Я встаю. Иду на кухню босиком, пол холодный. Наливаю себе стакан воды. Пью медленно, глядя в окно. Город спит. Метель утихла, но снег всё ещё падает. Тихо. Спокойно. Красиво. Как будто ничего не произошло. Как будто мир не перевернулся сегодня вверх дном.
Но всё произошло. Всё изменилось. И я не знаю, как жить с этим дальше.
Я возвращаюсь в спальню. Ложусь рядом с Глебом. Он шевелится во сне, инстинктивно обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. Закрываю глаза. Но сон не идёт. Совсем не идёт в последнее время.
Потому что я знаю — это не конец. Это только начало конца. Или начало чего-то нового. Чего-то опасного. Чего-то, что может разрушить меня окончательно. Что разрушит всех нас — меня, Глеба, Макара.
Потому что в этой игре не может быть победителей.
Только проигравшие.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Начало февраля. Я сижу на полу в гостиной, спиной к дивану, обхватив колени. Бутылка белого вина пуста — третья за эту неделю, если быть точной, но кто считает? Уж точно не я. Глеб уехал в командировку на неделю, оставив меня одну с этой адской пустотой размером с чёртову квартиру. И я не знаю, что мне делать с этой тишиной. Она давит на грудь, как плита. Она заполняет все углы, все щели. Она напоминает о том, что я одна. О том, что я обманываю всех — и его, и себя, и даже этот идиотский потолок, в который я пялюсь уже который час.
Какая я жалкая. Боже, какая же я жалкая.
Тридцать два года, успешный бизнес. Ну, был успешным, пока он не появился, хорошая квартира, любящий мужчина, который доверяет мне настолько, что оставляет одну на целую неделю. И вот я сижу на полу, пьяная, в старой футболке и растянутых штанах, и думаю о человеке, которого должна ненавидеть.
Нет. Которого я ненавижу.
Правда?
Телефон лежит рядом, экран мигает — кто-то из подруг написал, наверное. Или рабочий чат. Меня это не волнует. Я беру телефон, пальцы дрожат — от холода или от вина, не могу понять. Набираю номер. Не думаю. Просто набираю, потому что если начну думать, то передумаю, а мне нужно это сделать. Прямо сейчас. Пока храбрость не испарилась вместе с остатками здравого смысла.
Гудки. Один. Два. Три. Каждый звучит как приговор.
— Алло? — Его голос. Настороженный, как всегда. Такой, будто он всегда готов к нападению. Даже по телефону. Даже в одиннадцать вечера.
Я закусываю губу до боли. Что я хочу сказать? Зачем, чёрт возьми, я звоню? Какого хрена я вообще делаю?
— Это я, — говорю, и голос срывается на первом же слове, выдавая меня с потрохами. — Кира.
Пауза. Долгая. Настолько долгая, что я начинаю считать секунды. Я слышу, как он дышит — глубоко, медленно, словно пытается взять себя в руки. Или готовится повесить трубку.
— Я знаю, — отвечает он, наконец, и в его голосе нет насмешки, нет злости. Только усталость. — Что случилось?
Что случилось? Отличный вопрос, Макар. Давай составим список. Пункт первый: моя жизнь — дерьмо. Пункт второй: мой бизнес трещит по швам, спасибо тебе. Пункт третий: я изменяю своему мужчине в мыслях каждую ночь с человеком, которого ненавижу. Пункт четвёртый...
— Просто хотела сказать, — начинаю я, и слова вырываются сами, как рвота после отравления, — что ненавижу тебя. Ненавижу больше всех на свете. Ты разрушил мою жизнь, мой бизнес, всё, до чего смог дотянуться своими грязными руками. И знаешь, что самое страшное?
Молчание. Он не перебивает. Просто слушает, и это бесит меня ещё больше. Я хочу, чтобы он огрызнулся, нахамил, повесил трубку. Что угодно, только не это молчание.
— Я не могу перестать о тебе думать, — продолжаю я, и голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его. — Каждый день. Каждую ночь. Каждую чёртову секунду. Ты в моей голове, как заноза под ногтём, и я не могу тебя выдрать. Пыталась. Боже, как же я пыталась. Удалила твой номер — выучила наизусть. Заблокировала в соцсетях — ищу тебя через фейковые аккаунты. Сплю с другим мужчиной — и представляю тебя.
Я задыхаюсь от собственных слов. От их тяжести. От того, что наконец-то произнесла это вслух.
— Так что да, Макар. Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты со мной сделал. За то, что превратил меня в эту жалкую, пьяную идиотку, которая звонит тебе в одиннадцать вечера, когда её мужчина уехал в командировку.
Тишина. Долгая. Мучительная. Я уже думаю, что он положил трубку, что я потеряла последние крохи достоинства впустую, но слышу, как он делает глубокий вдох. Долгий. Дрожащий.
— Макар? — шепчу я, и ненавижу себя за эту слабость в голосе. — Ты там?
Его голос тихий, хриплый, будто он не спал несколько дней:
— Я тоже.
Два слова. Два простых, идиотских слова. Они разбивают что-то внутри меня. Не стену, не щит — что-то хрупкое и драгоценное, что я пыталась сохранить все эти месяцы. Последние остатки самообмана.
Я смеюсь. Или плачу. Не могу понять. Может, и то, и другое одновременно.
— Почему ты не сказал раньше? — спрашиваю я, и слёзы текут по моим щекам, солёные и горячие. — Почему молчал? Почему заставлял меня думать, что я одна схожу с ума?
Он молчит так долго, что я уже готова заорать на него, но потом слышу, как он выдыхает. Устало. Обречённо.
— Потому что боялся, — признаётся он, и в его голосе столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — Потому что ты единственная, кто может по-настоящему меня разрушить. Не ранить, не задеть — именно разрушить. До основания. И я не могу позволить себе быть слабым. Я не могу...
Он замолкает, и я слышу, как он борется с собой. Как пытается собрать осколки своей брони, которую я только что разнесла к чертям.
— Я всю жизнь строил эту защиту, Кира. Всю свою чёртову жизнь. А потом появилась ты. И всё пошло к хренам.
Я закрываю глаза. Его слова обжигают. Они правдивы. Они честны. Они опасны. Они — самое страшное, что я слышала за последние годы.
— Мы оба идиоты, — говорю я сквозь слёзы, и смеюсь, потому что это всё, что мне остаётся. — Два взрослых, успешных человека, которые не могут справиться с собственными чувствами. Как в дешёвом сериале.
— Похоже на то, — отвечает он, и я слышу в его голосе усмешку. Грустную, измученную усмешку. — Только в сериалах обычно хотя бы в конце хеппи-энд.
— А у нас его не будет, правда?
Тишина. Долгая. Я уже знаю ответ, но всё равно жду.
— Не будет, — говорит он тихо. — Мы слишком разные. Слишком сломанные. Слишком...
— Трусливые?
Он издаёт звук — что-то между смехом и стоном.
— Да. Трусливые.
Я сижу на полу, прижимая телефон к уху так сильно, что он впивается в кожу. Слышу его дыхание. Представляю, как он сидит где-то один — в своей квартире, в своём офисе, в машине — и держит телефон, и на его лице та же боль, что и на моём. То же отчаяние. То же понимание, что мы загнали себя в ловушку, из которой нет выхода.
— Знаешь, что самое смешное? — говорю я, и голос звучит странно — спокойно, отстранённо, будто я говорю о ком-то другом. — Я думала, что смогу. Что выйду замуж за Глеба, рожу детей, построю нормальную жизнь. Забуду тебя. Вычеркну, как неудачную страницу.
— И?
— И не могу, — шепчу я. — Боже, Макар, я не могу. Я просыпаюсь рядом с ним и думаю о тебе. Я готовлю ужин и представляю, как бы ты отреагировал. Я смеюсь над его шутками и вспоминаю твой сарказм. Я изменяю ему каждый день, даже не прикасаясь к тебе.
— Кира...
— Нет, — перебиваю я. — Дай мне договорить. Потому что если я не скажу сейчас, то никогда не скажу. Ты разрушил меня. Полностью. Я больше не знаю, кто я такая. Не знаю, чего хочу. Не знаю, как жить дальше. И самое ужасное, что я не хочу, чтобы ты это исправил. Я хочу оставаться разрушенной. Потому что это единственное, что связывает меня с тобой.
Тишина. Я слышу, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Спокойной ночи, Макар, — говорю я, потому что если не положу трубку сейчас, то не положу никогда.
— Спокойной ночи, Кира, — отвечает он, и в его голосе столько нежности, что я едва не роняю телефон.
Я бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол со стуком. Экран мигает — входящий звонок. От него. Конечно, от него. Я не поднимаю. Зачем? Всё уже сказано. Всё уже разрушено.
Ложусь на бок, подтягиваю колени к груди, словно пытаюсь защититься от самой себя. Плачу. Не знаю, сколько времени проходит. Может, минуты. Может, часы. Мир сужается до этой комнаты, до этого момента, до этих слов, которые теперь навсегда останутся между нами.
«Я тоже».
Они эхом отдаются в голове. Они не дают уснуть. Они преследуют меня, как проклятие.
Господи, что я наделала?
Я не должна была звонить. Не должна была признаваться. Не должна была слушать его ответ. Должна была сидеть тихо, пить своё вино, ждать Глеба, играть в счастливую невесту.
Но я сделала.
И теперь всё изменилось. Теперь я знаю, что он чувствует то же самое. Что мы оба тонем в этом болоте, и ни один из нас не протянет руку, чтобы спасти другого.
Потому что мы трусы.
Потому что так проще.
Потому что правда слишком страшна.
Я знаю, что завтра утром я проснусь с головной болью. Я знаю, что буду пытаться убедить себя, что это было ошибкой, что это ничего не значит, что вино говорило за меня. Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, я знаю правду.
Я люблю его.
И это разрушает меня медленнее, чем любая болезнь. Это выжигает меня изнутри, оставляя только пепел.
В квартире пахнет вином и одиночеством. На столе стоит пустая бутылка, рядом — недопитый бокал с отпечатком моей помады. За окном мигают огни города, но они кажутся далекими, чужими, будто существуют в другой реальности, где люди не звонят посреди ночи тем, кого должны ненавидеть.
Я встаю, качаясь — мир плывёт перед глазами. Иду на кухню, цепляясь за стены. Наливаю воды из-под крана. Пью, обжигаясь холодом, и вода течёт по подбородку, но мне всё равно. Возвращаюсь в гостиную, сажусь на диван. Телефон лежит на полу, экран потух.
Я не поднимаю его.
Я знаю, что если возьму его в руки, то снова наберу его номер. И снова услышу его голос. И снова услышу эти два слова. И снова разрушу последние остатки того, что держит меня на плаву.
Но я не могу не думать о нём.
О том, как он сказал: "Я тоже".
О том, как его голос дрожал.
О том, что он тоже боится.
О том, что мы оба загнали себя в угол, из которого нет выхода.
— Ты знаешь, что это ничего не меняет, — говорю я вслух, будто он может услышать меня сквозь расстояние, сквозь тишину. — Мы всё равно враги. Всё равно чужие. Всё равно слишком сломанные, чтобы быть вместе.
Но слова звучат фальшиво. Даже для меня. Особенно для меня.
Я знаю, что это не так.
Мы не враги.
Мы — два человека, которые слишком долго воевали, чтобы признать, что война давно закончилась. Что мы просто прячемся за баррикадами, которые сами себе построили. Что мы боимся выйти на открытое пространство, потому что там нас ждёт что-то страшное.
Правда.
И что осталось только это.
Только мы.
Два идиота, которые не могут ни быть вместе, ни отпустить друг друга.
Я ложусь на диван, укрываюсь пледом и засыпаю с мокрыми от слёз щеками, с его голосом в голове, с его словами, которые обжигают сильнее любого вина, любой правды.
"Я тоже".
И я знаю, что утром всё будет по-другому.
Утром я проснусь, выпью кофе, приму душ. Напишу Глебу милое сообщение. Улыбнусь своему отражению в зеркале. Надену маску, которую ношу каждый день.
Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, пропитанном винными парами и отчаянием, я знаю одно:
Что-то изменилось.
Что-то сломалось.
Что-то внутри меня навсегда перестало быть прежним.
И это пугает меня больше всего.
Потому что теперь я знаю, что он чувствует то же самое.
И мы оба ничего с этим не сделаем.
Потому что мы трусы.
Потому что так безопаснее.
Потому что любовь — это страшно.
А мы оба боимся.
Я просыпаюсь от собственного крика. Горло болит, как будто я орала часами напролёт, как будто пыталась выкинуть все эти месяцы молчания разом. В комнате темно, только тусклый, безжизненный свет от уличных фонарей просачивается сквозь шторы, рисуя на стенах призрачные полосы. Я лежу на диване, плед скомкан под ногами, телефон всё ещё валяется на полу, как немой свидетель моего позора.
Какая же я идиотка.
Я сажусь, и мир вокруг качается, как палуба корабля во время шторма. Голова раскалывается так, будто кто-то методично вбивает гвозди прямо в виски. Вспоминаю разговор с Макаром. Его голос — этот чёртов бархатный голос, который всегда умел проникать под кожу. Его слова, которые я повторяю про себя снова и снова, как проклятую мантру.
"Я тоже".
Два слова. Всего два гребаных слова, и весь мой мир перевернулся.
Я хватаю телефон, разблокирую экран дрожащими пальцами. Нет сообщений. Нет пропущенных звонков. Ничего. Абсолютно ничего. Как будто этой ночи не было. Как будто я всё выдумала в своём жалком, измученном воображении. Как будто я просто свихнувшаяся дура, которая напилась вина и решила разрушить остатки своей жизни одним пьяным звонком.
Но я знаю, что это было правдой. Я слышала его дыхание. Слышала паузу перед ответом. Слышала, как его голос дрогнул.
Я встаю, пошатываясь иду на кухню. Каждый шаг отдаётся в черепе болезненным эхом. Наливаю воды, пью жадно, отчаянно, пытаясь смыть вкус вчерашнего вина и сегодняшней горечи. Руки дрожат так сильно, что вода расплескивается на столешницу. Я ставлю стакан в раковину, смотрю на своё отражение в тёмном окне. Лицо бледное, почти серое. Глаза красные, опухшие, с размазанной тушью. Волосы торчат во все стороны. Я выгляжу разбитой.
И я разбита. Вдребезги. На мелкие острые осколки, которыми теперь буду резать себя каждый день.
Браво, Кира. Просто браво.
Я смеюсь — короткий, истеричный смешок, который быстро переходит в рыдание. Хватаюсь за край раковины, пытаясь держать себя в руках, но руки предательски соскальзывают. Я медленно оседаю на холодный кафель, прижимаю колени к груди и качаюсь взад-вперёд, как потерянный ребёнок.
Что я наделала? Господи, что я наделала?
На следующее утро я просыпаюсь от звонка. Солнце бьёт в окно безжалостно, режет глаза, словно специально пытается добить меня окончательно. Я хватаю телефон, не глядя на экран, надеясь — боже, как же я надеюсь — что это он.
— Алло? — голос хриплый, срывающийся, чужой.
— Кира, это Дарья, — говорит подруга, и моё сердце камнем падает куда-то в живот. — Ты в порядке? Ты вчера не отвечала на сообщения. Я звонила три раза.
Конечно, звонила. Потому что Дарья — единственный человек в моей жизни, который ещё не устал от моих драм.
Я сажусь, пытаюсь собраться с мыслями, которые разбросаны по комнате, как осколки разбитой жизни.
— Да, всё нормально, — вру я, и даже самой себе не верю. — Просто... устала.
— Ты уверена? — спрашивает она, и в её голосе слышится то самое недоверие, которое я заслуживаю. — Ты звучишь так, будто плакала всю ночь. Или всю неделю. Кира, что случилось?
Но всё произошло. Всё изменилось. И я не знаю, как жить с этим дальше.
Я возвращаюсь в спальню. Ложусь рядом с Глебом. Он шевелится во сне, инстинктивно обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. Закрываю глаза. Но сон не идёт. Совсем не идёт в последнее время.
Потому что я знаю — это не конец. Это только начало конца. Или начало чего-то нового. Чего-то опасного. Чего-то, что может разрушить меня окончательно. Что разрушит всех нас — меня, Глеба, Макара.
Потому что в этой игре не может быть победителей.
Только проигравшие.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Начало февраля. Я сижу на полу в гостиной, спиной к дивану, обхватив колени. Бутылка белого вина пуста — третья за эту неделю, если быть точной, но кто считает? Уж точно не я. Глеб уехал в командировку на неделю, оставив меня одну с этой адской пустотой размером с чёртову квартиру. И я не знаю, что мне делать с этой тишиной. Она давит на грудь, как плита. Она заполняет все углы, все щели. Она напоминает о том, что я одна. О том, что я обманываю всех — и его, и себя, и даже этот идиотский потолок, в который я пялюсь уже который час.
Какая я жалкая. Боже, какая же я жалкая.
Тридцать два года, успешный бизнес. Ну, был успешным, пока он не появился, хорошая квартира, любящий мужчина, который доверяет мне настолько, что оставляет одну на целую неделю. И вот я сижу на полу, пьяная, в старой футболке и растянутых штанах, и думаю о человеке, которого должна ненавидеть.
Нет. Которого я ненавижу.
Правда?
Телефон лежит рядом, экран мигает — кто-то из подруг написал, наверное. Или рабочий чат. Меня это не волнует. Я беру телефон, пальцы дрожат — от холода или от вина, не могу понять. Набираю номер. Не думаю. Просто набираю, потому что если начну думать, то передумаю, а мне нужно это сделать. Прямо сейчас. Пока храбрость не испарилась вместе с остатками здравого смысла.
Гудки. Один. Два. Три. Каждый звучит как приговор.
— Алло? — Его голос. Настороженный, как всегда. Такой, будто он всегда готов к нападению. Даже по телефону. Даже в одиннадцать вечера.
Я закусываю губу до боли. Что я хочу сказать? Зачем, чёрт возьми, я звоню? Какого хрена я вообще делаю?
— Это я, — говорю, и голос срывается на первом же слове, выдавая меня с потрохами. — Кира.
Пауза. Долгая. Настолько долгая, что я начинаю считать секунды. Я слышу, как он дышит — глубоко, медленно, словно пытается взять себя в руки. Или готовится повесить трубку.
— Я знаю, — отвечает он, наконец, и в его голосе нет насмешки, нет злости. Только усталость. — Что случилось?
Что случилось? Отличный вопрос, Макар. Давай составим список. Пункт первый: моя жизнь — дерьмо. Пункт второй: мой бизнес трещит по швам, спасибо тебе. Пункт третий: я изменяю своему мужчине в мыслях каждую ночь с человеком, которого ненавижу. Пункт четвёртый...
— Просто хотела сказать, — начинаю я, и слова вырываются сами, как рвота после отравления, — что ненавижу тебя. Ненавижу больше всех на свете. Ты разрушил мою жизнь, мой бизнес, всё, до чего смог дотянуться своими грязными руками. И знаешь, что самое страшное?
Молчание. Он не перебивает. Просто слушает, и это бесит меня ещё больше. Я хочу, чтобы он огрызнулся, нахамил, повесил трубку. Что угодно, только не это молчание.
— Я не могу перестать о тебе думать, — продолжаю я, и голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его. — Каждый день. Каждую ночь. Каждую чёртову секунду. Ты в моей голове, как заноза под ногтём, и я не могу тебя выдрать. Пыталась. Боже, как же я пыталась. Удалила твой номер — выучила наизусть. Заблокировала в соцсетях — ищу тебя через фейковые аккаунты. Сплю с другим мужчиной — и представляю тебя.
Я задыхаюсь от собственных слов. От их тяжести. От того, что наконец-то произнесла это вслух.
— Так что да, Макар. Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты со мной сделал. За то, что превратил меня в эту жалкую, пьяную идиотку, которая звонит тебе в одиннадцать вечера, когда её мужчина уехал в командировку.
Тишина. Долгая. Мучительная. Я уже думаю, что он положил трубку, что я потеряла последние крохи достоинства впустую, но слышу, как он делает глубокий вдох. Долгий. Дрожащий.
— Макар? — шепчу я, и ненавижу себя за эту слабость в голосе. — Ты там?
Его голос тихий, хриплый, будто он не спал несколько дней:
— Я тоже.
Два слова. Два простых, идиотских слова. Они разбивают что-то внутри меня. Не стену, не щит — что-то хрупкое и драгоценное, что я пыталась сохранить все эти месяцы. Последние остатки самообмана.
Я смеюсь. Или плачу. Не могу понять. Может, и то, и другое одновременно.
— Почему ты не сказал раньше? — спрашиваю я, и слёзы текут по моим щекам, солёные и горячие. — Почему молчал? Почему заставлял меня думать, что я одна схожу с ума?
Он молчит так долго, что я уже готова заорать на него, но потом слышу, как он выдыхает. Устало. Обречённо.
— Потому что боялся, — признаётся он, и в его голосе столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — Потому что ты единственная, кто может по-настоящему меня разрушить. Не ранить, не задеть — именно разрушить. До основания. И я не могу позволить себе быть слабым. Я не могу...
Он замолкает, и я слышу, как он борется с собой. Как пытается собрать осколки своей брони, которую я только что разнесла к чертям.
— Я всю жизнь строил эту защиту, Кира. Всю свою чёртову жизнь. А потом появилась ты. И всё пошло к хренам.
Я закрываю глаза. Его слова обжигают. Они правдивы. Они честны. Они опасны. Они — самое страшное, что я слышала за последние годы.
— Мы оба идиоты, — говорю я сквозь слёзы, и смеюсь, потому что это всё, что мне остаётся. — Два взрослых, успешных человека, которые не могут справиться с собственными чувствами. Как в дешёвом сериале.
— Похоже на то, — отвечает он, и я слышу в его голосе усмешку. Грустную, измученную усмешку. — Только в сериалах обычно хотя бы в конце хеппи-энд.
— А у нас его не будет, правда?
Тишина. Долгая. Я уже знаю ответ, но всё равно жду.
— Не будет, — говорит он тихо. — Мы слишком разные. Слишком сломанные. Слишком...
— Трусливые?
Он издаёт звук — что-то между смехом и стоном.
— Да. Трусливые.
Я сижу на полу, прижимая телефон к уху так сильно, что он впивается в кожу. Слышу его дыхание. Представляю, как он сидит где-то один — в своей квартире, в своём офисе, в машине — и держит телефон, и на его лице та же боль, что и на моём. То же отчаяние. То же понимание, что мы загнали себя в ловушку, из которой нет выхода.
— Знаешь, что самое смешное? — говорю я, и голос звучит странно — спокойно, отстранённо, будто я говорю о ком-то другом. — Я думала, что смогу. Что выйду замуж за Глеба, рожу детей, построю нормальную жизнь. Забуду тебя. Вычеркну, как неудачную страницу.
— И?
— И не могу, — шепчу я. — Боже, Макар, я не могу. Я просыпаюсь рядом с ним и думаю о тебе. Я готовлю ужин и представляю, как бы ты отреагировал. Я смеюсь над его шутками и вспоминаю твой сарказм. Я изменяю ему каждый день, даже не прикасаясь к тебе.
— Кира...
— Нет, — перебиваю я. — Дай мне договорить. Потому что если я не скажу сейчас, то никогда не скажу. Ты разрушил меня. Полностью. Я больше не знаю, кто я такая. Не знаю, чего хочу. Не знаю, как жить дальше. И самое ужасное, что я не хочу, чтобы ты это исправил. Я хочу оставаться разрушенной. Потому что это единственное, что связывает меня с тобой.
Тишина. Я слышу, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Спокойной ночи, Макар, — говорю я, потому что если не положу трубку сейчас, то не положу никогда.
— Спокойной ночи, Кира, — отвечает он, и в его голосе столько нежности, что я едва не роняю телефон.
Я бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол со стуком. Экран мигает — входящий звонок. От него. Конечно, от него. Я не поднимаю. Зачем? Всё уже сказано. Всё уже разрушено.
Ложусь на бок, подтягиваю колени к груди, словно пытаюсь защититься от самой себя. Плачу. Не знаю, сколько времени проходит. Может, минуты. Может, часы. Мир сужается до этой комнаты, до этого момента, до этих слов, которые теперь навсегда останутся между нами.
«Я тоже».
Они эхом отдаются в голове. Они не дают уснуть. Они преследуют меня, как проклятие.
Господи, что я наделала?
Я не должна была звонить. Не должна была признаваться. Не должна была слушать его ответ. Должна была сидеть тихо, пить своё вино, ждать Глеба, играть в счастливую невесту.
Но я сделала.
И теперь всё изменилось. Теперь я знаю, что он чувствует то же самое. Что мы оба тонем в этом болоте, и ни один из нас не протянет руку, чтобы спасти другого.
Потому что мы трусы.
Потому что так проще.
Потому что правда слишком страшна.
Я знаю, что завтра утром я проснусь с головной болью. Я знаю, что буду пытаться убедить себя, что это было ошибкой, что это ничего не значит, что вино говорило за меня. Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, я знаю правду.
Я люблю его.
И это разрушает меня медленнее, чем любая болезнь. Это выжигает меня изнутри, оставляя только пепел.
В квартире пахнет вином и одиночеством. На столе стоит пустая бутылка, рядом — недопитый бокал с отпечатком моей помады. За окном мигают огни города, но они кажутся далекими, чужими, будто существуют в другой реальности, где люди не звонят посреди ночи тем, кого должны ненавидеть.
Я встаю, качаясь — мир плывёт перед глазами. Иду на кухню, цепляясь за стены. Наливаю воды из-под крана. Пью, обжигаясь холодом, и вода течёт по подбородку, но мне всё равно. Возвращаюсь в гостиную, сажусь на диван. Телефон лежит на полу, экран потух.
Я не поднимаю его.
Я знаю, что если возьму его в руки, то снова наберу его номер. И снова услышу его голос. И снова услышу эти два слова. И снова разрушу последние остатки того, что держит меня на плаву.
Но я не могу не думать о нём.
О том, как он сказал: "Я тоже".
О том, как его голос дрожал.
О том, что он тоже боится.
О том, что мы оба загнали себя в угол, из которого нет выхода.
— Ты знаешь, что это ничего не меняет, — говорю я вслух, будто он может услышать меня сквозь расстояние, сквозь тишину. — Мы всё равно враги. Всё равно чужие. Всё равно слишком сломанные, чтобы быть вместе.
Но слова звучат фальшиво. Даже для меня. Особенно для меня.
Я знаю, что это не так.
Мы не враги.
Мы — два человека, которые слишком долго воевали, чтобы признать, что война давно закончилась. Что мы просто прячемся за баррикадами, которые сами себе построили. Что мы боимся выйти на открытое пространство, потому что там нас ждёт что-то страшное.
Правда.
И что осталось только это.
Только мы.
Два идиота, которые не могут ни быть вместе, ни отпустить друг друга.
Я ложусь на диван, укрываюсь пледом и засыпаю с мокрыми от слёз щеками, с его голосом в голове, с его словами, которые обжигают сильнее любого вина, любой правды.
"Я тоже".
И я знаю, что утром всё будет по-другому.
Утром я проснусь, выпью кофе, приму душ. Напишу Глебу милое сообщение. Улыбнусь своему отражению в зеркале. Надену маску, которую ношу каждый день.
Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, пропитанном винными парами и отчаянием, я знаю одно:
Что-то изменилось.
Что-то сломалось.
Что-то внутри меня навсегда перестало быть прежним.
И это пугает меня больше всего.
Потому что теперь я знаю, что он чувствует то же самое.
И мы оба ничего с этим не сделаем.
Потому что мы трусы.
Потому что так безопаснее.
Потому что любовь — это страшно.
А мы оба боимся.
Я просыпаюсь от собственного крика. Горло болит, как будто я орала часами напролёт, как будто пыталась выкинуть все эти месяцы молчания разом. В комнате темно, только тусклый, безжизненный свет от уличных фонарей просачивается сквозь шторы, рисуя на стенах призрачные полосы. Я лежу на диване, плед скомкан под ногами, телефон всё ещё валяется на полу, как немой свидетель моего позора.
Какая же я идиотка.
Я сажусь, и мир вокруг качается, как палуба корабля во время шторма. Голова раскалывается так, будто кто-то методично вбивает гвозди прямо в виски. Вспоминаю разговор с Макаром. Его голос — этот чёртов бархатный голос, который всегда умел проникать под кожу. Его слова, которые я повторяю про себя снова и снова, как проклятую мантру.
"Я тоже".
Два слова. Всего два гребаных слова, и весь мой мир перевернулся.
Я хватаю телефон, разблокирую экран дрожащими пальцами. Нет сообщений. Нет пропущенных звонков. Ничего. Абсолютно ничего. Как будто этой ночи не было. Как будто я всё выдумала в своём жалком, измученном воображении. Как будто я просто свихнувшаяся дура, которая напилась вина и решила разрушить остатки своей жизни одним пьяным звонком.
Но я знаю, что это было правдой. Я слышала его дыхание. Слышала паузу перед ответом. Слышала, как его голос дрогнул.
Я встаю, пошатываясь иду на кухню. Каждый шаг отдаётся в черепе болезненным эхом. Наливаю воды, пью жадно, отчаянно, пытаясь смыть вкус вчерашнего вина и сегодняшней горечи. Руки дрожат так сильно, что вода расплескивается на столешницу. Я ставлю стакан в раковину, смотрю на своё отражение в тёмном окне. Лицо бледное, почти серое. Глаза красные, опухшие, с размазанной тушью. Волосы торчат во все стороны. Я выгляжу разбитой.
И я разбита. Вдребезги. На мелкие острые осколки, которыми теперь буду резать себя каждый день.
Браво, Кира. Просто браво.
Я смеюсь — короткий, истеричный смешок, который быстро переходит в рыдание. Хватаюсь за край раковины, пытаясь держать себя в руках, но руки предательски соскальзывают. Я медленно оседаю на холодный кафель, прижимаю колени к груди и качаюсь взад-вперёд, как потерянный ребёнок.
Что я наделала? Господи, что я наделала?
На следующее утро я просыпаюсь от звонка. Солнце бьёт в окно безжалостно, режет глаза, словно специально пытается добить меня окончательно. Я хватаю телефон, не глядя на экран, надеясь — боже, как же я надеюсь — что это он.
— Алло? — голос хриплый, срывающийся, чужой.
— Кира, это Дарья, — говорит подруга, и моё сердце камнем падает куда-то в живот. — Ты в порядке? Ты вчера не отвечала на сообщения. Я звонила три раза.
Конечно, звонила. Потому что Дарья — единственный человек в моей жизни, который ещё не устал от моих драм.
Я сажусь, пытаюсь собраться с мыслями, которые разбросаны по комнате, как осколки разбитой жизни.
— Да, всё нормально, — вру я, и даже самой себе не верю. — Просто... устала.
— Ты уверена? — спрашивает она, и в её голосе слышится то самое недоверие, которое я заслуживаю. — Ты звучишь так, будто плакала всю ночь. Или всю неделю. Кира, что случилось?
