Не лилиями. Розами. Я сажусь на диван. Жду.
Доктор Смирнов входит через пять минут. Мужчина лет пятидесяти, седые волосы, спокойные серые глаза. Он улыбается.
— Кира Даниловна, здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Как вы себя чувствуете?
Я смотрю на него. Как я себя чувствую? Как будто меня разорвали на части, а потом сказали собраться обратно. Как будто я дышу, но воздуха нет. Как будто я жива, но мертва.
— Пусто, — говорю я.
Он кивает. Садится напротив.
— Пустота — это нормально после долгой эмоциональной войны.
— Это была не война, — говорю я. — Это было самоубийство.
— А в чём разница?
Я молчу. Потому что не знаю ответа.
— Кира Даниловна, — он наклоняется немного вперёд, — почему вы пришли ко мне сегодня?
— Потому что я не знаю, как жить дальше.
— А что было до этого?
— Война.
— С кем?
— С ним. С Макаром.
— И что случилось, когда война закончилась?
Я закрываю глаза.
— Мы проиграли. Оба.
Доктор Смирнов молчит. Даёт мне время собраться с мыслями.
— Я не знаю, кто я без этой ненависти, — наконец признаюсь я. — Она была моим топливом. Моей причиной просыпаться по утрам. Моей… жизнью.
— А что было до войны?
Я открываю глаза. Смотрю на него.
— До войны? — повторяю я. — До войны я была счастлива.
— И что изменилось?
— Всё.
Он кивает.
— Война — это способ справиться с болью. Страсть, ненависть, ярость — всё это маскирует настоящие чувства. Страх. Уязвимость. Любовь.
— Я не боюсь, — говорю я.
— Тогда почему вы не можете позвонить ему?
Я сжимаю руки в кулаки.
— Потому что я не знаю, что сказать.
— А что вы хотите сказать?
Я молчу. Потому что не знаю. Потому что всё, что я хочу сказать, сводится к одному: "Я скучаю. Я люблю тебя. Я не знаю, как жить без тебя". Но эти слова застряли где-то внутри. Как осколки. Как шрапнель, которая разрывает изнутри.
— Я не могу, — шепчу я.
— Почему?
— Потому что если я скажу это, а он не ответит… я не переживу.
Доктор Смирнов смотрит на меня долго. Потом говорит:
— А если он ответит?
Я качаю головой.
— Это не имеет значения. Мы разрушили друг друга. Мы не можем вернуться назад.
— А вперед?
Я смотрю на него. Вперёд. Какой ироничный выбор слова. Как будто "вперёд" — это что-то хорошее, что-то светлое, что-то, что обещает счастье и покой. Вперёд — это неизвестность, чёрная дыра, которая может поглотить меня целиком, не оставив даже пылинки.
Это как шагнуть в пустоту с завязанными глазами, надеясь, что внизу окажется не асфальт, а мягкая подушка. Вперёд — это боль, потому что каждый шаг к нему — это как нож в сердце, который я сама вворачиваю, снова и снова, как мазохистка, не способная жить без этой адской смеси страсти и мучений.
Вперёд — это риск, а я уже столько раз рисковала, что моя жизнь стала одной сплошной русской рулеткой, где патрон всегда оказывается в моём стволе. И что же мне остаётся? Улыбнуться, сделать шаг и надеяться, что на этот раз пуля промахнётся?
Браво, Кира. Просто браво.
Ты действительно умеешь выбирать: либо медленная смерть от тоски по нему, либо быстрая — от его нового предательства. Вперёд? Да легко. Вперёд — прямо в пропасть. Но что, если на дне этой пропасти я найду не смерть, а что-то похуже — жизнь без него?
— Я не знаю, — говорю я.
— Тогда давайте начнём с малого, — говорит он. — Что вы чувствуете прямо сейчас?
Я закрываю глаза. Ищу слова. Ищу чувства. Но там только пустота.
— Ничего, — говорю я. — Я ничего не чувствую.
Он кивает. Как будто ожидал этого ответа.
— Это нормально, Кира Даниловна. Пустота — это первый шаг к исцелению. Это значит, что старая боль уходит. Осталось место для нового.
— А если нового не будет?
— Будет, — говорит он уверенно. — Просто нужно время.
Я смотрю на часы. Сеанс подходит к концу.
— Что мне делать? — спрашиваю я.
— Жить, — отвечает он. — Просто жить. Каждый день. Шаг за шагом.
Я встаю. Он встаёт вместе со мной.
— Спасибо, — говорю я.
— Приходите в следующий раз, — говорит он. — Когда будете готовы.
Я киваю. Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Спускаюсь по лестнице. Выхожу на улицу.
Город всё так же живёт своей суетой. Люди смеются. Машины сигналят. Жизнь идёт. А я стою. И не знаю, куда идти.
Я сажусь в машину. Руки дрожат, когда вставляю ключ в замок зажигания. Завожу двигатель. Сижу. Смотрю перед собой. Не знаю, куда ехать. Домой? В офис? В никуда?
Мой телефон звонит. Артём. Я не хочу отвечать. Но беру трубку.
— Кира, — его голос напряжён. — Ты где?
— В клинике.
— У доктора?
— Да.
— Хорошо, — он выдыхает. — Слушай, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, но… Макар пропал.
Мое сердце останавливается.
— Что значит "пропал"?
— Он не отвечает на звонки. Не выходит на связь. Секретарь говорит, что он не приходил в офис уже три дня. Никто не знает, где он.
Я сжимаю руль. Мои пальцы белеют.
— Ты думаешь, он… — не могу закончить фразу.
— Я не знаю, — говорит Артём. — Но он не такой. Он не исчезает просто так.
— Может, он уехал, — говорю я, но мой голос звучит чуждо. Спокойно. Как будто это не моё сердце разрывается на части.
— Куда?
— Не знаю. В другой город. В другую страну. Подальше от всего.
— Кира, — Артём говорит тихо, — он не уедет. Не так. Не без объяснений.
Я закрываю глаза. Вижу его. Вижу, как он смотрит на меня. Вижу, как он говорит: "Ты жива?" Два слова. Шесть букв. Как код. Как пароль, который я не могу разгадать.
— Ладно, — говорю я. — Я поеду к нему.
— Куда?
— В его пентхаус.
— Кира, — предупреждает Артём, — не знаю, хорошая ли это идея…
— Я должна, — перебиваю я. — Я должна знать.
— Хорошо, — сдаётся он. — Но позвони мне, когда найдёшь его. Или если не найдёшь.
— Хорошо.
Вешаю трубку. Включаю навигатор. Ввожу адрес его пентхауса. Двадцать пять минут езды. Двадцать пять минут, чтобы подготовиться. Двадцать пять минут, чтобы понять, что я скажу, когда его увижу. Если увижу.
Я еду. Город мелькает за окнами. Люди. Машины. Жизнь. Я еду сквозь неё, как призрак. Как тень. Как тот, кто уже не принадлежит этому миру.
Подъезжаю к дому. Паркую машину. Выхожу. Подхожу к подъезду. Консьерж кивает мне. Он знает меня. Знает, что я здесь нежеланный гость. Но сегодня он не останавливает. Сегодня он просто смотрит.
Лифт поднимается на двадцать пятый этаж. Двери открываются. Коридор пуст. Его дверь закрыта. Я подхожу. Стучу. Жду. Стучу снова. Тишина.
— Макар, — говорю я. Голос дрожит. — Макар, открой.
Тишина.
Я достаю телефон. Звоню ему. Слышу, как его телефон звонит внутри квартиры. Он здесь. Но не открывает.
— Макар, — говорю я громче. — Пожалуйста. Открой.
Тишина.
Я опускаюсь на пол. Спиной к двери. Закрываю глаза. И плачу. Впервые за долгое время. Слезы горячие. Они жгут. Как кислота. Как правда.
— Я не могу без тебя, — шепчу я. — Я не могу.
Дверь открывается.
Я поднимаю голову. Он стоит передо мной. Волосы взъерошены. Глаза красные. На нём та же рубашка, что была на нём месяц назад. Он пахнет алкоголем. И одиночеством.
— Ты что здесь делаешь? — его голос хриплый. Как мой.
— Я искала тебя, — говорю я, вставая.
Он смотрит на меня. В его глазах нет ненависти. Нет ярости. Нет ничего. Только пустота.
— Зачем? — спрашивает он.
— Потому что я не могу без тебя, — повторяю я.
Он смеётся. Горько. Без радости.
— Ты опоздала, Кира, — говорит он. — Война закончена.
— Макар…
— Нет больше войны, — перебивает он. — Нет больше ненависти. Нет больше ничего.
— Мы можем…
— Нет, — говорит он. — Мы не можем.
Он поворачивается. Идёт в квартиру. Оставляет дверь открытой. Как приглашение. Или как прощание.
Я следую за ним. Внутри темно. Шторы задернуты. Воздух спёртый. Пахнет виски. И отчаянием.
Он идёт к барной стойке. Наливает себе стакан. Выпивает одним глотком. Наливает ещё.
— Ты пьёшь, — говорю я.
— Да, — отвечает он. — А что ещё остаётся?
— Жить.
Он смеётся. Опять горько. Опять без радости.
— Ты выглядишь как дерьмо, — говорю я.
— Спасибо, — он поднимает стакан. — Ты тоже.
— Макар, — я подхожу ближе, — поговори со мной.
— О чём? — он поворачивается ко мне. — О том, как мы уничтожили друг друга? О том, как ты выбрала его? О том, как я позволил тебе уйти? О том, как ты была помолвлена? О чём, Кира?
— О том, что я скучаю по тебе.
Он смотрит на меня. И в его глазах что-то мелькает. Боль. Надежда. Страх. Но это что-то гаснет так же быстро, как появилось.
— Не надо, — говорит он.
— Макар, — я протягиваю руку. Касаюсь его руки. Он отдёргивает её. Как от удара током.
— Не трогай меня, — говорит он.
— Почему?
— Потому что если ты меня тронешь, я сломаюсь. А я не могу сломаться. Не сейчас.
— Ты уже сломан, — шепчу я.
Он закрывает глаза. Дышит глубоко. Как будто пытается удержаться на плаву. Как будто тонет. И я тону вместе с ним.
— Я не могу, Кира, — говорит он. — Я не могу больше воевать. Я устал.
— Тогда не воюй, — говорю я. — Просто… будь со мной.
Он открывает глаза. Смотрит на меня. В его взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
— Я не знаю, как, — признаётся он.
— Я тоже, — говорю я. — Но мы можем научиться. Вместе.
Он качает головой.
— Мы разрушили друг друга, — говорит он. — Что осталось?
— Мы, — отвечаю я. — Мы остались.
Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом отворачивается. Наливает ещё виски. Выпивает.
— Ты разрушаешь себя, — говорю я.
Он смеётся. Горько. Без радости. Как будто его душа сгорела дотла, а он всё ещё пытается дышать пеплом. Как будто жизнь над ним так жестоко поиздевалась, что даже слёзы высохли от бессилия.
— Нечего разрушать, — отвечает он, и его голос звучит, как скрежет ржавого металла. — Я уже руины.
Я смотрю на него. На его спину, которая когда-то была для меня крепостью, а теперь выглядит, как обгорелые стены после пожара. На его плечи, которые когда-то казались мне непоколебимыми, как горы, а сейчас согнуты под тяжестью невидимого груза — груза наших ошибок, нашей войны, нашей любви, которая сгорела ярче солнца и оставила после себя только пепел. Чудесно, Макар. Ты действительно умеешь разрушать. Даже себя.
— Мы оба руины, — говорю я, и мой голос звучит так, будто я говорю о ком-то другом. О ком-то, кого уже нет. О ком-то, кого мы вместе убили.
Он поворачивается ко мне. В его глазах слезы. Но они не падают. Они застыли, как лёд зимой на реке — твёрдые, холодные, готовые в любой момент провалиться и утопить его. Как будто он не позволяет им выйти, потому что если начнёт плакать, то уже никогда не остановится. А он не может позволить себе слабость. Даже сейчас. Даже передо мной.
— Война закончена, — говорит он, и эти слова звучат как эпитафия на надгробии чего-то, что когда-то было живым, а теперь превратилось в прах.
— Да, — соглашаюсь я, и это "да" вырывается из меня, как последний вздох умирающего. Потому что война действительно закончена. И мы оба проиграли. Мы сражались так яростно, что уничтожили не только друг друга, но и всё, что между нами было.
— Но победителей нет, — продолжает он, и его голос ломается так, что мне хочется закрыть уши, чтобы не слышать этой боли.
— Нет, — шепчу я, и это слово горчит на языке, как яд. Нет победителей. Нет трофеев. Нет триумфа. Только два трупа на поле боя, которые всё ещё дышат, но уже давно мертвы внутри.
— Только двое раненых, — добавляет он, и в его голосе столько отчаяния, что я едва не падаю на колени.
— Двое раненых, — повторяю я, как эхо. Раненых так глубоко, что шрамы никогда не заживут. Раненых так сильно, что кровь уже не течёт — она просто сочится, медленно, неумолимо, отравляя всё вокруг.
Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами — вся вселенная. Вся боль, которую мы причинили друг другу. Всё отчаяние, которое мы посеяли. Вся любовь, которую мы не смогли спасти, потому что были слишком заняты тем, чтобы разрушать. Мы стояли на краю и толкали друг друга в пропасть, вместо того чтобы протянуть руку. Мы выбрали войну вместо мира, гордость вместо прощения, боль вместо любви.
— Истекающих кровью, — добавляет он, и его голос звучит так, будто он произносит свой собственный приговор.
— В одиночестве, — заканчиваю я, и эти слова падают между нами, как последний камень на могилу. Потому что мы всегда были одиноки. Даже когда были вместе. Даже когда целовались. Даже когда любили. Мы были одиноки в своей боли, в своём страхе, в своей неспособности просто быть.
Он кивает. Отворачивается. Идёт к окну. Смотрит на город, который живёт своей жизнью, не зная и не заботясь о наших руинах. На жизнь, которая идёт без нас, как река, обтекающая камни. На счастье, которое нам не принадлежит, потому что мы слишком долго играли с огнём, а теперь сгорели дотла.
Я остаюсь стоять. Смотрю на него. На его спину, которая теперь кажется мне такой хрупкой, такой уязвимой. На его плечи, которые несут не только его груз, но и мой. На его руины, которые отражают мои собственные.
И знаю: он прав. Война действительно закончена. Но победителей нет. Только двое раненых, истекающих кровью в одиночестве. Двое людей, которые любили друг друга так сильно, что уничтожили всё, к чему прикасались. Двое людей, которые теперь стоят на пепелище и не знают, как жить дальше. Без войны. Без ненависти. Без любви. Просто двое раненых, которые наконец-то поняли, что счастье — это не победа, а просто тишина после битвы. Но тишина — это не мир. Это просто отсутствие шума. А мы не умеем жить в тишине.
Даже если это невысказанная любовь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Понедельник. Дарья опять уговорила меня пойти к психологу. Я сопротивлялась. Боже, как же я сопротивлялась. Сказала Дарье, что у меня нет времени на этот «душевный массаж», на эти жалкие попытки выудить из меня признание в слабости. Что я не сумасшедшая, чтобы сидеть на кушетке и копаться в своих чувствах, как в помойке, вытаскивая на свет всё то, что лучше бы осталось похороненным навеки. Что психологи — это для слабых, для тех, кто не может справиться сам, для тех, кто сдался. Для тех жалких существ, которые не способны взять себя в руки и просто жить дальше, игнорируя боль. А я не из таких. Я Кира Ростовцева. Я не сдаюсь. Никогда.
Но Дарья — она как танк. Нет, она как целая армада танков, которая прёт напролом, круша всё на своём пути.
Вешаю трубку. Иду в ванную. Смотрюсь в зеркало. Лицо бледное. Глаза красные — не от слёз, а от бессонницы. Волосы нечёсаные. Я выгляжу как труп.
Но я должна пойти. Потому что если не пойду, я действительно умру. Не физически. А внутри. И это будет хуже.
Клиника находится в центре, в старом особняке с высокими потолками и деревянными лестницами. Пахнет антисептиком и лавандой. Я поднимаюсь на второй этаж, где кабинет доктора Смирнова. Дверь приоткрыта. Захожу.
Внутри тихо. Свет приглушённый. На столе стоит ваза с белыми розами. Не лилиями. Розами. Я сажусь на диван. Жду.
Доктор Смирнов входит через пять минут. Мужчина лет пятидесяти, седые волосы, спокойные серые глаза. Он улыбается.
— Кира Даниловна, здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Как вы себя чувствуете?
Я смотрю на него. Как я себя чувствую? Как будто меня разорвали на части, а потом сказали собраться обратно. Как будто я дышу, но воздуха нет. Как будто я жива, но мертва.
— Пусто, — говорю я.
Он кивает. Садится напротив.
— Пустота — это нормально после долгой эмоциональной войны.
— Это была не война, — говорю я. — Это было самоубийство.
— А в чём разница?
Я молчу. Потому что не знаю ответа.
— Кира Даниловна, — он наклоняется немного вперёд, — почему вы пришли ко мне сегодня?
— Потому что я не знаю, как жить дальше.
— А что было до этого?
— Война.
— С кем?
— С ним. С Макаром.
— И что случилось, когда война закончилась?
Я закрываю глаза.
— Мы проиграли. Оба.
Доктор Смирнов молчит. Даёт мне время собраться с мыслями.
— Я не знаю, кто я без этой ненависти, — наконец признаюсь я. — Она была моим топливом. Моей причиной просыпаться по утрам. Моей… жизнью.
— А что было до войны?
Я открываю глаза. Смотрю на него.
— До войны? — повторяю я. — До войны я была счастлива.
— И что изменилось?
— Всё.
Он кивает.
— Война — это способ справиться с болью. Страсть, ненависть, ярость — всё это маскирует настоящие чувства. Страх. Уязвимость. Любовь.
— Я не боюсь, — говорю я.
— Тогда почему вы не можете позвонить ему?
Я сжимаю руки в кулаки.
— Потому что я не знаю, что сказать.
— А что вы хотите сказать?
Я молчу. Потому что не знаю. Потому что всё, что я хочу сказать, сводится к одному: "Я скучаю. Я люблю тебя. Я не знаю, как жить без тебя". Но эти слова застряли где-то внутри. Как осколки. Как шрапнель, которая разрывает изнутри.
— Я не могу, — шепчу я.
— Почему?
— Потому что если я скажу это, а он не ответит… я не переживу.
Доктор Смирнов смотрит на меня долго. Потом говорит:
— А если он ответит?
Я качаю головой.
— Это не имеет значения. Мы разрушили друг друга. Мы не можем вернуться назад.
— А вперед?
Я смотрю на него. Вперёд. Какой ироничный выбор слова. Как будто "вперёд" — это что-то хорошее, что-то светлое, что-то, что обещает счастье и покой. Вперёд — это неизвестность, чёрная дыра, которая может поглотить меня целиком, не оставив даже пылинки.
Это как шагнуть в пустоту с завязанными глазами, надеясь, что внизу окажется не асфальт, а мягкая подушка. Вперёд — это боль, потому что каждый шаг к нему — это как нож в сердце, который я сама вворачиваю, снова и снова, как мазохистка, не способная жить без этой адской смеси страсти и мучений.
Вперёд — это риск, а я уже столько раз рисковала, что моя жизнь стала одной сплошной русской рулеткой, где патрон всегда оказывается в моём стволе. И что же мне остаётся? Улыбнуться, сделать шаг и надеяться, что на этот раз пуля промахнётся?
Браво, Кира. Просто браво.
Ты действительно умеешь выбирать: либо медленная смерть от тоски по нему, либо быстрая — от его нового предательства. Вперёд? Да легко. Вперёд — прямо в пропасть. Но что, если на дне этой пропасти я найду не смерть, а что-то похуже — жизнь без него?
— Я не знаю, — говорю я.
— Тогда давайте начнём с малого, — говорит он. — Что вы чувствуете прямо сейчас?
Я закрываю глаза. Ищу слова. Ищу чувства. Но там только пустота.
— Ничего, — говорю я. — Я ничего не чувствую.
Он кивает. Как будто ожидал этого ответа.
— Это нормально, Кира Даниловна. Пустота — это первый шаг к исцелению. Это значит, что старая боль уходит. Осталось место для нового.
— А если нового не будет?
— Будет, — говорит он уверенно. — Просто нужно время.
Я смотрю на часы. Сеанс подходит к концу.
— Что мне делать? — спрашиваю я.
— Жить, — отвечает он. — Просто жить. Каждый день. Шаг за шагом.
Я встаю. Он встаёт вместе со мной.
— Спасибо, — говорю я.
— Приходите в следующий раз, — говорит он. — Когда будете готовы.
Я киваю. Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Спускаюсь по лестнице. Выхожу на улицу.
Город всё так же живёт своей суетой. Люди смеются. Машины сигналят. Жизнь идёт. А я стою. И не знаю, куда идти.
Я сажусь в машину. Руки дрожат, когда вставляю ключ в замок зажигания. Завожу двигатель. Сижу. Смотрю перед собой. Не знаю, куда ехать. Домой? В офис? В никуда?
Мой телефон звонит. Артём. Я не хочу отвечать. Но беру трубку.
— Кира, — его голос напряжён. — Ты где?
— В клинике.
— У доктора?
— Да.
— Хорошо, — он выдыхает. — Слушай, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, но… Макар пропал.
Мое сердце останавливается.
— Что значит "пропал"?
— Он не отвечает на звонки. Не выходит на связь. Секретарь говорит, что он не приходил в офис уже три дня. Никто не знает, где он.
Я сжимаю руль. Мои пальцы белеют.
— Ты думаешь, он… — не могу закончить фразу.
— Я не знаю, — говорит Артём. — Но он не такой. Он не исчезает просто так.
— Может, он уехал, — говорю я, но мой голос звучит чуждо. Спокойно. Как будто это не моё сердце разрывается на части.
— Куда?
— Не знаю. В другой город. В другую страну. Подальше от всего.
— Кира, — Артём говорит тихо, — он не уедет. Не так. Не без объяснений.
Я закрываю глаза. Вижу его. Вижу, как он смотрит на меня. Вижу, как он говорит: "Ты жива?" Два слова. Шесть букв. Как код. Как пароль, который я не могу разгадать.
— Ладно, — говорю я. — Я поеду к нему.
— Куда?
— В его пентхаус.
— Кира, — предупреждает Артём, — не знаю, хорошая ли это идея…
— Я должна, — перебиваю я. — Я должна знать.
— Хорошо, — сдаётся он. — Но позвони мне, когда найдёшь его. Или если не найдёшь.
— Хорошо.
Вешаю трубку. Включаю навигатор. Ввожу адрес его пентхауса. Двадцать пять минут езды. Двадцать пять минут, чтобы подготовиться. Двадцать пять минут, чтобы понять, что я скажу, когда его увижу. Если увижу.
Я еду. Город мелькает за окнами. Люди. Машины. Жизнь. Я еду сквозь неё, как призрак. Как тень. Как тот, кто уже не принадлежит этому миру.
Подъезжаю к дому. Паркую машину. Выхожу. Подхожу к подъезду. Консьерж кивает мне. Он знает меня. Знает, что я здесь нежеланный гость. Но сегодня он не останавливает. Сегодня он просто смотрит.
Лифт поднимается на двадцать пятый этаж. Двери открываются. Коридор пуст. Его дверь закрыта. Я подхожу. Стучу. Жду. Стучу снова. Тишина.
— Макар, — говорю я. Голос дрожит. — Макар, открой.
Тишина.
Я достаю телефон. Звоню ему. Слышу, как его телефон звонит внутри квартиры. Он здесь. Но не открывает.
— Макар, — говорю я громче. — Пожалуйста. Открой.
Тишина.
Я опускаюсь на пол. Спиной к двери. Закрываю глаза. И плачу. Впервые за долгое время. Слезы горячие. Они жгут. Как кислота. Как правда.
— Я не могу без тебя, — шепчу я. — Я не могу.
Дверь открывается.
Я поднимаю голову. Он стоит передо мной. Волосы взъерошены. Глаза красные. На нём та же рубашка, что была на нём месяц назад. Он пахнет алкоголем. И одиночеством.
— Ты что здесь делаешь? — его голос хриплый. Как мой.
— Я искала тебя, — говорю я, вставая.
Он смотрит на меня. В его глазах нет ненависти. Нет ярости. Нет ничего. Только пустота.
— Зачем? — спрашивает он.
— Потому что я не могу без тебя, — повторяю я.
Он смеётся. Горько. Без радости.
— Ты опоздала, Кира, — говорит он. — Война закончена.
— Макар…
— Нет больше войны, — перебивает он. — Нет больше ненависти. Нет больше ничего.
— Мы можем…
— Нет, — говорит он. — Мы не можем.
Он поворачивается. Идёт в квартиру. Оставляет дверь открытой. Как приглашение. Или как прощание.
Я следую за ним. Внутри темно. Шторы задернуты. Воздух спёртый. Пахнет виски. И отчаянием.
Он идёт к барной стойке. Наливает себе стакан. Выпивает одним глотком. Наливает ещё.
— Ты пьёшь, — говорю я.
— Да, — отвечает он. — А что ещё остаётся?
— Жить.
Он смеётся. Опять горько. Опять без радости.
— Ты выглядишь как дерьмо, — говорю я.
— Спасибо, — он поднимает стакан. — Ты тоже.
— Макар, — я подхожу ближе, — поговори со мной.
— О чём? — он поворачивается ко мне. — О том, как мы уничтожили друг друга? О том, как ты выбрала его? О том, как я позволил тебе уйти? О том, как ты была помолвлена? О чём, Кира?
— О том, что я скучаю по тебе.
Он смотрит на меня. И в его глазах что-то мелькает. Боль. Надежда. Страх. Но это что-то гаснет так же быстро, как появилось.
— Не надо, — говорит он.
— Макар, — я протягиваю руку. Касаюсь его руки. Он отдёргивает её. Как от удара током.
— Не трогай меня, — говорит он.
— Почему?
— Потому что если ты меня тронешь, я сломаюсь. А я не могу сломаться. Не сейчас.
— Ты уже сломан, — шепчу я.
Он закрывает глаза. Дышит глубоко. Как будто пытается удержаться на плаву. Как будто тонет. И я тону вместе с ним.
— Я не могу, Кира, — говорит он. — Я не могу больше воевать. Я устал.
— Тогда не воюй, — говорю я. — Просто… будь со мной.
Он открывает глаза. Смотрит на меня. В его взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
— Я не знаю, как, — признаётся он.
— Я тоже, — говорю я. — Но мы можем научиться. Вместе.
Он качает головой.
— Мы разрушили друг друга, — говорит он. — Что осталось?
— Мы, — отвечаю я. — Мы остались.
Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом отворачивается. Наливает ещё виски. Выпивает.
— Ты разрушаешь себя, — говорю я.
Он смеётся. Горько. Без радости. Как будто его душа сгорела дотла, а он всё ещё пытается дышать пеплом. Как будто жизнь над ним так жестоко поиздевалась, что даже слёзы высохли от бессилия.
— Нечего разрушать, — отвечает он, и его голос звучит, как скрежет ржавого металла. — Я уже руины.
Я смотрю на него. На его спину, которая когда-то была для меня крепостью, а теперь выглядит, как обгорелые стены после пожара. На его плечи, которые когда-то казались мне непоколебимыми, как горы, а сейчас согнуты под тяжестью невидимого груза — груза наших ошибок, нашей войны, нашей любви, которая сгорела ярче солнца и оставила после себя только пепел. Чудесно, Макар. Ты действительно умеешь разрушать. Даже себя.
— Мы оба руины, — говорю я, и мой голос звучит так, будто я говорю о ком-то другом. О ком-то, кого уже нет. О ком-то, кого мы вместе убили.
Он поворачивается ко мне. В его глазах слезы. Но они не падают. Они застыли, как лёд зимой на реке — твёрдые, холодные, готовые в любой момент провалиться и утопить его. Как будто он не позволяет им выйти, потому что если начнёт плакать, то уже никогда не остановится. А он не может позволить себе слабость. Даже сейчас. Даже передо мной.
— Война закончена, — говорит он, и эти слова звучат как эпитафия на надгробии чего-то, что когда-то было живым, а теперь превратилось в прах.
— Да, — соглашаюсь я, и это "да" вырывается из меня, как последний вздох умирающего. Потому что война действительно закончена. И мы оба проиграли. Мы сражались так яростно, что уничтожили не только друг друга, но и всё, что между нами было.
— Но победителей нет, — продолжает он, и его голос ломается так, что мне хочется закрыть уши, чтобы не слышать этой боли.
— Нет, — шепчу я, и это слово горчит на языке, как яд. Нет победителей. Нет трофеев. Нет триумфа. Только два трупа на поле боя, которые всё ещё дышат, но уже давно мертвы внутри.
— Только двое раненых, — добавляет он, и в его голосе столько отчаяния, что я едва не падаю на колени.
— Двое раненых, — повторяю я, как эхо. Раненых так глубоко, что шрамы никогда не заживут. Раненых так сильно, что кровь уже не течёт — она просто сочится, медленно, неумолимо, отравляя всё вокруг.
Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами — вся вселенная. Вся боль, которую мы причинили друг другу. Всё отчаяние, которое мы посеяли. Вся любовь, которую мы не смогли спасти, потому что были слишком заняты тем, чтобы разрушать. Мы стояли на краю и толкали друг друга в пропасть, вместо того чтобы протянуть руку. Мы выбрали войну вместо мира, гордость вместо прощения, боль вместо любви.
— Истекающих кровью, — добавляет он, и его голос звучит так, будто он произносит свой собственный приговор.
— В одиночестве, — заканчиваю я, и эти слова падают между нами, как последний камень на могилу. Потому что мы всегда были одиноки. Даже когда были вместе. Даже когда целовались. Даже когда любили. Мы были одиноки в своей боли, в своём страхе, в своей неспособности просто быть.
Он кивает. Отворачивается. Идёт к окну. Смотрит на город, который живёт своей жизнью, не зная и не заботясь о наших руинах. На жизнь, которая идёт без нас, как река, обтекающая камни. На счастье, которое нам не принадлежит, потому что мы слишком долго играли с огнём, а теперь сгорели дотла.
Я остаюсь стоять. Смотрю на него. На его спину, которая теперь кажется мне такой хрупкой, такой уязвимой. На его плечи, которые несут не только его груз, но и мой. На его руины, которые отражают мои собственные.
И знаю: он прав. Война действительно закончена. Но победителей нет. Только двое раненых, истекающих кровью в одиночестве. Двое людей, которые любили друг друга так сильно, что уничтожили всё, к чему прикасались. Двое людей, которые теперь стоят на пепелище и не знают, как жить дальше. Без войны. Без ненависти. Без любви. Просто двое раненых, которые наконец-то поняли, что счастье — это не победа, а просто тишина после битвы. Но тишина — это не мир. Это просто отсутствие шума. А мы не умеем жить в тишине.
Даже если это невысказанная любовь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Понедельник. Дарья опять уговорила меня пойти к психологу. Я сопротивлялась. Боже, как же я сопротивлялась. Сказала Дарье, что у меня нет времени на этот «душевный массаж», на эти жалкие попытки выудить из меня признание в слабости. Что я не сумасшедшая, чтобы сидеть на кушетке и копаться в своих чувствах, как в помойке, вытаскивая на свет всё то, что лучше бы осталось похороненным навеки. Что психологи — это для слабых, для тех, кто не может справиться сам, для тех, кто сдался. Для тех жалких существ, которые не способны взять себя в руки и просто жить дальше, игнорируя боль. А я не из таких. Я Кира Ростовцева. Я не сдаюсь. Никогда.
Но Дарья — она как танк. Нет, она как целая армада танков, которая прёт напролом, круша всё на своём пути.
