Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, закрываю глаза. Но сон не идёт. Потому что я знаю: пока я не скажу ему всё, что думаю и чувствую, я не смогу жить спокойно. Я буду ходить, как призрак, среди людей, улыбаться Глебу, планировать свадьбу, и всё это будет ложью. Красивой, безопасной, мёртвой ложью.
Утром я просыпаюсь от звонка. Резкого, настойчивого. Дарья. Я беру трубку, не открывая глаза, голос хриплый, как будто я всю ночь курила.
— Алло?
— Кира, ты жива? — её голос напряжённый, встревоженный. — Я звонила три раза!
— Да, — хрипло отвечаю я, садясь на кровати. — Что случилось?
— Ева пришла ко мне в офис. Она... она что-то знает. Говорит, что у неё есть компромат на Макара. И на тебя.
Сердце сжимается. Конечно. Конечно, Ева. Она не может просто оставить всё как есть. Ей нужно добить нас окончательно.
— Что именно? — спрашиваю я, пытаясь держать голос ровным.
— Не знаю. Она не сказала. Но она выглядела очень уверенно. Кира, она опасна. Я боюсь, что она может...
— Ладно, — перебиваю я. — Спасибо, что предупредила.
— Ты в порядке? Правда?
— Да, — лгу я, потому что так проще. Потому что правду никто не хочет слышать. — Всё нормально.
Мы прощаемся. Я бросаю телефон на кровать. Встаю. Иду в ванную, умываюсь ледяной водой, пытаясь прийти в себя. Смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, как у мертвеца. Под глазами тени, глубокие, фиолетовые. Я выгляжу так, будто не спала неделю. Или год. Или всю жизнь.
Отлично, Кира. Ты просто прекрасна. Жених будет в восторге.
Вечер. Снова этот проклятый диван. Я сижу, укутавшись в тот же плед, который пахнет моими духами и отчаянием. В квартире тихо. Слишком тихо. Эта тишина давит, как вакуум, высасывает воздух из лёгких. И я снова думаю о нём.
Мой телефон звонит. Резко, громко, разрывая эту тишину на части. Неизвестный номер. Я смотрю на экран, сердце пропускает удар. Это не Макар — его номер я знаю наизусть, хотя никогда не признаюсь в этом вслух. Даже самой себе.
Я беру трубку, прижимаю к уху. Медленно, как будто это змея, которая может укусить.
— Алло?
— Кира, это Ева.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Конечно. Конечно, это она. Потому что сегодня именно тот день, когда все мои демоны решили устроить встречу выпускников. Потому что во Вселенной явно закончились идеи, как ещё испортить мне жизнь, и она решила пойти по классике.
— Что тебе нужно? — выдавливаю я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. Ледяной королевой я не стала, но айсберг изображаю неплохо.
— Мне нужно поговорить с тобой. Лично. — Её голос слишком спокойный, слишком уверенный. Как у человека, который держит все карты и знает это. Как у хищника, который уже видит добычу в ловушке.
— О чём? — Я не собираюсь облегчать ей задачу. Пусть попотеет.
— О Макаре. И о том, что ты не знаешь.
Пауза. Я молчу. Сердце бьётся так быстро, что я боюсь, оно сейчас разорвётся, вылетит из груди и шлёпнется на пол, бесполезное и окровавленное.
— Кира? Ты слышишь меня?
— Слышу, — отвечаю я, закатывая глаза, хотя она этого не видит. — Просто думаю, стоит ли мне вообще тратить на тебя время. У меня есть список дел поинтереснее.
— Поверь мне, это стоит твоего времени, — в её голосе появляется металл. — Или ты хочешь всю жизнь жить в неведении?
Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она знает, куда бить. За то, что она права.
— Хорошо, — говорю я, наконец, потому что я никогда не умела отказываться от боя. Даже когда знаю, что проиграю. Даже когда здравый смысл кричит мне прямо в ухо: "Беги, дура, беги!" — Где?
— В ресторане "Империя". Через час.
— Как символично, — усмехаюсь я. — "Империя".
— Через час, Кира. Не опаздывай.
— Ладно.
Я вешаю трубку. Смотрю на часы. Восемь вечера. Отлично. Самое время для встречи с женщиной, которая хочет меня уничтожить. Может, мне ещё и гроб заказать? Для полноты картины? А заодно сразу и катафалк, чтобы уж два раза не вставать.
Я встаю, иду в спальню. Надеваю чёрное платье — то самое, строгое, дорогое, в котором я всегда чувствую себя защищённой. Броня. Только вместо стали — шёлк и чёрная ткань, но эффект тот же. Туфли на каблуках — высокие, острые, как оружие. Если что, я смогу ими проткнуть Еву. Или хотя бы её самолюбие.
Расчёсываю волосы, наношу лёгкий макияж. Подвожу глаза, крашу губы. Тёмно-красная помада — цвет войны. Цвет крови. Цвет "я-готова-к-бою-сука".
Смотрю на себя в зеркало.
Я выгляжу спокойной. Собранной. Холодной. Кира Ростовцева во всей своей красе — успешная, неприступная, непоколебимая.
Но внутри я дрожу. Внутри я разваливаюсь на куски.
— Ну же, Кира, — шепчу я своему отражению. — Соберись. Ты сильная. Ты справишься.
Отражение смотрит на меня скептически.
Я беру сумку, кладу туда телефон. Выхожу из квартиры. Каждый шаг по коридору отдаётся эхом, как шаги на эшафот. Интересно, у казнённых было то же чувство? Или они хотя бы знали, за что умирали?
Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду в "Империю". В логово зверя.
По дороге я пытаюсь себя убедить, что всё будет хорошо. Что Ева блефует. Что это просто очередная её игра, попытка вбить клин между мной и Макаром. Но голос в голове — тот самый, который всегда оказывается прав, — шепчет: "А что, если нет?"
Паркуюсь у ресторана, выхожу. Дождь прекратился, но воздух всё ещё влажный, холодный, пахнет асфальтом и весной. И предательством. Предательство пахнет именно так — мокрым асфальтом и несбывшимися надеждами.
Иду к входу. Вижу Еву — она стоит у двери, курит, как героиня нуара. Только это не кино. Это моя жизнь. И в ней нет хэппи-энда.
Увидев меня, она улыбается. Эта улыбка меня пугает. В ней слишком много уверенности, слишком много предвкушения. Как у кошки, которая поймала мышь и теперь решает, как долго с ней играть.
— Кира, — говорит она, выдыхая дым. — Рада, что ты пришла.
— Не надо, — отвечаю я холодно, останавливаясь в паре шагов от неё. — Говори, что тебе нужно. У меня нет времени на игры.
Ложь. У меня есть всё время мира. Но я не дам ей это увидеть.
— Всегда такая колючая, — она качает головой, затягиваясь. — Даже сейчас. Даже когда твой мир рушится.
— Мой мир прекрасен, спасибо за беспокойство, — я скрещиваю руки на груди. — И ты в него не входишь. Так что давай ближе к делу.
Она кивает. Тушит сигарету о стену, бросает окурок в урну. Мы заходим в ресторан. Здесь тепло, пахнет дорогой едой и ещё более дорогим вином. Официанты снуют между столиками, как тени. Мы садимся за столик в углу — конечно, в углу, потому что это та сцена, которую никто не должен видеть.
Ева заказывает вино. Красное. Дорогое. Конечно, дорогое. Она всегда выбирала дорогое.
— Мне воду, — говорю я официанту.
— Воду? — Ева приподнимает бровь. — Совсем не пьёшь теперь?
— Мне нужна ясная голова, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — Особенно когда я имею дело со змеями.
Она смеётся. Тихо, мелодично.
— Какая ты резкая. Макар это в тебе ценит?
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Спроси у него сама.
Её улыбка становится шире. Официант приносит вино и воду, быстро исчезает. Умный человек.
— Ты знаешь, что Макар скрывает от тебя? — спрашивает она, когда мы остаёмся одни. Она берёт бокал, вертит его в руках, любуется, как вино переливается на свету. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то хищное.
— Не знаю, — отвечаю я, беря свой стакан с водой. Хочется швырнуть его ей прямо в лицо. — И не хочу знать.
Ещё одна ложь. Я хочу знать всё. Каждую его тайну, каждую рану, каждый страх. Хочу знать, почему он так смотрел на меня той ночью. Почему его пальцы дрожали, когда касались моей кожи. Почему он сказал моё имя так, будто это молитва.
— Лжёшь, — она делает глоток вина. — Ты хочешь знать. Вижу по глазам. У тебя такой… голодный взгляд. Отчаянный.
— Я не отчаянная, — сжимаю я зубы.
— Нет? — она наклоняется ближе. — Тогда почему ты здесь? Почему прибежала, как только я позвала? Почему так боишься, Кира?
— Я не боюсь, — говорю я, но мой голос звучит недостаточно убедительно даже для меня самой.
— Ещё как боишься, — она улыбается, и эта улыбка похожа на лезвие. — Боишься, что я скажу что-то, что изменит всё. Что разрушит твои иллюзии. Потому что ты же строишь иллюзии, правда? О том, что он твой. Что вы будете вместе. Что любовь победит.
— Заткнись, — шиплю я.
— Попала в точку, — она откидывается на спинку стула, довольная. — Знаешь, что самое смешное? Он не такой, каким кажется. Он слабый. Он боится любви. Боится, что ты его разрушишь.
Я смотрю на неё. Моё лицо — маска. Холодная, непроницаемая. Но внутри что-то вырывается, кричит, бьётся в клетке.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я хочу, чтобы ты поняла, — её голос становится мягче, почти заботливым, и от этого ещё страшнее. — Он не достоин тебя.
Я смеюсь. Коротко, горько. Звук вырывается из горла сам, как выдох, как судорога.
— Ты лжёшь. Ты просто хочешь его вернуть.
— Я не хочу его вернуть, — она качает головой. — Я просто не хочу, чтобы он был твоим.
— Завидуешь? — усмехаюсь я. — Потому что он выбрал меня, а не тебя?
— Выбрал? — она смеётся, теперь уже она, и этот смех похож на битое стекло. — Милая, он не выбирал тебя. Он просто испугался меня. Я была слишком близко. Слишком требовательна.
— Пошла ты, — шепчу я, сжимая стакан так сильно, что боюсь, он сейчас лопнет.
— О, задела? — она делает ещё один глоток вина. — Прости. Но я просто хочу, чтобы ты знала правду. Он написал тебе письмо.
Мир останавливается. Время замирает. Мой желудок падает куда-то вниз, в бездну. Всё вокруг словно проваливается в чёрную дыру.
— Что? — выдавливаю я. Слово застревает в горле, как осколок.
— Он написал тебе письмо, — повторяет она медленно, наслаждаясь каждым словом. Растягивает каждый слог, словно пробует на вкус. — И не отправил его. Потому что боится. Он всегда боится. Всегда прячется за своими стенами, за своей гордостью, за своим чёртовым самоконтролем.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Моя броня даёт трещины. Я чувствую, как они расползаются по мне, как паутина. Тонкие, почти незаметные, но неумолимые.
— Ты… ты не знаешь, о чём он написал? — спрашивает она, и в её голосе слышится торжество. Победное, мерзкое торжество.
— Нет, — шепчу я. Мой голос звучит чужим. Сломанным.
— Он написал, что любит тебя, — говорит она, и эти слова врезаются в меня, как пули. Одна за одной. Бах. Бах. Бах. — Но он никогда не признается в этом. Потому что для него любовь — это слабость. Он предпочтёт сгореть в одиночестве, чем впустить кого-то в свою душу. Он предпочтёт задохнуться в собственной тьме, чем протянуть руку за помощью.
Я смотрю на неё. Моё сердце бьётся так быстро, что я едва дышу. Всё вокруг плывёт. Лица официантов, столики, свет люстры — всё размывается, как акварель под дождём.
— Ты врёшь, — говорю я, но мой голос дрожит. Предатель. — Ты просто хочешь меня ранить.
— Нет, — она улыбается, и эта улыбка похожа на нож. Холодный, острый, смертельный. — Я видела это письмо. Я его прочла. Каждое слово. Каждое признание. Каждую его слабость. Каждую его боль.
— Это невозможно. Макар никогда не оставил бы письмо на виду.
— Возможно, — она откидывается на спинку стула, как королева на троне. Торжествующая, уверенная, смертоносная. — Потому что я была у него сегодня утром. Он забыл забрать у меня ключи от своей квартиры. Или не забыл. Может, он хотел, чтобы я вернулась. Может, в глубине души он всё ещё хочет меня. В любом случае, я пришла. И я увидела это письмо. В ящике его стола. Открытое. Как приглашение. Как крик о помощи.
Я смотрю на неё. В моей голове туман. Густой, удушающий. Я не знаю, что думать. Что чувствовать. Злость? Боль? Надежду? Страх? Всё смешивается в один ядовитый коктейль.
— Ты лжёшь, — повторяю я, как мантру. Потому что если это правда, то всё, во что я верила, рушится. Каждая надежда, каждая мечта, каждое "может быть".
— Нет, — говорит она спокойно, делая последний глоток вина. — Я говорю правду. И я хочу, чтобы ты знала: он никогда не будет твоим. Потому что он боится. Он выберет свою боль, свою тьму, свою гордость. Но тебя — никогда. Он выберет страдать в одиночестве. Потому что это безопаснее. Потому что это знакомо. Потому что с тобой — слишком страшно.
Она встаёт, поправляет платье. Смотрит на меня сверху вниз, как на поверженного врага. Как на труп.
— Думай, что хочешь, — говорит она, доставая из сумочки помаду и небрежно подкрашивая губы, даже не глядя в зеркало. — Но помни: я всегда буду между вами. Как тень. Как прошлое, которое не отпускает. Как напоминание о том, что он выбрал однажды и выберет снова. Потому что люди не меняются, Кира. Они просто учатся лучше прятать свою сущность.
Она уходит. Каблуки цокают по полу, удаляясь. Победный марш. Я остаюсь одна. Смотрю на стол. На стакан с водой, который я так и не выпила. На пустой стул напротив, где только что сидела моя личная Немезида. На её бокал — пустой, с отпечатком губной помады на краю. Красной. Как кровь.
Руки дрожат. Я беру телефон. Пальцы скользят по экрану. Пишу Макару. Стираю. Пишу снова. Стираю. Наконец набираю:
"Ты написал мне письмо?"
Смотрю на слова. Они выглядят такими маленькими на экране. Такими беспомощными.
Отправляю. Смотрю на экран. Ждёт отправки. Отправлено. Прочитано.
Ответа нет.
Минута. Две. Три. Тишина. Громкая, оглушительная, убийственная тишина.
Конечно. Потому что я — идиотка, которая ждёт ответов от человека, который даже собственных чувств не может признать. Идиотка, которая надеется на чудо.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но я держусь. Выхожу из ресторана. Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет. Или пытается. Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду домой. Или пытаюсь. Но руки дрожат так сильно, что я сворачиваю на обочину, останавливаюсь, хватаюсь за руль и просто сижу, пытаясь дышать.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Не помогает.
Телефон вибрирует. Я хватаю его, сердце замирает. Но это не Макар. Это Ева. Сообщение:
"Забыла добавить. В письме он написал, что боится тебя больше, чем смерти. Потому что ты можешь сделать с ним то, что не смог никто: разрушить его окончательно. Сладких снов, Кира".
Я швыряю телефон на пассажирское сиденье с такой силой, что он чуть не ломается — отлично, Кира, теперь ещё и ремонт телефона добавится к твоему списку проблем, как будто их было мало. Хочется кричать так, чтобы горло разорвало на части, чтобы весь этот чёртов город услышал мою ярость.
Хочется разбить что-нибудь — лучше всего её идеальное, натянутое, как пластиковая маска, лицо. Хочется вернуться в тот ресторан, схватить Еву за её безупречно уложенные волосы и врезать так, чтобы она, наконец, почувствовала ту боль, которую причиняет другим.
Но нет, вместо этого я просто сижу. Сижу, как приговорённая к пожизненному заключению в собственной машине, и дрожу, как побитая собака, которая знает, что следующий удар не заставит себя ждать.
Браво, Кира. Просто браво.
Всё, что мне остаётся — это сжаться в комок и надеяться, что когда-нибудь эта боль перестанет разрывать меня на части. Но что-то подсказывает мне, что "когда-нибудь" не наступит.
Дома я снова сажусь на диван. Беру плед, укутываюсь, как в кокон. Может, если я спрячусь достаточно глубоко, мир забудет обо мне. Может, я проснусь, и это окажется сном. Кошмаром. Чем угодно, но не реальностью.
Утром я просыпаюсь от звонка. Резкого, настойчивого. Дарья. Я беру трубку, не открывая глаза, голос хриплый, как будто я всю ночь курила.
— Алло?
— Кира, ты жива? — её голос напряжённый, встревоженный. — Я звонила три раза!
— Да, — хрипло отвечаю я, садясь на кровати. — Что случилось?
— Ева пришла ко мне в офис. Она... она что-то знает. Говорит, что у неё есть компромат на Макара. И на тебя.
Сердце сжимается. Конечно. Конечно, Ева. Она не может просто оставить всё как есть. Ей нужно добить нас окончательно.
— Что именно? — спрашиваю я, пытаясь держать голос ровным.
— Не знаю. Она не сказала. Но она выглядела очень уверенно. Кира, она опасна. Я боюсь, что она может...
— Ладно, — перебиваю я. — Спасибо, что предупредила.
— Ты в порядке? Правда?
— Да, — лгу я, потому что так проще. Потому что правду никто не хочет слышать. — Всё нормально.
Мы прощаемся. Я бросаю телефон на кровать. Встаю. Иду в ванную, умываюсь ледяной водой, пытаясь прийти в себя. Смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, как у мертвеца. Под глазами тени, глубокие, фиолетовые. Я выгляжу так, будто не спала неделю. Или год. Или всю жизнь.
Отлично, Кира. Ты просто прекрасна. Жених будет в восторге.
Вечер. Снова этот проклятый диван. Я сижу, укутавшись в тот же плед, который пахнет моими духами и отчаянием. В квартире тихо. Слишком тихо. Эта тишина давит, как вакуум, высасывает воздух из лёгких. И я снова думаю о нём.
Мой телефон звонит. Резко, громко, разрывая эту тишину на части. Неизвестный номер. Я смотрю на экран, сердце пропускает удар. Это не Макар — его номер я знаю наизусть, хотя никогда не признаюсь в этом вслух. Даже самой себе.
Я беру трубку, прижимаю к уху. Медленно, как будто это змея, которая может укусить.
— Алло?
— Кира, это Ева.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Конечно. Конечно, это она. Потому что сегодня именно тот день, когда все мои демоны решили устроить встречу выпускников. Потому что во Вселенной явно закончились идеи, как ещё испортить мне жизнь, и она решила пойти по классике.
— Что тебе нужно? — выдавливаю я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. Ледяной королевой я не стала, но айсберг изображаю неплохо.
— Мне нужно поговорить с тобой. Лично. — Её голос слишком спокойный, слишком уверенный. Как у человека, который держит все карты и знает это. Как у хищника, который уже видит добычу в ловушке.
— О чём? — Я не собираюсь облегчать ей задачу. Пусть попотеет.
— О Макаре. И о том, что ты не знаешь.
Пауза. Я молчу. Сердце бьётся так быстро, что я боюсь, оно сейчас разорвётся, вылетит из груди и шлёпнется на пол, бесполезное и окровавленное.
— Кира? Ты слышишь меня?
— Слышу, — отвечаю я, закатывая глаза, хотя она этого не видит. — Просто думаю, стоит ли мне вообще тратить на тебя время. У меня есть список дел поинтереснее.
— Поверь мне, это стоит твоего времени, — в её голосе появляется металл. — Или ты хочешь всю жизнь жить в неведении?
Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она знает, куда бить. За то, что она права.
— Хорошо, — говорю я, наконец, потому что я никогда не умела отказываться от боя. Даже когда знаю, что проиграю. Даже когда здравый смысл кричит мне прямо в ухо: "Беги, дура, беги!" — Где?
— В ресторане "Империя". Через час.
— Как символично, — усмехаюсь я. — "Империя".
— Через час, Кира. Не опаздывай.
— Ладно.
Я вешаю трубку. Смотрю на часы. Восемь вечера. Отлично. Самое время для встречи с женщиной, которая хочет меня уничтожить. Может, мне ещё и гроб заказать? Для полноты картины? А заодно сразу и катафалк, чтобы уж два раза не вставать.
Я встаю, иду в спальню. Надеваю чёрное платье — то самое, строгое, дорогое, в котором я всегда чувствую себя защищённой. Броня. Только вместо стали — шёлк и чёрная ткань, но эффект тот же. Туфли на каблуках — высокие, острые, как оружие. Если что, я смогу ими проткнуть Еву. Или хотя бы её самолюбие.
Расчёсываю волосы, наношу лёгкий макияж. Подвожу глаза, крашу губы. Тёмно-красная помада — цвет войны. Цвет крови. Цвет "я-готова-к-бою-сука".
Смотрю на себя в зеркало.
Я выгляжу спокойной. Собранной. Холодной. Кира Ростовцева во всей своей красе — успешная, неприступная, непоколебимая.
Но внутри я дрожу. Внутри я разваливаюсь на куски.
— Ну же, Кира, — шепчу я своему отражению. — Соберись. Ты сильная. Ты справишься.
Отражение смотрит на меня скептически.
Я беру сумку, кладу туда телефон. Выхожу из квартиры. Каждый шаг по коридору отдаётся эхом, как шаги на эшафот. Интересно, у казнённых было то же чувство? Или они хотя бы знали, за что умирали?
Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду в "Империю". В логово зверя.
По дороге я пытаюсь себя убедить, что всё будет хорошо. Что Ева блефует. Что это просто очередная её игра, попытка вбить клин между мной и Макаром. Но голос в голове — тот самый, который всегда оказывается прав, — шепчет: "А что, если нет?"
Паркуюсь у ресторана, выхожу. Дождь прекратился, но воздух всё ещё влажный, холодный, пахнет асфальтом и весной. И предательством. Предательство пахнет именно так — мокрым асфальтом и несбывшимися надеждами.
Иду к входу. Вижу Еву — она стоит у двери, курит, как героиня нуара. Только это не кино. Это моя жизнь. И в ней нет хэппи-энда.
Увидев меня, она улыбается. Эта улыбка меня пугает. В ней слишком много уверенности, слишком много предвкушения. Как у кошки, которая поймала мышь и теперь решает, как долго с ней играть.
— Кира, — говорит она, выдыхая дым. — Рада, что ты пришла.
— Не надо, — отвечаю я холодно, останавливаясь в паре шагов от неё. — Говори, что тебе нужно. У меня нет времени на игры.
Ложь. У меня есть всё время мира. Но я не дам ей это увидеть.
— Всегда такая колючая, — она качает головой, затягиваясь. — Даже сейчас. Даже когда твой мир рушится.
— Мой мир прекрасен, спасибо за беспокойство, — я скрещиваю руки на груди. — И ты в него не входишь. Так что давай ближе к делу.
Она кивает. Тушит сигарету о стену, бросает окурок в урну. Мы заходим в ресторан. Здесь тепло, пахнет дорогой едой и ещё более дорогим вином. Официанты снуют между столиками, как тени. Мы садимся за столик в углу — конечно, в углу, потому что это та сцена, которую никто не должен видеть.
Ева заказывает вино. Красное. Дорогое. Конечно, дорогое. Она всегда выбирала дорогое.
— Мне воду, — говорю я официанту.
— Воду? — Ева приподнимает бровь. — Совсем не пьёшь теперь?
— Мне нужна ясная голова, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — Особенно когда я имею дело со змеями.
Она смеётся. Тихо, мелодично.
— Какая ты резкая. Макар это в тебе ценит?
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Спроси у него сама.
Её улыбка становится шире. Официант приносит вино и воду, быстро исчезает. Умный человек.
— Ты знаешь, что Макар скрывает от тебя? — спрашивает она, когда мы остаёмся одни. Она берёт бокал, вертит его в руках, любуется, как вино переливается на свету. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то хищное.
— Не знаю, — отвечаю я, беря свой стакан с водой. Хочется швырнуть его ей прямо в лицо. — И не хочу знать.
Ещё одна ложь. Я хочу знать всё. Каждую его тайну, каждую рану, каждый страх. Хочу знать, почему он так смотрел на меня той ночью. Почему его пальцы дрожали, когда касались моей кожи. Почему он сказал моё имя так, будто это молитва.
— Лжёшь, — она делает глоток вина. — Ты хочешь знать. Вижу по глазам. У тебя такой… голодный взгляд. Отчаянный.
— Я не отчаянная, — сжимаю я зубы.
— Нет? — она наклоняется ближе. — Тогда почему ты здесь? Почему прибежала, как только я позвала? Почему так боишься, Кира?
— Я не боюсь, — говорю я, но мой голос звучит недостаточно убедительно даже для меня самой.
— Ещё как боишься, — она улыбается, и эта улыбка похожа на лезвие. — Боишься, что я скажу что-то, что изменит всё. Что разрушит твои иллюзии. Потому что ты же строишь иллюзии, правда? О том, что он твой. Что вы будете вместе. Что любовь победит.
— Заткнись, — шиплю я.
— Попала в точку, — она откидывается на спинку стула, довольная. — Знаешь, что самое смешное? Он не такой, каким кажется. Он слабый. Он боится любви. Боится, что ты его разрушишь.
Я смотрю на неё. Моё лицо — маска. Холодная, непроницаемая. Но внутри что-то вырывается, кричит, бьётся в клетке.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я хочу, чтобы ты поняла, — её голос становится мягче, почти заботливым, и от этого ещё страшнее. — Он не достоин тебя.
Я смеюсь. Коротко, горько. Звук вырывается из горла сам, как выдох, как судорога.
— Ты лжёшь. Ты просто хочешь его вернуть.
— Я не хочу его вернуть, — она качает головой. — Я просто не хочу, чтобы он был твоим.
— Завидуешь? — усмехаюсь я. — Потому что он выбрал меня, а не тебя?
— Выбрал? — она смеётся, теперь уже она, и этот смех похож на битое стекло. — Милая, он не выбирал тебя. Он просто испугался меня. Я была слишком близко. Слишком требовательна.
— Пошла ты, — шепчу я, сжимая стакан так сильно, что боюсь, он сейчас лопнет.
— О, задела? — она делает ещё один глоток вина. — Прости. Но я просто хочу, чтобы ты знала правду. Он написал тебе письмо.
Мир останавливается. Время замирает. Мой желудок падает куда-то вниз, в бездну. Всё вокруг словно проваливается в чёрную дыру.
— Что? — выдавливаю я. Слово застревает в горле, как осколок.
— Он написал тебе письмо, — повторяет она медленно, наслаждаясь каждым словом. Растягивает каждый слог, словно пробует на вкус. — И не отправил его. Потому что боится. Он всегда боится. Всегда прячется за своими стенами, за своей гордостью, за своим чёртовым самоконтролем.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Моя броня даёт трещины. Я чувствую, как они расползаются по мне, как паутина. Тонкие, почти незаметные, но неумолимые.
— Ты… ты не знаешь, о чём он написал? — спрашивает она, и в её голосе слышится торжество. Победное, мерзкое торжество.
— Нет, — шепчу я. Мой голос звучит чужим. Сломанным.
— Он написал, что любит тебя, — говорит она, и эти слова врезаются в меня, как пули. Одна за одной. Бах. Бах. Бах. — Но он никогда не признается в этом. Потому что для него любовь — это слабость. Он предпочтёт сгореть в одиночестве, чем впустить кого-то в свою душу. Он предпочтёт задохнуться в собственной тьме, чем протянуть руку за помощью.
Я смотрю на неё. Моё сердце бьётся так быстро, что я едва дышу. Всё вокруг плывёт. Лица официантов, столики, свет люстры — всё размывается, как акварель под дождём.
— Ты врёшь, — говорю я, но мой голос дрожит. Предатель. — Ты просто хочешь меня ранить.
— Нет, — она улыбается, и эта улыбка похожа на нож. Холодный, острый, смертельный. — Я видела это письмо. Я его прочла. Каждое слово. Каждое признание. Каждую его слабость. Каждую его боль.
— Это невозможно. Макар никогда не оставил бы письмо на виду.
— Возможно, — она откидывается на спинку стула, как королева на троне. Торжествующая, уверенная, смертоносная. — Потому что я была у него сегодня утром. Он забыл забрать у меня ключи от своей квартиры. Или не забыл. Может, он хотел, чтобы я вернулась. Может, в глубине души он всё ещё хочет меня. В любом случае, я пришла. И я увидела это письмо. В ящике его стола. Открытое. Как приглашение. Как крик о помощи.
Я смотрю на неё. В моей голове туман. Густой, удушающий. Я не знаю, что думать. Что чувствовать. Злость? Боль? Надежду? Страх? Всё смешивается в один ядовитый коктейль.
— Ты лжёшь, — повторяю я, как мантру. Потому что если это правда, то всё, во что я верила, рушится. Каждая надежда, каждая мечта, каждое "может быть".
— Нет, — говорит она спокойно, делая последний глоток вина. — Я говорю правду. И я хочу, чтобы ты знала: он никогда не будет твоим. Потому что он боится. Он выберет свою боль, свою тьму, свою гордость. Но тебя — никогда. Он выберет страдать в одиночестве. Потому что это безопаснее. Потому что это знакомо. Потому что с тобой — слишком страшно.
Она встаёт, поправляет платье. Смотрит на меня сверху вниз, как на поверженного врага. Как на труп.
— Думай, что хочешь, — говорит она, доставая из сумочки помаду и небрежно подкрашивая губы, даже не глядя в зеркало. — Но помни: я всегда буду между вами. Как тень. Как прошлое, которое не отпускает. Как напоминание о том, что он выбрал однажды и выберет снова. Потому что люди не меняются, Кира. Они просто учатся лучше прятать свою сущность.
Она уходит. Каблуки цокают по полу, удаляясь. Победный марш. Я остаюсь одна. Смотрю на стол. На стакан с водой, который я так и не выпила. На пустой стул напротив, где только что сидела моя личная Немезида. На её бокал — пустой, с отпечатком губной помады на краю. Красной. Как кровь.
Руки дрожат. Я беру телефон. Пальцы скользят по экрану. Пишу Макару. Стираю. Пишу снова. Стираю. Наконец набираю:
"Ты написал мне письмо?"
Смотрю на слова. Они выглядят такими маленькими на экране. Такими беспомощными.
Отправляю. Смотрю на экран. Ждёт отправки. Отправлено. Прочитано.
Ответа нет.
Минута. Две. Три. Тишина. Громкая, оглушительная, убийственная тишина.
Конечно. Потому что я — идиотка, которая ждёт ответов от человека, который даже собственных чувств не может признать. Идиотка, которая надеется на чудо.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но я держусь. Выхожу из ресторана. Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет. Или пытается. Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду домой. Или пытаюсь. Но руки дрожат так сильно, что я сворачиваю на обочину, останавливаюсь, хватаюсь за руль и просто сижу, пытаясь дышать.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Не помогает.
Телефон вибрирует. Я хватаю его, сердце замирает. Но это не Макар. Это Ева. Сообщение:
"Забыла добавить. В письме он написал, что боится тебя больше, чем смерти. Потому что ты можешь сделать с ним то, что не смог никто: разрушить его окончательно. Сладких снов, Кира".
Я швыряю телефон на пассажирское сиденье с такой силой, что он чуть не ломается — отлично, Кира, теперь ещё и ремонт телефона добавится к твоему списку проблем, как будто их было мало. Хочется кричать так, чтобы горло разорвало на части, чтобы весь этот чёртов город услышал мою ярость.
Хочется разбить что-нибудь — лучше всего её идеальное, натянутое, как пластиковая маска, лицо. Хочется вернуться в тот ресторан, схватить Еву за её безупречно уложенные волосы и врезать так, чтобы она, наконец, почувствовала ту боль, которую причиняет другим.
Но нет, вместо этого я просто сижу. Сижу, как приговорённая к пожизненному заключению в собственной машине, и дрожу, как побитая собака, которая знает, что следующий удар не заставит себя ждать.
Браво, Кира. Просто браво.
Всё, что мне остаётся — это сжаться в комок и надеяться, что когда-нибудь эта боль перестанет разрывать меня на части. Но что-то подсказывает мне, что "когда-нибудь" не наступит.
Дома я снова сажусь на диван. Беру плед, укутываюсь, как в кокон. Может, если я спрячусь достаточно глубоко, мир забудет обо мне. Может, я проснусь, и это окажется сном. Кошмаром. Чем угодно, но не реальностью.
