И почему я до сих пор не научилась просто сдаваться? Почему продолжаю бороться, когда всё вокруг кричит: "Кира, ты проиграла, детка, прими это, наконец!" Но нет, я всё ещё здесь, в этой палате, с этими трубками, с этой болью, с этой чёртовой надеждой, которая, как назло, всё ещё теплится где-то глубоко внутри меня, как упрямая сухая травинка в водовороте.
И главное — когда я перестала быть собой?
Дверь снова открывается с тихим скрипом, и я инстинктивно открываю глаза, моё сердце подпрыгивает — глупая, жалкая надежда, что это он. Что Макар, наконец, явился. Что он ворвётся сюда, перевернёт всё к чёрту и... И что? Увезёт меня на белом коне? Господи, я превратилась в героиню дешёвого романа.
Но это не Глеб. И не Макар. Медсестра входит с табличкой в руках, улыбается той профессиональной, отточенной улыбкой, которой учат на первом курсе медицинского: сочувственно, но отстранённо. Не слишком близко. Ты не человек — ты случай номер двадцать три в палате четыреста шесть.
— Вам можно встать, если осторожно, — говорит она бодро, будто предлагает отправиться на прогулку в парк, а не делать мучительные шаги по больничному коридору. — Пойдёмте, прогуляемся. Нужно размять ноги, восстановить кровообращение.
Я киваю, медленно сажусь на краю кровати. Голова кружится, мир качается, как палуба корабля. Тошнота подкатывает к горлу. Но я сдерживаюсь, впиваюсь ногтями в ладони. Не покажу слабость. Не здесь. Не перед чужими людьми, которые видят во мне просто очередную пациентку, которая слишком много выпила и слишком мало думала о последствиях.
Медсестра подходит, протягивает руку. Её пальцы прохладные, профессиональные. Она помогает мне встать, и я делаю первый шаг. Больно. Всё тело протестует. Каждая мышца кричит, требуя, чтобы я легла обратно. Но я не останавливаюсь. Шаг. Ещё один. Иду вдоль кровати, держась за холодную металлическую спинку. Пальцы скользят по поверхности. Хватаюсь крепче.
Дохожу до окна. Останавливаюсь, перевожу дыхание. Смотрю вниз. Третий этаж. Внизу — машины снуют туда-сюда, люди спешат по своим делам, жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что моя собственная жизнь лежит в осколках, как разбитая ваза. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Он просто продолжает вращаться, безразличный к моей боли.
Какая ирония.
— Вы молодец, — говорит медсестра за моей спиной, и я слышу в её голосе одобрение. — Скоро сможете уйти домой. Ещё день-два наблюдения, и вас выпишут.
Я киваю, не оборачиваясь. Но дом — это не то место, куда я хочу вернуться. Дом — это пустая квартира с фотографиями, которые режут глаза. С кольцом, которое я сняла и положила в карман. С тишиной, которая оглушает. Дом — это место, где меня ждёт Глеб со своим прощением, со своей любовью, со своим бесконечным терпением. И я не знаю, что хуже — его злость или его доброта.
— Можно я посижу здесь немного? — спрашиваю я, указывая на широкий подоконник. — Хочу посмотреть на дождь.
— Конечно, — отвечает она мягко. — Только не вставайте без помощи, хорошо? Позовите, если что-то понадобится.
Она выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я остаюсь одна.
Забираюсь на подоконник — каждое движение отдаётся болью, но я упрямо её игнорирую. Сажусь, обхватываю колени руками. Прижимаю их к груди, будто пытаюсь собрать себя по кусочкам. Смотрю на дождь. Он бьёт по стеклу яростно, безжалостно, как будто пытается выбить его. Как Макар выбивал из меня признания. Как я сама выбиваю из себя эту слабость, эту проклятую зависимость от человека, который даже не удосужился прийти.
Вспоминаю его голос по телефону той ночью, когда он был пьян и честен — единственное сочетание, которое делало его настоящим: "Ты въелась мне под кожу. Не могу избавиться от тебя. Как от занозы. Как от проклятия".
Вспоминаю, как он смотрел на меня в том чёртовом ресторане, когда Глеб сделал предложение. Его глаза. Господи, его глаза. Тёмные, горящие, полные такой ярости, что я думала, он сейчас перевернёт стол. Как он сжал бокал с виски — сжал так сильно, что тот треснул. Как он встал и ушёл, не сказав ни слова. Просто бросил на стол пачку денег и исчез, оставив меня с Глебом и его надеждами, и его кольцом, и его "да, Кира?"
И я согласилась. Потому что это было легко. Потому что Макар написал тогда: "Выходи за него. Ты мне не нужна".
Ложь. Он врёт так же плохо, как и Глеб. Только Глеб врёт из доброты, а Макар — из страха.
Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно. Но дыхание сбивается. Грудь сжимается.
Слышу шаги в коридоре. Резкие. Быстрые. Не медсестра. Не врач. Кто-то, кто идёт с целью. Кто-то, кто...
Я поднимаю голову.
И через стеклянную стену напротив вижу его в длинном коридоре.
Макар.
Время останавливается. Буквально. Я чувствую, как мир замирает вокруг меня. Как звуки затихают. Как дождь перестаёт биться в окно.
Он идёт по коридору быстро, решительно, целеустремлённо — как будто боится, что я исчезну, испарюсь, растворюсь, если он хоть на секунду замедлится. Его лицо напряжено. Челюсть сжата. Руки сжаты в кулаки. Его взгляд — чистый огонь. Он ищет. Ищет меня. И когда видит — через стеклянную стену палаты, — он замирает. На секунду. Всего на секунду.
Наши глаза встречаются.
И в этой секунде — целая жизнь. Все наши ссоры. Все наши поцелуи. Вся боль, которую мы причиняли друг другу. Вся страсть, которая сжигала нас заживо.
Моё сердце бьётся так сильно, так отчаянно, что я боюсь, что монитор рядом с кроватью может не выдержать и начнёт пищать. Прибегут медсестры. Поднимут панику. А я просто смотрю на него через стекло этого аквариума. Как на что-то недостижимое.
Я хочу встать. Хочу соскочить с подоконника, побежать к двери, распахнуть её. Хочу позвать его. Закричать его имя так громко, чтобы весь этот чёртов этаж услышал. Хочу, чтобы он вошёл, сел рядом, взял меня за руку — грубо, как он умеет, — и сказал что-нибудь. Что угодно. Хоть одно слово. Лишь бы его голос разорвал эту удушающую тишину, которая давит на меня, как плита.
Но я не могу пошевелиться.
Я парализована. Его взгляд приковал меня к этому месту, пригвоздил, как бабочку к доске. И я вижу в его глазах столько боли, столько ярости, столько чего-то невысказанного, что у меня перехватывает дыхание. Я забываю дышать. Просто смотрю на него и тону. Тону в этих тёмных глазах, как тонула всегда.
Он делает шаг к двери моей палаты. Ещё один. Его рука поднимается к ручке двери.
И тут я вижу Глеба.
Он возвращается с двумя стаканчиками кофе в руках. Идёт по другому коридору, ничего не подозревая. Улыбается мне через стекло — такая добрая, открытая улыбка. Глеб. Мой Глеб. Который простил меня. Который сидел здесь всю ночь. Который держал мою руку, когда мне было плохо.
Макар видит его.
Замирает. Рука падает. Его лицо становится каменным. Непроницаемым. Маска. Он смотрит на меня — последний раз, долгий взгляд, полный того, что он никогда не скажет вслух, — и я вижу, как его челюсть напрягается так, что, кажется, кости сейчас треснут. Как пальцы впиваются в ладони, и я знаю — знаю! — что его ногти режут кожу. Что он сейчас истекает кровью так же, как истекаю я.
Он хочет что-то сказать. Я знаю. Вижу, как его губы приоткрываются. Как он делает вдох. Готовится произнести слова, которые изменят всё.
Но не говорит.
Глеб подходит ближе, всё ещё не замечая его. Такой счастливый. Такой спокойный. Такой... правильный.
Макар разворачивается.
Резко. Решительно.
И уходит.
Я смотрю на его спину — на широкие плечи, на напряжённую шею, на чёрное пальто, которое развевается за ним, как крылья, — и смотрю, смотрю, не отрываясь, пока она не исчезает. Пока он не растворяется в больничном коридоре, как призрак. Как иллюзия. Как всё, чем он был для меня.
И только тогда я понимаю, что плачу.
Слёзы текут по щекам — горячие, солёные, предательские. Они жгут кожу. Капают на колени. На пол. Я не могу их остановить. Не могу перестать. Грудь сотрясается от рыданий, которые я пытаюсь сдержать. Но они вырываются наружу. Тихие. Страшные.
— Кира?
Глеб входит в палату, ставит кофе на тумбочку возле кровати. Его лицо мгновенно меняется — от улыбки к тревоге.
— Что случилось? — он подходит быстро, садится рядом на подоконник. — Болит? Голова? Грудь? Позвать врача? Кира, скажи хоть что-нибудь!
Я отряхиваю слёзы тыльной стороной ладони. Размазываю их по лицу. Пытаюсь улыбнуться — получается жалко, криво, как у сломанной куклы.
— Нет, — шепчу я, и мой голос звучит чуждо. Хрипло. Разбито. — Просто... устала. Очень устала.
Он садится ближе, берёт мою руку в свои. Его ладони тёплые. Надёжные. Живые.
— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, гладя на мои пальцы. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Я киваю. Потому что не могу говорить. Потому что если открою рот, то закричу.
Он не знает. Не знает, что я плачу не от боли в теле. Плачу от боли в душе — от той боли, которую невозможно вылечить таблетками и капельницами. От того, что Макар был здесь. В нескольких метрах от меня. Так близко, что я могла бы дотянуться, прикоснуться, схватить его и не отпускать.
И ушёл.
Снова ушёл.
Как всегда уходит, когда я больше всего нуждаюсь в нём.
Глеб обнимает меня. Прижимает к груди. Я чувствую запах его одеколона — спокойный, знакомый, безопасный. Чувствую биение его сердца — ровное, стабильное. Всё в Глебе — стабильное. Предсказуемое. Правильное.
Но я не хочу правильного.
Я хочу того, кто только что ушёл.
Того, кто разрушает меня каждый раз, когда смотрит на меня.
Того, кого я люблю так, что это убивает.
Я закрываю глаза и позволяю себе плакать в объятиях не того мужчины. Позволяю себе быть слабой. Сломанной. Потерянной.
Потому что больше не могу притворяться, что всё в порядке.
Ничего не в порядке.
И я не знаю, будет ли когда-нибудь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Половина первого ночи. Я сижу на диване, укутавшись в плед, который Дарья подарила мне на прошлый Новый год. Он пахнет её духами — чем-то цветочным, лёгким, непохожим на меня. Чужим. Как будто даже этот плед напоминает мне, что я не умею быть мягкой, не умею быть простой. На столе стоит недопитая чашка чая, уже холодного, с плёнкой на поверхности.
Противно. Всё вокруг противно. В квартире тихо, только тиканье часов на кухне, которое сводит с ума своей монотонностью, и шум ночного города за окном — далёкий, равнодушный, бесконечный. Я не сплю. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Потому что сон — это роскошь для тех, у кого совесть чиста. А у меня? У меня совесть похожа на разбитое зеркало — осколки везде, и каждый отражает что-то, что я не хочу видеть.
Мозг кипит. Мысли сгорают, оставляя после себя только густой дым недоумения и горечи. Я снова и снова прокручиваю в голове сегодняшний день, как какой-то проклятый фильм, который нельзя выключить. Как я проснулась в больнице — в этих белых, стерильных стенах, где даже воздух пахнет безнадёжностью. Как Глеб сидел рядом, держал мою руку, улыбался, будто всё в порядке. Милый, заботливый, идеальный Глеб. Безопасный, предсказуемый, скучный до тошноты Глеб.
Как я увидела Макара в коридоре — его спину, широкие плечи, сжатые кулаки. Он не вошёл. Просто стоял там, как призрак из моего прошлого, из моих кошмаров, из моих самых тайных желаний. И ушёл. Развернулся и ушёл, не оглянувшись. А я не смогла даже крикнуть. Горло сдавило, будто кто-то наступил на него сапогом, будто все мои слова, всё, что я хотела ему сказать, застряло там комом боли и отчаяния.
Браво, Кира. Ещё один шедевр саморазрушения.
Я встаю, бросаю плед на диван. Иду к окну, шатаясь, как пьяная. Хотя я абсолютно трезвая. Слишком трезвая. Город сверкает огнями, как будто ничего не случилось. Как будто моя жизнь не разваливается на куски прямо сейчас, как карточный домик под напором правды. Миллионы огней, миллионы жизней, и ни одна из них не знает, как мне больно. Ни одна не видит, как я разваливаюсь. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Холод обжигает кожу, но это хотя бы что-то. Хоть какое-то ощущение, кроме этой пустоты внутри.
Господи, что я наделала? Какого чёрта я вообще делаю со своей жизнью?
Вспоминаю, как Глеб предложил мне выйти за него замуж. В ресторане. С кольцом. С цветами. С улыбкой человека, который уверен, что делает правильную вещь. Как я согласилась, хотя внутри всё кричало: "Нет! Не он! Не так! Это не любовь, это капитуляция!" Но я сказала "да", потому что это было безопасно. А потом — помолвка. Этот жалкий фарс. Макар с Евой — идеальная, сияющая, уверенная Ева, которая смотрела на меня, как на побеждённого врага. Его тост, который резал, как нож, медленно, методично: "Безопасный выбор. Без любви". И я поняла, что он прав. Он всегда прав, этот ублюдок. Я выбрала безопасность, потому что боялась сгореть заживо. Потому что любить Макара Вересова — это как прыгать в жерло вулкана. Красиво, захватывающе и абсолютно смертельно.
А теперь? Теперь я стою у окна, а моё сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и сбежать куда подальше от этого хаоса. Потому что я знаю. Я наконец-то знаю, хотя пыталась отрицать это месяцами: я люблю его. Люблю Макара Вересова. Люблю так, что это больно. Так, что это разрывает меня на части, как будто кто-то вырывает что-то живое из моей груди. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это остановить. Не знаю, хочу ли я это остановить.
Может, проще было бы просто сойти с ума? Возможно там, в безумии, было бы не так больно.
Я отхожу от окна, иду в спальню, спотыкаясь о собственные ноги. Сажусь на кровать, беру телефон. Экран загорается, слепит глаза — десять непрочитанных сообщений от Глеба. Конечно, десять, он же волнуется, он же хороший. Три от Дарьи, одно от Евы. Интересно, что ей нужно? Добить меня окончательно? Я не открываю. Не хочу. Не могу. Мне нужно подумать. Хотя думать — это последнее, что у меня получается. Мысли разбегаются, как тараканы.
Я ложусь в постель, но сон не идёт. Господи, почему это так больно? Почему нельзя просто выключить это? Вырезать, как опухоль?
Я беру подушку, прижимаю её к груди, как в детстве, когда мне было страшно. Закрываю глаза. Но вместо сна приходят воспоминания, одно за другим, как пытка. Я вспоминаю, как он целовал меня на парковке. Внезапно, яростно, отчаянно. Как его губы были жёсткими, требовательными, а руки — сильными, как будто он боялся, что я исчезну. Как я оттолкнула его, потому что испугалась. Испугалась того, что он может разрушить меня окончательно, что после него не останется ничего.
И вот теперь от меня ничего не осталось. Ирония, правда?
Я открываю глаза. Встаю. Иду на кухню, наливаю себе воды из-под крана. Пью маленькими глотками, пытаясь успокоиться, остудить этот огонь внутри. Но сердце не слушается. Оно бьётся так, будто хочет вырваться из груди, сбежать, спрятаться где-нибудь, где не так больно.
И главное — когда я перестала быть собой?
Дверь снова открывается с тихим скрипом, и я инстинктивно открываю глаза, моё сердце подпрыгивает — глупая, жалкая надежда, что это он. Что Макар, наконец, явился. Что он ворвётся сюда, перевернёт всё к чёрту и... И что? Увезёт меня на белом коне? Господи, я превратилась в героиню дешёвого романа.
Но это не Глеб. И не Макар. Медсестра входит с табличкой в руках, улыбается той профессиональной, отточенной улыбкой, которой учат на первом курсе медицинского: сочувственно, но отстранённо. Не слишком близко. Ты не человек — ты случай номер двадцать три в палате четыреста шесть.
— Вам можно встать, если осторожно, — говорит она бодро, будто предлагает отправиться на прогулку в парк, а не делать мучительные шаги по больничному коридору. — Пойдёмте, прогуляемся. Нужно размять ноги, восстановить кровообращение.
Я киваю, медленно сажусь на краю кровати. Голова кружится, мир качается, как палуба корабля. Тошнота подкатывает к горлу. Но я сдерживаюсь, впиваюсь ногтями в ладони. Не покажу слабость. Не здесь. Не перед чужими людьми, которые видят во мне просто очередную пациентку, которая слишком много выпила и слишком мало думала о последствиях.
Медсестра подходит, протягивает руку. Её пальцы прохладные, профессиональные. Она помогает мне встать, и я делаю первый шаг. Больно. Всё тело протестует. Каждая мышца кричит, требуя, чтобы я легла обратно. Но я не останавливаюсь. Шаг. Ещё один. Иду вдоль кровати, держась за холодную металлическую спинку. Пальцы скользят по поверхности. Хватаюсь крепче.
Дохожу до окна. Останавливаюсь, перевожу дыхание. Смотрю вниз. Третий этаж. Внизу — машины снуют туда-сюда, люди спешат по своим делам, жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что моя собственная жизнь лежит в осколках, как разбитая ваза. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Он просто продолжает вращаться, безразличный к моей боли.
Какая ирония.
— Вы молодец, — говорит медсестра за моей спиной, и я слышу в её голосе одобрение. — Скоро сможете уйти домой. Ещё день-два наблюдения, и вас выпишут.
Я киваю, не оборачиваясь. Но дом — это не то место, куда я хочу вернуться. Дом — это пустая квартира с фотографиями, которые режут глаза. С кольцом, которое я сняла и положила в карман. С тишиной, которая оглушает. Дом — это место, где меня ждёт Глеб со своим прощением, со своей любовью, со своим бесконечным терпением. И я не знаю, что хуже — его злость или его доброта.
— Можно я посижу здесь немного? — спрашиваю я, указывая на широкий подоконник. — Хочу посмотреть на дождь.
— Конечно, — отвечает она мягко. — Только не вставайте без помощи, хорошо? Позовите, если что-то понадобится.
Она выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я остаюсь одна.
Забираюсь на подоконник — каждое движение отдаётся болью, но я упрямо её игнорирую. Сажусь, обхватываю колени руками. Прижимаю их к груди, будто пытаюсь собрать себя по кусочкам. Смотрю на дождь. Он бьёт по стеклу яростно, безжалостно, как будто пытается выбить его. Как Макар выбивал из меня признания. Как я сама выбиваю из себя эту слабость, эту проклятую зависимость от человека, который даже не удосужился прийти.
Вспоминаю его голос по телефону той ночью, когда он был пьян и честен — единственное сочетание, которое делало его настоящим: "Ты въелась мне под кожу. Не могу избавиться от тебя. Как от занозы. Как от проклятия".
Вспоминаю, как он смотрел на меня в том чёртовом ресторане, когда Глеб сделал предложение. Его глаза. Господи, его глаза. Тёмные, горящие, полные такой ярости, что я думала, он сейчас перевернёт стол. Как он сжал бокал с виски — сжал так сильно, что тот треснул. Как он встал и ушёл, не сказав ни слова. Просто бросил на стол пачку денег и исчез, оставив меня с Глебом и его надеждами, и его кольцом, и его "да, Кира?"
И я согласилась. Потому что это было легко. Потому что Макар написал тогда: "Выходи за него. Ты мне не нужна".
Ложь. Он врёт так же плохо, как и Глеб. Только Глеб врёт из доброты, а Макар — из страха.
Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно. Но дыхание сбивается. Грудь сжимается.
Слышу шаги в коридоре. Резкие. Быстрые. Не медсестра. Не врач. Кто-то, кто идёт с целью. Кто-то, кто...
Я поднимаю голову.
И через стеклянную стену напротив вижу его в длинном коридоре.
Макар.
Время останавливается. Буквально. Я чувствую, как мир замирает вокруг меня. Как звуки затихают. Как дождь перестаёт биться в окно.
Он идёт по коридору быстро, решительно, целеустремлённо — как будто боится, что я исчезну, испарюсь, растворюсь, если он хоть на секунду замедлится. Его лицо напряжено. Челюсть сжата. Руки сжаты в кулаки. Его взгляд — чистый огонь. Он ищет. Ищет меня. И когда видит — через стеклянную стену палаты, — он замирает. На секунду. Всего на секунду.
Наши глаза встречаются.
И в этой секунде — целая жизнь. Все наши ссоры. Все наши поцелуи. Вся боль, которую мы причиняли друг другу. Вся страсть, которая сжигала нас заживо.
Моё сердце бьётся так сильно, так отчаянно, что я боюсь, что монитор рядом с кроватью может не выдержать и начнёт пищать. Прибегут медсестры. Поднимут панику. А я просто смотрю на него через стекло этого аквариума. Как на что-то недостижимое.
Я хочу встать. Хочу соскочить с подоконника, побежать к двери, распахнуть её. Хочу позвать его. Закричать его имя так громко, чтобы весь этот чёртов этаж услышал. Хочу, чтобы он вошёл, сел рядом, взял меня за руку — грубо, как он умеет, — и сказал что-нибудь. Что угодно. Хоть одно слово. Лишь бы его голос разорвал эту удушающую тишину, которая давит на меня, как плита.
Но я не могу пошевелиться.
Я парализована. Его взгляд приковал меня к этому месту, пригвоздил, как бабочку к доске. И я вижу в его глазах столько боли, столько ярости, столько чего-то невысказанного, что у меня перехватывает дыхание. Я забываю дышать. Просто смотрю на него и тону. Тону в этих тёмных глазах, как тонула всегда.
Он делает шаг к двери моей палаты. Ещё один. Его рука поднимается к ручке двери.
И тут я вижу Глеба.
Он возвращается с двумя стаканчиками кофе в руках. Идёт по другому коридору, ничего не подозревая. Улыбается мне через стекло — такая добрая, открытая улыбка. Глеб. Мой Глеб. Который простил меня. Который сидел здесь всю ночь. Который держал мою руку, когда мне было плохо.
Макар видит его.
Замирает. Рука падает. Его лицо становится каменным. Непроницаемым. Маска. Он смотрит на меня — последний раз, долгий взгляд, полный того, что он никогда не скажет вслух, — и я вижу, как его челюсть напрягается так, что, кажется, кости сейчас треснут. Как пальцы впиваются в ладони, и я знаю — знаю! — что его ногти режут кожу. Что он сейчас истекает кровью так же, как истекаю я.
Он хочет что-то сказать. Я знаю. Вижу, как его губы приоткрываются. Как он делает вдох. Готовится произнести слова, которые изменят всё.
Но не говорит.
Глеб подходит ближе, всё ещё не замечая его. Такой счастливый. Такой спокойный. Такой... правильный.
Макар разворачивается.
Резко. Решительно.
И уходит.
Я смотрю на его спину — на широкие плечи, на напряжённую шею, на чёрное пальто, которое развевается за ним, как крылья, — и смотрю, смотрю, не отрываясь, пока она не исчезает. Пока он не растворяется в больничном коридоре, как призрак. Как иллюзия. Как всё, чем он был для меня.
И только тогда я понимаю, что плачу.
Слёзы текут по щекам — горячие, солёные, предательские. Они жгут кожу. Капают на колени. На пол. Я не могу их остановить. Не могу перестать. Грудь сотрясается от рыданий, которые я пытаюсь сдержать. Но они вырываются наружу. Тихие. Страшные.
— Кира?
Глеб входит в палату, ставит кофе на тумбочку возле кровати. Его лицо мгновенно меняется — от улыбки к тревоге.
— Что случилось? — он подходит быстро, садится рядом на подоконник. — Болит? Голова? Грудь? Позвать врача? Кира, скажи хоть что-нибудь!
Я отряхиваю слёзы тыльной стороной ладони. Размазываю их по лицу. Пытаюсь улыбнуться — получается жалко, криво, как у сломанной куклы.
— Нет, — шепчу я, и мой голос звучит чуждо. Хрипло. Разбито. — Просто... устала. Очень устала.
Он садится ближе, берёт мою руку в свои. Его ладони тёплые. Надёжные. Живые.
— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, гладя на мои пальцы. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Я киваю. Потому что не могу говорить. Потому что если открою рот, то закричу.
Он не знает. Не знает, что я плачу не от боли в теле. Плачу от боли в душе — от той боли, которую невозможно вылечить таблетками и капельницами. От того, что Макар был здесь. В нескольких метрах от меня. Так близко, что я могла бы дотянуться, прикоснуться, схватить его и не отпускать.
И ушёл.
Снова ушёл.
Как всегда уходит, когда я больше всего нуждаюсь в нём.
Глеб обнимает меня. Прижимает к груди. Я чувствую запах его одеколона — спокойный, знакомый, безопасный. Чувствую биение его сердца — ровное, стабильное. Всё в Глебе — стабильное. Предсказуемое. Правильное.
Но я не хочу правильного.
Я хочу того, кто только что ушёл.
Того, кто разрушает меня каждый раз, когда смотрит на меня.
Того, кого я люблю так, что это убивает.
Я закрываю глаза и позволяю себе плакать в объятиях не того мужчины. Позволяю себе быть слабой. Сломанной. Потерянной.
Потому что больше не могу притворяться, что всё в порядке.
Ничего не в порядке.
И я не знаю, будет ли когда-нибудь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Половина первого ночи. Я сижу на диване, укутавшись в плед, который Дарья подарила мне на прошлый Новый год. Он пахнет её духами — чем-то цветочным, лёгким, непохожим на меня. Чужим. Как будто даже этот плед напоминает мне, что я не умею быть мягкой, не умею быть простой. На столе стоит недопитая чашка чая, уже холодного, с плёнкой на поверхности.
Противно. Всё вокруг противно. В квартире тихо, только тиканье часов на кухне, которое сводит с ума своей монотонностью, и шум ночного города за окном — далёкий, равнодушный, бесконечный. Я не сплю. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Потому что сон — это роскошь для тех, у кого совесть чиста. А у меня? У меня совесть похожа на разбитое зеркало — осколки везде, и каждый отражает что-то, что я не хочу видеть.
Мозг кипит. Мысли сгорают, оставляя после себя только густой дым недоумения и горечи. Я снова и снова прокручиваю в голове сегодняшний день, как какой-то проклятый фильм, который нельзя выключить. Как я проснулась в больнице — в этих белых, стерильных стенах, где даже воздух пахнет безнадёжностью. Как Глеб сидел рядом, держал мою руку, улыбался, будто всё в порядке. Милый, заботливый, идеальный Глеб. Безопасный, предсказуемый, скучный до тошноты Глеб.
Как я увидела Макара в коридоре — его спину, широкие плечи, сжатые кулаки. Он не вошёл. Просто стоял там, как призрак из моего прошлого, из моих кошмаров, из моих самых тайных желаний. И ушёл. Развернулся и ушёл, не оглянувшись. А я не смогла даже крикнуть. Горло сдавило, будто кто-то наступил на него сапогом, будто все мои слова, всё, что я хотела ему сказать, застряло там комом боли и отчаяния.
Браво, Кира. Ещё один шедевр саморазрушения.
Я встаю, бросаю плед на диван. Иду к окну, шатаясь, как пьяная. Хотя я абсолютно трезвая. Слишком трезвая. Город сверкает огнями, как будто ничего не случилось. Как будто моя жизнь не разваливается на куски прямо сейчас, как карточный домик под напором правды. Миллионы огней, миллионы жизней, и ни одна из них не знает, как мне больно. Ни одна не видит, как я разваливаюсь. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Холод обжигает кожу, но это хотя бы что-то. Хоть какое-то ощущение, кроме этой пустоты внутри.
Господи, что я наделала? Какого чёрта я вообще делаю со своей жизнью?
Вспоминаю, как Глеб предложил мне выйти за него замуж. В ресторане. С кольцом. С цветами. С улыбкой человека, который уверен, что делает правильную вещь. Как я согласилась, хотя внутри всё кричало: "Нет! Не он! Не так! Это не любовь, это капитуляция!" Но я сказала "да", потому что это было безопасно. А потом — помолвка. Этот жалкий фарс. Макар с Евой — идеальная, сияющая, уверенная Ева, которая смотрела на меня, как на побеждённого врага. Его тост, который резал, как нож, медленно, методично: "Безопасный выбор. Без любви". И я поняла, что он прав. Он всегда прав, этот ублюдок. Я выбрала безопасность, потому что боялась сгореть заживо. Потому что любить Макара Вересова — это как прыгать в жерло вулкана. Красиво, захватывающе и абсолютно смертельно.
А теперь? Теперь я стою у окна, а моё сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и сбежать куда подальше от этого хаоса. Потому что я знаю. Я наконец-то знаю, хотя пыталась отрицать это месяцами: я люблю его. Люблю Макара Вересова. Люблю так, что это больно. Так, что это разрывает меня на части, как будто кто-то вырывает что-то живое из моей груди. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это остановить. Не знаю, хочу ли я это остановить.
Может, проще было бы просто сойти с ума? Возможно там, в безумии, было бы не так больно.
Я отхожу от окна, иду в спальню, спотыкаясь о собственные ноги. Сажусь на кровать, беру телефон. Экран загорается, слепит глаза — десять непрочитанных сообщений от Глеба. Конечно, десять, он же волнуется, он же хороший. Три от Дарьи, одно от Евы. Интересно, что ей нужно? Добить меня окончательно? Я не открываю. Не хочу. Не могу. Мне нужно подумать. Хотя думать — это последнее, что у меня получается. Мысли разбегаются, как тараканы.
Я ложусь в постель, но сон не идёт. Господи, почему это так больно? Почему нельзя просто выключить это? Вырезать, как опухоль?
Я беру подушку, прижимаю её к груди, как в детстве, когда мне было страшно. Закрываю глаза. Но вместо сна приходят воспоминания, одно за другим, как пытка. Я вспоминаю, как он целовал меня на парковке. Внезапно, яростно, отчаянно. Как его губы были жёсткими, требовательными, а руки — сильными, как будто он боялся, что я исчезну. Как я оттолкнула его, потому что испугалась. Испугалась того, что он может разрушить меня окончательно, что после него не останется ничего.
И вот теперь от меня ничего не осталось. Ирония, правда?
Я открываю глаза. Встаю. Иду на кухню, наливаю себе воды из-под крана. Пью маленькими глотками, пытаясь успокоиться, остудить этот огонь внутри. Но сердце не слушается. Оно бьётся так, будто хочет вырваться из груди, сбежать, спрятаться где-нибудь, где не так больно.
