Я закрываю глаза, пытаясь найти слова, которые не будут ложью, но и правду не выдадут. Не хочу врать Дарье. Но правда? Правда звучит безумно даже в моей голове: "Я напилась и позвонила мужчине, которого пыталась забыть, и призналась ему в любви, и он сказал, что тоже, и теперь я не знаю, что с этим всем делать, потому что у меня есть парень, а у него есть жизнь без меня, и всё это настолько чертовски сложно, что я хочу просто провалиться сквозь землю".
— Просто плохо спала, — говорю я вместо этого. — Кошмары. Всё в порядке, правда.
— Ладно, — недоверчиво, с долгой паузой отвечает Дарья. — Но если что, я здесь. Ты знаешь. В любое время. День, ночь, не важно.
— Знаю, — шепчу я, и моё горло сжимается. — Спасибо. Правда, спасибо.
Я кладу трубку. Смотрю на экран. От Макара нет сообщений. Нет ничего. Пустота. Тишина. Как будто он просто испарился после того разговора.
Но ощущение, что что-то изменилось, не покидает меня. Оно сидит в груди тяжёлым камнем, давит на рёбра, не даёт дышать полной грудью.
Что я делаю? Серьёзно, что, блин, я делаю?
Я не должна была звонить ему. Абсолютно точно не должна была. Не должна была говорить эти слова, которые нельзя забрать обратно. Не должна была слушать его ответ, который теперь звучит в моей голове на повторе, как заезженная пластинка.
Но я сделала. Я всё сделала. Потому что я, оказывается, мазохистка с саморазрушительными наклонностями.
И теперь всё по-другому. Теперь Пандора открыла свой ящик, и все демоны вырвались наружу, и засунуть их обратно невозможно.
Я знаю, что должна забыть об этом. Должна вернуться к нормальной жизни. К Глебу, который искренне считает, что мы счастливы. К работе, где я могу хотя бы притворяться функционирующим членом общества. К тому, что было до Макара — до того, как он ворвался в мою жизнь и перевернул всё с ног на голову.
Но я не могу. Просто физически не могу.
Потому что теперь я знаю правду. Я знаю, что он тоже лежит по ночам и смотрит в потолок. Знаю, что он тоже не может забыть. Знаю, что мы оба застряли в этой невозможной ситуации, из которой нет хорошего выхода.
Я пытаюсь работать. Сижу за столом, открываю ноутбук, смотрю на экран, но буквы расплываются. Мысли улетают к Макару. К его голосу — низкому, чуть хрипловатому. К его словам, которые я разбираю на атомы, пытаясь найти скрытый смысл.
Я беру телефон, набираю сообщение дрожащими пальцами:
"Ты вчера говорил серьёзно? "
Но не отправляю. Стираю. Это звучит жалко. Отчаянно. Как будто я цепляюсь за соломинку.
Пишу снова:
"Зачем ты это сказал? "
Снова стираю. Это звучит как обвинение. Как будто я злюсь на него за то, что он ответил честно.
"Нам нужно поговорить".
Удаляю и это. Слишком формально. Слишком холодно.
Я не знаю, что хочу услышать. Не знаю, что хочу сказать. Хочу ли я, чтобы он забрал свои слова обратно? Или, наоборот, хочу, чтобы он повторил их снова, трезвым, при свете дня?
Я кладу телефон на стол, закрываю глаза. Вспоминаю его голос. Его взгляд — серые глаза, которые всегда видели меня насквозь. Его руки, которые я помню лучше, чем собственные.
И я знаю, что не могу вернуться назад. Даже если захочу. Даже если постараюсь изо всех сил.
Проходят часы. Я сижу на диване, укутавшись в плед, как в кокон. Телефон лежит рядом. Я смотрю на него, как на бомбу с часовым механизмом. Я не могу перестать думать о нём. О том, что он сказал. О том, что он чувствует. О том, что мы оба чувствуем, но боимся признать.
Я беру телефон, набираю его номер. Палец замирает над кнопкой вызова. Сердце колотится так громко, что я слышу, как пульсирует кровь в ушах.
Я не знаю, что сказать. Не знаю, что сделать. Не знаю, чего хочу на самом деле.
Но я знаю, что не могу жить так, как раньше. В этой удобной лжи, в этой иллюзии нормальности.
Я нажимаю кнопку, и сразу жалею об этом.
Гудки. Каждый — как удар молотком по нервам.
Один.
Два.
Три.
Может, он не ответит. Может, он понял, что вчера я была пьяна и глупа, и теперь просто проигнорирует меня.
— Алло? — его голос. Спокойный. Но я слышу напряжение, которое он пытается скрыть.
— Это я, — говорю я, и голос предательски дрожит.
— Кира, — отвечает он, и в том, как он произносит моё имя, слышится всё. — Я знал, что ты позвонишь.
Конечно, знал. Потому что он всегда знает.
Я закрываю глаза. Сердце бьётся так сильно, что я боюсь, он услышит через телефон.
— Почему ты не написал? — спрашиваю я, и в голосе слышится обида, которую я не могу скрыть. — Ты сказал... ты сказал то, что сказал, а потом просто исчез.
— Потому что не знал, что сказать, — отвечает он тихо. — Потому что боялся, что ты пожалеешь о своих словах. Что протрезвеешь и поймёшь, что это была ошибка. Что я был ошибкой.
Я молчу. Потому что он прав. Часть меня действительно жалеет. Часть меня хочет забрать всё обратно, вернуться в безопасное невежество.
— Я не жалею, — шепчу я, и это правда. Страшная, безумная правда.
Тишина. Долгая. Мучительная. Я слышу его дыхание. Слышу, как он пытается найти слова.
— Макар, — говорю я, и мой голос ломается. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как с этим жить. У меня есть Глеб. У тебя есть твоя жизнь. И всё это настолько сложно...
— Я тоже, — перебивает он. — Я тоже не знаю. Но я знаю, что не могу больше так жить. Притворяться, что ничего не чувствую. Что ты не имеешь значения.
Я закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, горячие и бесконечные.
— Это безумие, — шепчу я.
— Я знаю, — отвечает он.
— Это разрушит всё.
— Я знаю.
— Мы не можем.
— Я знаю, — повторяет он. — Но я больше не могу притворяться.
Я рыдаю в трубку, не сдерживаясь, и мне плевать, что он слышит.
— Спокойной ночи, Макар, — говорю я сквозь слёзы.
— Спокойной ночи, Кира, — отвечает он, и в его голосе столько боли, что моё сердце разрывается.
Я бросаю телефон на диван.
И засыпаю в слезах, проклиная себя, его и весь этот безумный мир.
Я просыпаюсь с головной болью, которая стала моей постоянной спутницей. Солнце бьёт в окно, безжалостное и яркое, режет глаза, как ножом. Я сажусь, пытаюсь вспомнить, что было ночью, но в голове туман.
Я не помню и половины разговора. Слова стёрлись, растворились в слезах и усталости.
Но я помню ощущение. Это чёртово ощущение, которое не отпускает.
Ощущение, что что-то изменилось. Что точка невозврата пройдена.
И это ощущение остаётся, как осколок под кожей.
Я встаю, иду на кухню. Наливаю кофе дрожащими руками. Смотрю на город за окном. Он такой же, как всегда. Равнодушный. Бесконечный. Живущий своей жизнью.
Но я другая. Я изменилась. И обратного пути нет.
Я знаю, что не могу вернуться назад. Даже если захочу.
Я знаю, что что-то изменилось навсегда.
И я знаю, что это только начало. Начало чего-то страшного, прекрасного и абсолютно невозможного.
И я не знаю, готова ли я к тому, что будет дальше.
Но выбора больше нет.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Утро начинается с того, что я просыпаюсь от собственного крика. Снова. Уже в который раз за эту проклятую неделю. Во сне я видела Макара — он стоял на краю обрыва, а я пыталась его удержать, но мои пальцы скользили по его руке, как по мокрому стеклу. Как по льду. Как по поверхности, которую невозможно ухватить, как бы отчаянно ты ни старалась. Потом он упал, беззвучно, медленно, как в замедленной съёмке, и я проснулась с диким сердцебиением, сжав простыню так, будто это была его рубашка. Будто я всё ещё могла его спасти.
— Господи, — выдыхаю я в темноту комнаты, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится как бешеное. — Когда же это, наконец, закончится?
Никто не отвечает. Конечно. Потому что я одна. Потому что я так выбрала.
В ванной отражение в зеркале выглядит так, будто я не спала неделю. Нет, месяц. Может, год. Тени под глазами настолько тёмные, что никакой консилер их больше не скроет. Губы пересохшие, потрескавшиеся. Волосы, которые я обычно собираю в идеальный пучок — ведь Кира Данилова всегда безупречна, правда? — сегодня выглядят как веник после генеральной уборки заброшенного дома. Я плескаю на лицо холодную воду, но это не помогает. Ничто не помогает. Ни вода, ни таблетки для сна, ни даже вино перед сном, от которого я просыпаюсь с головной болью и всё с той же пустотой внутри.
Глеб звонит в восемь утра. Ровно в восемь. Потому что Глеб пунктуален, как швейцарские часы. Надёжный. Предсказуемый. Безопасный. Его голос спокойный, как всегда, но я слышу напряжение — тонкое, почти незаметное, так как уже научилась различать эти нюансы.
— Кира, ты сегодня приедешь на ужин к моим родителям? Они хотят обсудить свадьбу.
Свадьбу. Как будто это просто деловая встреча. Обсуждение контракта. Может, так оно и есть?
Я сжимаю телефон так сильно, что ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы на коже.
— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул, чтобы в нём не прозвучало то отчаяние, которое грызёт меня изнутри. — Просто у меня сегодня много дел.
— Ты в порядке? — спрашивает он, и я ненавижу себя за то, что он слышит мою ложь. Ненавижу за то, что не могу притворяться лучше. Ненавижу за то, что вообще приходится притворяться.
— Всё отлично, — вру я, и это настолько очевидная ложь, что меня тошнит от собственных слов. — Просто устала.
Он молчит секунду — всего одну секунду, но она тянется как вечность — потом говорит:
— Ладно. Я заеду за тобой в семь.
— Хорошо.
Я бросаю телефон на кровать, словно он обжигает мне пальцы, и закрываю глаза. Всё отлично. Ха. Как будто повторение этой фразы может сделать её правдой. Как будто если я скажу это несколько раз, то моя жизнь действительно станет отличной.
Офис встречает меня привычным шумом: стук клавиатур, настойчивые телефонные звонки, смех сотрудников над чьей-то шуткой в коридоре. Нормальность. Рутина. Всё как обычно. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, уткнувшись в отчёты, но мысли предательски улетают к Макару. К его голосу — низкому, хриплому, когда он зол или когда равнодушен. К тому, как он смотрел на меня в последний раз — с такой болью, с таким отчаянием, что я едва не сломалась прямо там, в коридоре. К тому, как он разбивал стенд, кулаком о стекло, а я была там, не в силах ничего сделать. Как всегда.
Цифры в отчётах расплываются перед глазами. Я перечитываю одну и ту же строчку пять раз, и она всё равно не имеет смысла.
— Кира Даниловна, к вам гостья, — говорит секретарша Лена, заглянув в кабинет. Её голос осторожный, почти извиняющийся. — Она сказала, что без записи, но это важно.
Я поднимаю голову, и моё сердце внезапно сжимается, словно кто-то обхватил его ледяной рукой.
На пороге стоит Ева.
Конечно. Конечно это она.
Она выглядит безупречно, как всегда: идеальный макияж, ни единого изъяна, волосы уложены в голливудские волны, которые колышутся при каждом движении головы. Платье облегает фигуру так, будто оно не просто сшито по ней, а выращено на её теле. Улыбка на губах — широкая, дружелюбная, фальшивая как поддельная купюра. Но глаза — холодные, как лёд на реке зимой. Как глаза хищника, который уже почуял кровь.
— Кира, — говорит она, и её голос звучит так, будто мы лучшие подруги, которые не виделись миллион лет и теперь воссоединились. — Мне нужно с тобой поговорить.
Лена смотрит на меня вопросительно, брови приподняты. Я вижу в её взгляде беспокойство — она знает, кто такая Ева, все в офисе знают — но я просто киваю. Что ещё мне остаётся? Она уходит, закрывая дверь с тихим щелчком, который звучит как выстрел в тишине кабинета.
— Я слушаю, — говорю я, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на столе. Пытаюсь выглядеть спокойной. Собранной. Профессиональной. Мои пальцы дрожат, но я надеюсь, она этого не заметит. Хотя кого я обманываю? Ева видит всё.
Ева садится напротив, не спеша, наслаждаясь моментом, перекрещивает ноги. Она делает это так, будто позирует для обложки журнала, будто знает, что я наблюдаю за каждым её движением. И я наблюдаю. Потому что не могу не наблюдать.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начинает она, и её улыбка становится шире, обнажая безупречно белые зубы. — И я думаю, ты захочешь это услышать. Более того, я знаю, что ты захочешь это услышать.
Я молчу, сжав зубы, ожидая удара. Потому что это будет удар. С Евой это всегда удар. Она не пришла сюда, чтобы поболтать о погоде или обсудить последнюю коллекцию в бутике.
— Я всё время настраивала Макара против тебя, — говорит она спокойно, почти небрежно, как будто обсуждает меню в ресторане или выбор обоев для гостиной. — С самого начала. С первого дня. Каждый раз, когда вы были близки к перемирию, к тому, чтобы, наконец, разобраться, я подливала масла в огонь. Иногда — целую канистру.
Мой мозг отказывается это переваривать. Мысли как будто застревают, спотыкаются, падают. Череп будто наполнен коварным дымом — так сильно мысли пульсируют от напряжения, от попытки осознать эти слова.
— Зачем? — выдавливаю я, и мой голос звучит чуждо, далёко, как будто кто-то другой говорит за меня. Как будто это не моё горло производит эти звуки.
Ева наклоняется вперёд, и её глаза блестят — не от слёз, нет, от триумфа. От удовольствия.
— Потому что вижу, как он на тебя смотрит, — её голос внезапно наполняется яростью, которую она больше не пытается скрыть, которую она выплёскивает на меня, как кипяток. — Он никогда, никогда не смотрел так на меня. Даже когда мы были помолвлены. Даже когда он говорил, что любит. А на тебя... Господи, Кира, он тебя сжирает глазами. Он раздевает тебя взглядом, он мечтает о тебе, он видит только тебя, даже когда я рядом. И я не могу этого вынести. Не могу просто сидеть и смотреть, как он тает от одного твоего присутствия.
Я сглатываю. Во рту пересохло. Мои руки сжимаются в кулаки под столом так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней.
— Ты сука, — шепчу я, и это слово вылетает раньше, чем я успеваю его остановить.
Она пожимает плечами, и на её лице появляется выражение, которое можно было бы назвать удовольствием, как будто это комплимент, а не оскорбление.
— Возможно, — соглашается она легко, играючи. — Вполне возможно. Но теперь уже поздно, не так ли? Ты выходишь за Глеба. Макар остаётся со мной. Мы все получили то, что заслуживаем. Или не заслуживаем — кому какая разница?
Я смотрю на неё, и всё внутри меня горит. Каждая клеточка моего тела хочет кричать, бить, что-нибудь ломать. Я хочу схватить вазу с цветами на столе и швырнуть ей в лицо. Хочу вцепиться в эти идеальные волосы и выдрать их клок за клоком. Но я просто сижу, парализованная, уставившись в пустоту, потому что мои мысли разлетаются в разные стороны, как осколки разбитого стекла, и я не могу собрать их воедино.
— Ты лгала ему, — говорю я, и мой голос дрожит, ломается на каждом слове. — Ты... ты манипулировала им.
— Просто плохо спала, — говорю я вместо этого. — Кошмары. Всё в порядке, правда.
— Ладно, — недоверчиво, с долгой паузой отвечает Дарья. — Но если что, я здесь. Ты знаешь. В любое время. День, ночь, не важно.
— Знаю, — шепчу я, и моё горло сжимается. — Спасибо. Правда, спасибо.
Я кладу трубку. Смотрю на экран. От Макара нет сообщений. Нет ничего. Пустота. Тишина. Как будто он просто испарился после того разговора.
Но ощущение, что что-то изменилось, не покидает меня. Оно сидит в груди тяжёлым камнем, давит на рёбра, не даёт дышать полной грудью.
Что я делаю? Серьёзно, что, блин, я делаю?
Я не должна была звонить ему. Абсолютно точно не должна была. Не должна была говорить эти слова, которые нельзя забрать обратно. Не должна была слушать его ответ, который теперь звучит в моей голове на повторе, как заезженная пластинка.
Но я сделала. Я всё сделала. Потому что я, оказывается, мазохистка с саморазрушительными наклонностями.
И теперь всё по-другому. Теперь Пандора открыла свой ящик, и все демоны вырвались наружу, и засунуть их обратно невозможно.
Я знаю, что должна забыть об этом. Должна вернуться к нормальной жизни. К Глебу, который искренне считает, что мы счастливы. К работе, где я могу хотя бы притворяться функционирующим членом общества. К тому, что было до Макара — до того, как он ворвался в мою жизнь и перевернул всё с ног на голову.
Но я не могу. Просто физически не могу.
Потому что теперь я знаю правду. Я знаю, что он тоже лежит по ночам и смотрит в потолок. Знаю, что он тоже не может забыть. Знаю, что мы оба застряли в этой невозможной ситуации, из которой нет хорошего выхода.
Я пытаюсь работать. Сижу за столом, открываю ноутбук, смотрю на экран, но буквы расплываются. Мысли улетают к Макару. К его голосу — низкому, чуть хрипловатому. К его словам, которые я разбираю на атомы, пытаясь найти скрытый смысл.
Я беру телефон, набираю сообщение дрожащими пальцами:
"Ты вчера говорил серьёзно? "
Но не отправляю. Стираю. Это звучит жалко. Отчаянно. Как будто я цепляюсь за соломинку.
Пишу снова:
"Зачем ты это сказал? "
Снова стираю. Это звучит как обвинение. Как будто я злюсь на него за то, что он ответил честно.
"Нам нужно поговорить".
Удаляю и это. Слишком формально. Слишком холодно.
Я не знаю, что хочу услышать. Не знаю, что хочу сказать. Хочу ли я, чтобы он забрал свои слова обратно? Или, наоборот, хочу, чтобы он повторил их снова, трезвым, при свете дня?
Я кладу телефон на стол, закрываю глаза. Вспоминаю его голос. Его взгляд — серые глаза, которые всегда видели меня насквозь. Его руки, которые я помню лучше, чем собственные.
И я знаю, что не могу вернуться назад. Даже если захочу. Даже если постараюсь изо всех сил.
Проходят часы. Я сижу на диване, укутавшись в плед, как в кокон. Телефон лежит рядом. Я смотрю на него, как на бомбу с часовым механизмом. Я не могу перестать думать о нём. О том, что он сказал. О том, что он чувствует. О том, что мы оба чувствуем, но боимся признать.
Я беру телефон, набираю его номер. Палец замирает над кнопкой вызова. Сердце колотится так громко, что я слышу, как пульсирует кровь в ушах.
Я не знаю, что сказать. Не знаю, что сделать. Не знаю, чего хочу на самом деле.
Но я знаю, что не могу жить так, как раньше. В этой удобной лжи, в этой иллюзии нормальности.
Я нажимаю кнопку, и сразу жалею об этом.
Гудки. Каждый — как удар молотком по нервам.
Один.
Два.
Три.
Может, он не ответит. Может, он понял, что вчера я была пьяна и глупа, и теперь просто проигнорирует меня.
— Алло? — его голос. Спокойный. Но я слышу напряжение, которое он пытается скрыть.
— Это я, — говорю я, и голос предательски дрожит.
— Кира, — отвечает он, и в том, как он произносит моё имя, слышится всё. — Я знал, что ты позвонишь.
Конечно, знал. Потому что он всегда знает.
Я закрываю глаза. Сердце бьётся так сильно, что я боюсь, он услышит через телефон.
— Почему ты не написал? — спрашиваю я, и в голосе слышится обида, которую я не могу скрыть. — Ты сказал... ты сказал то, что сказал, а потом просто исчез.
— Потому что не знал, что сказать, — отвечает он тихо. — Потому что боялся, что ты пожалеешь о своих словах. Что протрезвеешь и поймёшь, что это была ошибка. Что я был ошибкой.
Я молчу. Потому что он прав. Часть меня действительно жалеет. Часть меня хочет забрать всё обратно, вернуться в безопасное невежество.
— Я не жалею, — шепчу я, и это правда. Страшная, безумная правда.
Тишина. Долгая. Мучительная. Я слышу его дыхание. Слышу, как он пытается найти слова.
— Макар, — говорю я, и мой голос ломается. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как с этим жить. У меня есть Глеб. У тебя есть твоя жизнь. И всё это настолько сложно...
— Я тоже, — перебивает он. — Я тоже не знаю. Но я знаю, что не могу больше так жить. Притворяться, что ничего не чувствую. Что ты не имеешь значения.
Я закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, горячие и бесконечные.
— Это безумие, — шепчу я.
— Я знаю, — отвечает он.
— Это разрушит всё.
— Я знаю.
— Мы не можем.
— Я знаю, — повторяет он. — Но я больше не могу притворяться.
Я рыдаю в трубку, не сдерживаясь, и мне плевать, что он слышит.
— Спокойной ночи, Макар, — говорю я сквозь слёзы.
— Спокойной ночи, Кира, — отвечает он, и в его голосе столько боли, что моё сердце разрывается.
Я бросаю телефон на диван.
И засыпаю в слезах, проклиная себя, его и весь этот безумный мир.
Я просыпаюсь с головной болью, которая стала моей постоянной спутницей. Солнце бьёт в окно, безжалостное и яркое, режет глаза, как ножом. Я сажусь, пытаюсь вспомнить, что было ночью, но в голове туман.
Я не помню и половины разговора. Слова стёрлись, растворились в слезах и усталости.
Но я помню ощущение. Это чёртово ощущение, которое не отпускает.
Ощущение, что что-то изменилось. Что точка невозврата пройдена.
И это ощущение остаётся, как осколок под кожей.
Я встаю, иду на кухню. Наливаю кофе дрожащими руками. Смотрю на город за окном. Он такой же, как всегда. Равнодушный. Бесконечный. Живущий своей жизнью.
Но я другая. Я изменилась. И обратного пути нет.
Я знаю, что не могу вернуться назад. Даже если захочу.
Я знаю, что что-то изменилось навсегда.
И я знаю, что это только начало. Начало чего-то страшного, прекрасного и абсолютно невозможного.
И я не знаю, готова ли я к тому, что будет дальше.
Но выбора больше нет.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Утро начинается с того, что я просыпаюсь от собственного крика. Снова. Уже в который раз за эту проклятую неделю. Во сне я видела Макара — он стоял на краю обрыва, а я пыталась его удержать, но мои пальцы скользили по его руке, как по мокрому стеклу. Как по льду. Как по поверхности, которую невозможно ухватить, как бы отчаянно ты ни старалась. Потом он упал, беззвучно, медленно, как в замедленной съёмке, и я проснулась с диким сердцебиением, сжав простыню так, будто это была его рубашка. Будто я всё ещё могла его спасти.
— Господи, — выдыхаю я в темноту комнаты, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится как бешеное. — Когда же это, наконец, закончится?
Никто не отвечает. Конечно. Потому что я одна. Потому что я так выбрала.
В ванной отражение в зеркале выглядит так, будто я не спала неделю. Нет, месяц. Может, год. Тени под глазами настолько тёмные, что никакой консилер их больше не скроет. Губы пересохшие, потрескавшиеся. Волосы, которые я обычно собираю в идеальный пучок — ведь Кира Данилова всегда безупречна, правда? — сегодня выглядят как веник после генеральной уборки заброшенного дома. Я плескаю на лицо холодную воду, но это не помогает. Ничто не помогает. Ни вода, ни таблетки для сна, ни даже вино перед сном, от которого я просыпаюсь с головной болью и всё с той же пустотой внутри.
Глеб звонит в восемь утра. Ровно в восемь. Потому что Глеб пунктуален, как швейцарские часы. Надёжный. Предсказуемый. Безопасный. Его голос спокойный, как всегда, но я слышу напряжение — тонкое, почти незаметное, так как уже научилась различать эти нюансы.
— Кира, ты сегодня приедешь на ужин к моим родителям? Они хотят обсудить свадьбу.
Свадьбу. Как будто это просто деловая встреча. Обсуждение контракта. Может, так оно и есть?
Я сжимаю телефон так сильно, что ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы на коже.
— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул, чтобы в нём не прозвучало то отчаяние, которое грызёт меня изнутри. — Просто у меня сегодня много дел.
— Ты в порядке? — спрашивает он, и я ненавижу себя за то, что он слышит мою ложь. Ненавижу за то, что не могу притворяться лучше. Ненавижу за то, что вообще приходится притворяться.
— Всё отлично, — вру я, и это настолько очевидная ложь, что меня тошнит от собственных слов. — Просто устала.
Он молчит секунду — всего одну секунду, но она тянется как вечность — потом говорит:
— Ладно. Я заеду за тобой в семь.
— Хорошо.
Я бросаю телефон на кровать, словно он обжигает мне пальцы, и закрываю глаза. Всё отлично. Ха. Как будто повторение этой фразы может сделать её правдой. Как будто если я скажу это несколько раз, то моя жизнь действительно станет отличной.
Офис встречает меня привычным шумом: стук клавиатур, настойчивые телефонные звонки, смех сотрудников над чьей-то шуткой в коридоре. Нормальность. Рутина. Всё как обычно. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, уткнувшись в отчёты, но мысли предательски улетают к Макару. К его голосу — низкому, хриплому, когда он зол или когда равнодушен. К тому, как он смотрел на меня в последний раз — с такой болью, с таким отчаянием, что я едва не сломалась прямо там, в коридоре. К тому, как он разбивал стенд, кулаком о стекло, а я была там, не в силах ничего сделать. Как всегда.
Цифры в отчётах расплываются перед глазами. Я перечитываю одну и ту же строчку пять раз, и она всё равно не имеет смысла.
— Кира Даниловна, к вам гостья, — говорит секретарша Лена, заглянув в кабинет. Её голос осторожный, почти извиняющийся. — Она сказала, что без записи, но это важно.
Я поднимаю голову, и моё сердце внезапно сжимается, словно кто-то обхватил его ледяной рукой.
На пороге стоит Ева.
Конечно. Конечно это она.
Она выглядит безупречно, как всегда: идеальный макияж, ни единого изъяна, волосы уложены в голливудские волны, которые колышутся при каждом движении головы. Платье облегает фигуру так, будто оно не просто сшито по ней, а выращено на её теле. Улыбка на губах — широкая, дружелюбная, фальшивая как поддельная купюра. Но глаза — холодные, как лёд на реке зимой. Как глаза хищника, который уже почуял кровь.
— Кира, — говорит она, и её голос звучит так, будто мы лучшие подруги, которые не виделись миллион лет и теперь воссоединились. — Мне нужно с тобой поговорить.
Лена смотрит на меня вопросительно, брови приподняты. Я вижу в её взгляде беспокойство — она знает, кто такая Ева, все в офисе знают — но я просто киваю. Что ещё мне остаётся? Она уходит, закрывая дверь с тихим щелчком, который звучит как выстрел в тишине кабинета.
— Я слушаю, — говорю я, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на столе. Пытаюсь выглядеть спокойной. Собранной. Профессиональной. Мои пальцы дрожат, но я надеюсь, она этого не заметит. Хотя кого я обманываю? Ева видит всё.
Ева садится напротив, не спеша, наслаждаясь моментом, перекрещивает ноги. Она делает это так, будто позирует для обложки журнала, будто знает, что я наблюдаю за каждым её движением. И я наблюдаю. Потому что не могу не наблюдать.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начинает она, и её улыбка становится шире, обнажая безупречно белые зубы. — И я думаю, ты захочешь это услышать. Более того, я знаю, что ты захочешь это услышать.
Я молчу, сжав зубы, ожидая удара. Потому что это будет удар. С Евой это всегда удар. Она не пришла сюда, чтобы поболтать о погоде или обсудить последнюю коллекцию в бутике.
— Я всё время настраивала Макара против тебя, — говорит она спокойно, почти небрежно, как будто обсуждает меню в ресторане или выбор обоев для гостиной. — С самого начала. С первого дня. Каждый раз, когда вы были близки к перемирию, к тому, чтобы, наконец, разобраться, я подливала масла в огонь. Иногда — целую канистру.
Мой мозг отказывается это переваривать. Мысли как будто застревают, спотыкаются, падают. Череп будто наполнен коварным дымом — так сильно мысли пульсируют от напряжения, от попытки осознать эти слова.
— Зачем? — выдавливаю я, и мой голос звучит чуждо, далёко, как будто кто-то другой говорит за меня. Как будто это не моё горло производит эти звуки.
Ева наклоняется вперёд, и её глаза блестят — не от слёз, нет, от триумфа. От удовольствия.
— Потому что вижу, как он на тебя смотрит, — её голос внезапно наполняется яростью, которую она больше не пытается скрыть, которую она выплёскивает на меня, как кипяток. — Он никогда, никогда не смотрел так на меня. Даже когда мы были помолвлены. Даже когда он говорил, что любит. А на тебя... Господи, Кира, он тебя сжирает глазами. Он раздевает тебя взглядом, он мечтает о тебе, он видит только тебя, даже когда я рядом. И я не могу этого вынести. Не могу просто сидеть и смотреть, как он тает от одного твоего присутствия.
Я сглатываю. Во рту пересохло. Мои руки сжимаются в кулаки под столом так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней.
— Ты сука, — шепчу я, и это слово вылетает раньше, чем я успеваю его остановить.
Она пожимает плечами, и на её лице появляется выражение, которое можно было бы назвать удовольствием, как будто это комплимент, а не оскорбление.
— Возможно, — соглашается она легко, играючи. — Вполне возможно. Но теперь уже поздно, не так ли? Ты выходишь за Глеба. Макар остаётся со мной. Мы все получили то, что заслуживаем. Или не заслуживаем — кому какая разница?
Я смотрю на неё, и всё внутри меня горит. Каждая клеточка моего тела хочет кричать, бить, что-нибудь ломать. Я хочу схватить вазу с цветами на столе и швырнуть ей в лицо. Хочу вцепиться в эти идеальные волосы и выдрать их клок за клоком. Но я просто сижу, парализованная, уставившись в пустоту, потому что мои мысли разлетаются в разные стороны, как осколки разбитого стекла, и я не могу собрать их воедино.
— Ты лгала ему, — говорю я, и мой голос дрожит, ломается на каждом слове. — Ты... ты манипулировала им.
