— Да, — говорит он просто. Не оправдывается. Не извиняется. Просто — да. Как будто признался в том, что заказал кофе.
— Почему?! — кричу я. Голос срывается. Кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони. Больно. Но боль в ладонях — ничто по сравнению с болью внутри.
Он обходит стол. Медленно. Как хищник, который знает, что добыча в ловушке. Что бежать некуда. Каждый его шаг — как удар в грудь.
— Потому что ты думаешь, что можешь жить без меня, — говорит он. — Потому что ты обманываешь себя, Кира. Ты думаешь, что Глеб сделает тебя счастливой. Но ты знаешь, что это неправда.
Его слова — как пощёчины. Каждая фраза бьёт. Точно в цель. В самую больную точку.
— Ты не имеешь права! — кричу я. — Ты не имеешь права решать за меня! Кто ты такой?! Ты — никто! Слышишь?! Никто!
— Я не решаю, — говорит он тихо. Останавливается в метре от меня. Смотрит так, что мои ноги подкашиваются. — Я просто показываю тебе правду жизни.
— Какую блин ещё правду жизни?! — смеюсь я. Истерически. Горько. Смех звучит как рыдание. — Ту, что ты хочешь, чтобы я была несчастна? Ту, что ты не можешь терпеть, когда у меня что-то получается? Ты эгоист! Ты разрушаешь всё вокруг себя!
— Нет, — качает он головой. — Ту правду, что ты не можешь забыть меня. Так же, как я не могу забыть тебя.
Воздух застревает в горле. Я задыхаюсь. От этих слов. От его взгляда. От того, как он смотрит на меня — как будто я единственное, что имеет значение во всём этом огромном мире.
— Ты эгоист, — шепчу я, и мой голос ломается. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты разрушаешь меня.
— Возможно, — кивает он без тени сомнения. — Но ты знаешь, что я прав.
Я не могу дышать. Не могу думать. Он слишком близко. Его запах окутывает меня — дорогой одеколон с нотками кедра, смешанный с чем-то его, личным, знакомым до боли. Я знаю этот запах. Я чувствовала его в лифте, когда мы застряли вместе. Я помню его с той гонки, когда он целовал меня на пустынной парковке, и мир перевернулся.
— Уйди, — говорю я. Но это звучит не как приказ. Это звучит как мольба. Как признание в слабости.
— Нет, — отвечает он.
И тогда я теряю контроль.
Полностью.
Я бью его. По груди. Кулаками. Слабо. Жалко. Как девчонка. Он не останавливает меня. Он просто стоит. Принимает каждый удар. Как будто он заслужил их. Как будто он знает, что я должна это сделать.
— Ты разрушил меня! — кричу я между ударами. — Ты разрушил всё! Моё агентство! Мою жизнь! Мою помолвку! Ты разрушил меня саму! Я ненавижу тебя! Ненавижу!
— Кира, — говорит он тихо. Голос хриплый. Он хватает мои запястья. Крепко. Но не больно. Останавливает мои руки. — Хватит.
Я пытаюсь вырваться. Не могу. Его пальцы — как сталь. Но тёплая сталь. Живая.
— Почему ты это сделал? — спрашиваю я. Слёзы текут по щекам. Горячие, предательские. Я ненавижу себя за них. Ненавижу его за то, что он заставил меня плакать. Первый раз. Первый раз я плачу перед ним. Показываю слабость. Проигрываю.
Он смотрит на меня. В его глазах — боль. Такая же, как у меня. Такая же глубокая. Такая же невыносимая. Я вижу её. Вижу, как он страдает. И это почему-то ещё больнее.
— Потому что я не могу позволить тебе уйти, — говорит он медленно. Каждое слово взвешенное. — Потому что я не могу жить в мире, где ты счастлива с кем-то другим.
Я смотрю на него. Вижу шрам на его брови. Вижу, как напряжены его скулы. Вижу, как бьётся пульс на его шее.
— Ты не имеешь права, — шепчу я. — Никакого права.
— Я знаю, — отвечает он просто.
И тогда я понимаю: я проиграла. Я проиграла эту войну. Окончательно и бесповоротно. Потому что я не могу ненавидеть его. Потому что, несмотря ни на что, я всё ещё хочу его. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на всё, что он разрушил. Несмотря на то, что он — моя погибель.
Но я не могу признаться в этом. Не сейчас. Не здесь. Не ему.
Я вырываю руки из его хватки. Резко. Отступаю на шаг назад. Он не пытается удержать меня. Просто смотрит. Ждёт.
— Я ненавижу тебя, — говорю я. Последняя попытка защититься. Последняя ложь.
— Нет, — качает он головой. Почти с нежностью. — Ты не ненавидишь меня, Кира. Ты боишься меня любить.
Удар в солнечное сплетение был бы легче.
Я разворачиваюсь. Иду к двери. Быстро. Пока не изменила решение. Пока не бросилась к нему. Пока не призналась ему в том, что он прав. Пока не разрушила всё окончательно.
Он не останавливает меня. Не окликает. Просто смотрит вслед. Я чувствую его взгляд спиной — тяжёлый, жгучий.
Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Секретарши смотрят на меня с ужасом. Лифт. Спускаюсь. Выхожу из здания.
На улице метель бьёт в лицо, снег залипает на ресницах, мороз впивается в кожу, но я даже не моргаю. Холод — это хорошо. Холод отрезвляет. Напоминает, что я жива, хотя внутри будто всё выжжено дотла. Сажусь в машину, руки трясутся так сильно, что ключи падают на пол. Один раз. Второй. Третий — и я уже готова заорать от бессилия. Наконец поднимаю их, завожу двигатель. Машина рычит, как зверь, готовый к броску.
Я выезжаю с парковки, не глядя по сторонам, и чуть не сбиваю какого-то несчастного курьера. Он кричит мне что-то, машет кулаком, его лицо искажено от ярости. Присоединяйся к моему клубу, приятель. У меня сегодня тоже не лучший день. Я уже далеко, когда понимаю, что даже не затормозила. Не извинилась. Просто умчалась, как последняя сволочь. Впрочем, после того, что сказал Макар, я и чувствую себя последней сволочью. "Ты боишься меня любить". Да пошёл он.
Город мелькает за стеклом — серый, холодный, безликий. Как моя жизнь. Как мои мысли. Как моё чёртово будущее с Глебом, которое вдруг стало казаться мне скучной пыткой вместо безопасной гавани. Я еду без цели, просто чтобы уехать подальше от него. От Макара. От его слов, которые впились в меня, как крючья, и теперь тянут назад, к нему, хотя я должна бежать в противоположную сторону. "Ты боишься меня любить". Как он посмел? Как он посмел говорить это так, будто знает меня лучше, чем я сама?
Хотя... чёрт. Он, наверное, и правда знает. Именно поэтому я его и ненавижу.
Я останавливаюсь у обочины, потому что больше не могу. Дыхание сбивается, руки трясутся, перед глазами мелькают чёрные точки. Паническая атака? Серьёзно? Я же не какая-нибудь хрупкая девочка из романтических книжек, которая падает в обморок от каждого резкого слова. Я — Кира Соловьёва, женщина, которая строила свою компанию голыми руками. А теперь сижу на обочине и задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег, потому что один сукин сын сказал мне правду.
Я хватаю телефон, нахожу контакт Глеба. Нажимаю на вызов, даже не думая о том, что скажу. Он отвечает на третьем гудке, его голос тёплый, спокойный, как всегда. Такой предсказуемый. Такой... безопасный.
— Кира? Всё в порядке?
Нет, Глеб, ничего не в порядке. Я сижу в машине и понимаю, что совершила огромную ошибку, согласившись выйти за тебя. Потому что я не люблю тебя. Совсем. А люблю того, кто разрушает меня каждый день.
— Нет, — выдыхаю я вслух. Голос ломается. — Нет, ничего не в порядке.
— Где ты? — спрашивает он, и в его голосе появляется напряжение. Он всегда так — спокойный, пока не понимает, что что-то не так. А потом он готов бросить всё, чтобы помочь. Примчаться. Спасти. Защитить. Вот почему я согласилась выйти за него. Вот почему я думала, что смогу быть счастливой. Потому что Глеб — это стабильность. Это тихая пристань после бури. Только вот я, кажется, сама и есть буря. И мне нужен ураган, а не пристань.
— Я была у Макара, — говорю я. И сразу же жалею. Не хочу говорить об этом. Не хочу, чтобы Глеб знал, как сильно меня задевает этот человек. Как сильно он меня задевает всегда. Как я просыпаюсь с мыслями о нём и засыпаю тоже. Как в моей голове постоянно крутится только одна мысль: что бы подумал Макар? Что бы сделал Макар? Как бы Макар посмотрел на меня сейчас?
— Кира... — голос Глеба становится холоднее, и я слышу в нём разочарование. — Ты опять с ним связалась?
Опять. Как будто это привычка. Зависимость. Ну, может, оно так и есть.
— Он разрушил мою сделку, — говорю я, и в моём голосе звучит оправдание. Как будто мне нужно объяснить, почему я пошла к нему. Хотя настоящая причина совсем другая. Настоящая причина — я скучала. По его взгляду. По его голосу. По тому, что он единственный способен вывести меня из себя одним лишь словом. — Он специально всё испортил.
— Почему? — спрашивает Глеб, и я понимаю — он не понимает. Он никогда не поймёт. Потому что Глеб не знает, что значит — гореть изнутри от одного взгляда. Не знает, что значит — ненавидеть кого-то так сильно, что это граничит с любовью. Что значит — перешагивать эту границу. Снова и снова.
— Потому что он... — начинаю я, но не могу закончить. Не могу сказать: "Потому что он не может смириться с тем, что я с тобой. Потому что он ревнует. Потому что он любит меня так же сильно, как ненавидит. И я — чёрт возьми — чувствую то же самое".
— Кира, — говорит Глеб, и в его голосе усталость. Не впервые он произносит это, я знаю. — Ты должна прекратить это. Ты должна забыть его. Он токсичен. Он разрушает тебя.
Знаю. Знаю. Знаю.
— Я знаю, — шепчу я.
— Тогда почему ты опять пошла к нему?
Потому что я не могу иначе. Потому что он — как наркотик, который убивает, но без которого невозможно дышать. Потому что рядом с ним я чувствую себя живой, даже когда он разбивает мне сердце.
Я не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать. Потому что не понимаю сама. Почему я не могу просто забыть его? Почему я не могу просто жить своей жизнью, не оглядываясь на него? Почему каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что он напишет, позвонит, появится? И каждый вечер засыпаю с его именем на губах?
— Я приеду, — говорит Глеб. — Скажи, где ты.
Я смотрю на улицу. На метель. На этот город, который стал моей тюрьмой. Или моим полем битвы. Не знаю, что хуже.
— Не надо, — говорю я. — Я сама приеду.
— Кира...
— Я приеду, — повторяю я твёрже. — Просто дай мне время.
Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа. Бросаю телефон на пассажирское сиденье. Закрываю глаза. Дыхание постепенно выравнивается, но сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Как будто оно знает, что я обманываю себя. Что я не смогу забыть его. Что я не смогу просто так уйти. Что я уже проиграла эту войну, даже не начав её.
Я вспоминаю его слова. "Ты боишься меня любить". И понимаю, что он прав. Чёртов сукин сын, он прав. Я боюсь. Потому что любить его — значит дать ему власть надо мной. Значит позволить ему разрушить меня окончательно. Значит признать, что я слабая. Что я не могу себя контролировать. Что я — обычная женщина, которая влюбилась не в того мужчину. А я не могу этого допустить. Я не могу позволить ему выиграть. Не после всего, что между нами было. Не после того, как он растоптал моё сердце в первый раз.
Но я уже проиграла. Я уже позволила ему слишком близко подойти. Я уже позволила ему увидеть меня насквозь. Увидеть ту Киру, которую я прячу от всех. Ранимую. Испуганную. Отчаянно нуждающуюся в том, чтобы её любили.
Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Они всё ещё трясутся. Я сжимаю их в кулаки. Сильно. До боли. Ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.
— Хватит, — говорю я себе вслух. — Хватит быть слабой. Хватит разваливаться на части из-за него.
Я завожу машину. Выезжаю на дорогу. Еду домой. К Глебу. К безопасности. К жизни, где нет места для Макара Вересова. К жизни, которая правильная, стабильная, предсказуемая. К жизни, которая меня убивает изнутри своей правильностью.
Но когда я паркуюсь у своего дома, я знаю — это не конец. Это только начало. Потому что война не закончена. Она только разгорается. И я понятия не имею, кто победит в ней. Или что останется от меня, когда всё закончится.
Я поднимаюсь в квартиру. Глеб уже дома — он, должно быть, уехал с работы пораньше. Стоит у окна, смотрит на улицу. На метель, которая постепенно стихает. Его силуэт такой спокойный, такой умиротворённый на фоне хаоса за окном. Он оборачивается, когда слышит, как я захлопываю дверь. Не специально. Просто руки всё ещё трясутся.
— Ты в порядке? — спрашивает он, и в его глазах я вижу беспокойство.
Я киваю. Но это ложь. Огромная, наглая ложь. Я не в порядке. Я никогда не буду в порядке, пока Макар Вересов существует в этом мире. Или пока я существую в мире, где есть он.
— Я устал от этого, Кира, — говорит Глеб тихо, но в его словах столько боли, что мне становится стыдно. — Я устал видеть, как ты разрушаешь себя из-за него. Как ты возвращаешься домой с этим взглядом. Как ты смотришь на меня, но думаешь о нём.
Я хочу возразить. Хочу сказать, что это не так. Но что толку? Он прав. Глеб всегда прав. Такой чёртов идеальный человек.
— Я не разрушаю себя, — отвечаю я, но даже для меня это звучит как ложь. Жалкая отговорка.
— Тогда что это? — спрашивает он, и в его голосе впервые за всё время слышится раздражение. — Почему ты не можешь просто забыть его? Почему ты не можешь просто жить со мной? Почему ты всё время возвращаешься к нему? Я даю тебе всё, Кира. Всё, что могу. Но тебе этого мало.
Потому что ты даёшь мне не то. Потому что мне не нужна безопасность. Мне нужен огонь. Даже если он сожжёт меня дотла.
Я не знаю, что сказать. Потому что правда слишком болезненна. Потому что если я скажу её, всё рухнет. Всё, что я пыталась построить. Всё, во что пыталась верить. Вся эта красивая ложь о том, что я могу быть счастлива с хорошим человеком.
— Я не знаю, — шепчу я. — Прости. Я, правда, не знаю.
Глеб подходит ко мне. Берёт мои руки в свои. Они тёплые. Спокойные. Безопасные. И мне от этого хочется плакать. Потому что я не заслуживаю его. Не заслуживаю этой доброты.
— Я люблю тебя, Кира, — говорит он, и в его глазах столько искренности, что мне становится больно. — Но я не могу бороться с призраком. Я не могу бороться с тем, кого нет рядом, но кто всегда между нами. Каждый день. Каждую ночь. Он всегда здесь, даже когда его нет.
Я смотрю на него. На его добрые глаза. На его спокойное лицо, которое сейчас выглядит таким уставшим. Он хороший человек. Лучший, которого я знаю. Он заслуживает счастья. Но я не знаю, смогу ли я дать ему это. Потому что часть меня всегда будет принадлежать другому. Большая часть. Может быть, вся.
— Я попробую, — говорю я, и голос дрожит. — Я действительно попробую забыть его. Клянусь.
Глеб кивает. Он верит мне. Или хочет верить. Я не знаю, что хуже — его вера или моя ложь.
— Хорошо, — говорит он. — Давай попробуем. Ещё раз.
Он обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. Закрываю глаза. Вдыхаю его запах — древесный одеколон и что-то свежее, как утро. Он пахнет домом. Он пахнет безопасностью. Но моё сердце бьётся неравномерно. Потому что оно знает — это не то. Это не он.
Я ложусь спать, но сон не идёт. Лежу, смотрю в потолок, считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Интересно, это знак? В голове крутятся слова Макара. Его взгляд — такой тёмный, такой пронзительный. Его руки, которые держали мои, когда я била его. Сильные. Горячие. Не отпускающие, даже когда я пыталась вырваться. Его голос, который говорил: "Ты боишься меня любить".
Да, боюсь. Потому что любить тебя — это как прыгать с обрыва без страховки.
Я переворачиваюсь на бок. Глеб спит рядом. Его дыхание ровное, спокойное. Он не знает, что я не сплю. Что я снова думаю о нём. О Макаре. Что я всегда думаю о нём, даже когда не хочу. Даже когда запрещаю себе.
— Почему?! — кричу я. Голос срывается. Кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони. Больно. Но боль в ладонях — ничто по сравнению с болью внутри.
Он обходит стол. Медленно. Как хищник, который знает, что добыча в ловушке. Что бежать некуда. Каждый его шаг — как удар в грудь.
— Потому что ты думаешь, что можешь жить без меня, — говорит он. — Потому что ты обманываешь себя, Кира. Ты думаешь, что Глеб сделает тебя счастливой. Но ты знаешь, что это неправда.
Его слова — как пощёчины. Каждая фраза бьёт. Точно в цель. В самую больную точку.
— Ты не имеешь права! — кричу я. — Ты не имеешь права решать за меня! Кто ты такой?! Ты — никто! Слышишь?! Никто!
— Я не решаю, — говорит он тихо. Останавливается в метре от меня. Смотрит так, что мои ноги подкашиваются. — Я просто показываю тебе правду жизни.
— Какую блин ещё правду жизни?! — смеюсь я. Истерически. Горько. Смех звучит как рыдание. — Ту, что ты хочешь, чтобы я была несчастна? Ту, что ты не можешь терпеть, когда у меня что-то получается? Ты эгоист! Ты разрушаешь всё вокруг себя!
— Нет, — качает он головой. — Ту правду, что ты не можешь забыть меня. Так же, как я не могу забыть тебя.
Воздух застревает в горле. Я задыхаюсь. От этих слов. От его взгляда. От того, как он смотрит на меня — как будто я единственное, что имеет значение во всём этом огромном мире.
— Ты эгоист, — шепчу я, и мой голос ломается. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты разрушаешь меня.
— Возможно, — кивает он без тени сомнения. — Но ты знаешь, что я прав.
Я не могу дышать. Не могу думать. Он слишком близко. Его запах окутывает меня — дорогой одеколон с нотками кедра, смешанный с чем-то его, личным, знакомым до боли. Я знаю этот запах. Я чувствовала его в лифте, когда мы застряли вместе. Я помню его с той гонки, когда он целовал меня на пустынной парковке, и мир перевернулся.
— Уйди, — говорю я. Но это звучит не как приказ. Это звучит как мольба. Как признание в слабости.
— Нет, — отвечает он.
И тогда я теряю контроль.
Полностью.
Я бью его. По груди. Кулаками. Слабо. Жалко. Как девчонка. Он не останавливает меня. Он просто стоит. Принимает каждый удар. Как будто он заслужил их. Как будто он знает, что я должна это сделать.
— Ты разрушил меня! — кричу я между ударами. — Ты разрушил всё! Моё агентство! Мою жизнь! Мою помолвку! Ты разрушил меня саму! Я ненавижу тебя! Ненавижу!
— Кира, — говорит он тихо. Голос хриплый. Он хватает мои запястья. Крепко. Но не больно. Останавливает мои руки. — Хватит.
Я пытаюсь вырваться. Не могу. Его пальцы — как сталь. Но тёплая сталь. Живая.
— Почему ты это сделал? — спрашиваю я. Слёзы текут по щекам. Горячие, предательские. Я ненавижу себя за них. Ненавижу его за то, что он заставил меня плакать. Первый раз. Первый раз я плачу перед ним. Показываю слабость. Проигрываю.
Он смотрит на меня. В его глазах — боль. Такая же, как у меня. Такая же глубокая. Такая же невыносимая. Я вижу её. Вижу, как он страдает. И это почему-то ещё больнее.
— Потому что я не могу позволить тебе уйти, — говорит он медленно. Каждое слово взвешенное. — Потому что я не могу жить в мире, где ты счастлива с кем-то другим.
Я смотрю на него. Вижу шрам на его брови. Вижу, как напряжены его скулы. Вижу, как бьётся пульс на его шее.
— Ты не имеешь права, — шепчу я. — Никакого права.
— Я знаю, — отвечает он просто.
И тогда я понимаю: я проиграла. Я проиграла эту войну. Окончательно и бесповоротно. Потому что я не могу ненавидеть его. Потому что, несмотря ни на что, я всё ещё хочу его. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на всё, что он разрушил. Несмотря на то, что он — моя погибель.
Но я не могу признаться в этом. Не сейчас. Не здесь. Не ему.
Я вырываю руки из его хватки. Резко. Отступаю на шаг назад. Он не пытается удержать меня. Просто смотрит. Ждёт.
— Я ненавижу тебя, — говорю я. Последняя попытка защититься. Последняя ложь.
— Нет, — качает он головой. Почти с нежностью. — Ты не ненавидишь меня, Кира. Ты боишься меня любить.
Удар в солнечное сплетение был бы легче.
Я разворачиваюсь. Иду к двери. Быстро. Пока не изменила решение. Пока не бросилась к нему. Пока не призналась ему в том, что он прав. Пока не разрушила всё окончательно.
Он не останавливает меня. Не окликает. Просто смотрит вслед. Я чувствую его взгляд спиной — тяжёлый, жгучий.
Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Секретарши смотрят на меня с ужасом. Лифт. Спускаюсь. Выхожу из здания.
На улице метель бьёт в лицо, снег залипает на ресницах, мороз впивается в кожу, но я даже не моргаю. Холод — это хорошо. Холод отрезвляет. Напоминает, что я жива, хотя внутри будто всё выжжено дотла. Сажусь в машину, руки трясутся так сильно, что ключи падают на пол. Один раз. Второй. Третий — и я уже готова заорать от бессилия. Наконец поднимаю их, завожу двигатель. Машина рычит, как зверь, готовый к броску.
Я выезжаю с парковки, не глядя по сторонам, и чуть не сбиваю какого-то несчастного курьера. Он кричит мне что-то, машет кулаком, его лицо искажено от ярости. Присоединяйся к моему клубу, приятель. У меня сегодня тоже не лучший день. Я уже далеко, когда понимаю, что даже не затормозила. Не извинилась. Просто умчалась, как последняя сволочь. Впрочем, после того, что сказал Макар, я и чувствую себя последней сволочью. "Ты боишься меня любить". Да пошёл он.
Город мелькает за стеклом — серый, холодный, безликий. Как моя жизнь. Как мои мысли. Как моё чёртово будущее с Глебом, которое вдруг стало казаться мне скучной пыткой вместо безопасной гавани. Я еду без цели, просто чтобы уехать подальше от него. От Макара. От его слов, которые впились в меня, как крючья, и теперь тянут назад, к нему, хотя я должна бежать в противоположную сторону. "Ты боишься меня любить". Как он посмел? Как он посмел говорить это так, будто знает меня лучше, чем я сама?
Хотя... чёрт. Он, наверное, и правда знает. Именно поэтому я его и ненавижу.
Я останавливаюсь у обочины, потому что больше не могу. Дыхание сбивается, руки трясутся, перед глазами мелькают чёрные точки. Паническая атака? Серьёзно? Я же не какая-нибудь хрупкая девочка из романтических книжек, которая падает в обморок от каждого резкого слова. Я — Кира Соловьёва, женщина, которая строила свою компанию голыми руками. А теперь сижу на обочине и задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег, потому что один сукин сын сказал мне правду.
Я хватаю телефон, нахожу контакт Глеба. Нажимаю на вызов, даже не думая о том, что скажу. Он отвечает на третьем гудке, его голос тёплый, спокойный, как всегда. Такой предсказуемый. Такой... безопасный.
— Кира? Всё в порядке?
Нет, Глеб, ничего не в порядке. Я сижу в машине и понимаю, что совершила огромную ошибку, согласившись выйти за тебя. Потому что я не люблю тебя. Совсем. А люблю того, кто разрушает меня каждый день.
— Нет, — выдыхаю я вслух. Голос ломается. — Нет, ничего не в порядке.
— Где ты? — спрашивает он, и в его голосе появляется напряжение. Он всегда так — спокойный, пока не понимает, что что-то не так. А потом он готов бросить всё, чтобы помочь. Примчаться. Спасти. Защитить. Вот почему я согласилась выйти за него. Вот почему я думала, что смогу быть счастливой. Потому что Глеб — это стабильность. Это тихая пристань после бури. Только вот я, кажется, сама и есть буря. И мне нужен ураган, а не пристань.
— Я была у Макара, — говорю я. И сразу же жалею. Не хочу говорить об этом. Не хочу, чтобы Глеб знал, как сильно меня задевает этот человек. Как сильно он меня задевает всегда. Как я просыпаюсь с мыслями о нём и засыпаю тоже. Как в моей голове постоянно крутится только одна мысль: что бы подумал Макар? Что бы сделал Макар? Как бы Макар посмотрел на меня сейчас?
— Кира... — голос Глеба становится холоднее, и я слышу в нём разочарование. — Ты опять с ним связалась?
Опять. Как будто это привычка. Зависимость. Ну, может, оно так и есть.
— Он разрушил мою сделку, — говорю я, и в моём голосе звучит оправдание. Как будто мне нужно объяснить, почему я пошла к нему. Хотя настоящая причина совсем другая. Настоящая причина — я скучала. По его взгляду. По его голосу. По тому, что он единственный способен вывести меня из себя одним лишь словом. — Он специально всё испортил.
— Почему? — спрашивает Глеб, и я понимаю — он не понимает. Он никогда не поймёт. Потому что Глеб не знает, что значит — гореть изнутри от одного взгляда. Не знает, что значит — ненавидеть кого-то так сильно, что это граничит с любовью. Что значит — перешагивать эту границу. Снова и снова.
— Потому что он... — начинаю я, но не могу закончить. Не могу сказать: "Потому что он не может смириться с тем, что я с тобой. Потому что он ревнует. Потому что он любит меня так же сильно, как ненавидит. И я — чёрт возьми — чувствую то же самое".
— Кира, — говорит Глеб, и в его голосе усталость. Не впервые он произносит это, я знаю. — Ты должна прекратить это. Ты должна забыть его. Он токсичен. Он разрушает тебя.
Знаю. Знаю. Знаю.
— Я знаю, — шепчу я.
— Тогда почему ты опять пошла к нему?
Потому что я не могу иначе. Потому что он — как наркотик, который убивает, но без которого невозможно дышать. Потому что рядом с ним я чувствую себя живой, даже когда он разбивает мне сердце.
Я не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать. Потому что не понимаю сама. Почему я не могу просто забыть его? Почему я не могу просто жить своей жизнью, не оглядываясь на него? Почему каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что он напишет, позвонит, появится? И каждый вечер засыпаю с его именем на губах?
— Я приеду, — говорит Глеб. — Скажи, где ты.
Я смотрю на улицу. На метель. На этот город, который стал моей тюрьмой. Или моим полем битвы. Не знаю, что хуже.
— Не надо, — говорю я. — Я сама приеду.
— Кира...
— Я приеду, — повторяю я твёрже. — Просто дай мне время.
Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа. Бросаю телефон на пассажирское сиденье. Закрываю глаза. Дыхание постепенно выравнивается, но сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Как будто оно знает, что я обманываю себя. Что я не смогу забыть его. Что я не смогу просто так уйти. Что я уже проиграла эту войну, даже не начав её.
Я вспоминаю его слова. "Ты боишься меня любить". И понимаю, что он прав. Чёртов сукин сын, он прав. Я боюсь. Потому что любить его — значит дать ему власть надо мной. Значит позволить ему разрушить меня окончательно. Значит признать, что я слабая. Что я не могу себя контролировать. Что я — обычная женщина, которая влюбилась не в того мужчину. А я не могу этого допустить. Я не могу позволить ему выиграть. Не после всего, что между нами было. Не после того, как он растоптал моё сердце в первый раз.
Но я уже проиграла. Я уже позволила ему слишком близко подойти. Я уже позволила ему увидеть меня насквозь. Увидеть ту Киру, которую я прячу от всех. Ранимую. Испуганную. Отчаянно нуждающуюся в том, чтобы её любили.
Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Они всё ещё трясутся. Я сжимаю их в кулаки. Сильно. До боли. Ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.
— Хватит, — говорю я себе вслух. — Хватит быть слабой. Хватит разваливаться на части из-за него.
Я завожу машину. Выезжаю на дорогу. Еду домой. К Глебу. К безопасности. К жизни, где нет места для Макара Вересова. К жизни, которая правильная, стабильная, предсказуемая. К жизни, которая меня убивает изнутри своей правильностью.
Но когда я паркуюсь у своего дома, я знаю — это не конец. Это только начало. Потому что война не закончена. Она только разгорается. И я понятия не имею, кто победит в ней. Или что останется от меня, когда всё закончится.
Я поднимаюсь в квартиру. Глеб уже дома — он, должно быть, уехал с работы пораньше. Стоит у окна, смотрит на улицу. На метель, которая постепенно стихает. Его силуэт такой спокойный, такой умиротворённый на фоне хаоса за окном. Он оборачивается, когда слышит, как я захлопываю дверь. Не специально. Просто руки всё ещё трясутся.
— Ты в порядке? — спрашивает он, и в его глазах я вижу беспокойство.
Я киваю. Но это ложь. Огромная, наглая ложь. Я не в порядке. Я никогда не буду в порядке, пока Макар Вересов существует в этом мире. Или пока я существую в мире, где есть он.
— Я устал от этого, Кира, — говорит Глеб тихо, но в его словах столько боли, что мне становится стыдно. — Я устал видеть, как ты разрушаешь себя из-за него. Как ты возвращаешься домой с этим взглядом. Как ты смотришь на меня, но думаешь о нём.
Я хочу возразить. Хочу сказать, что это не так. Но что толку? Он прав. Глеб всегда прав. Такой чёртов идеальный человек.
— Я не разрушаю себя, — отвечаю я, но даже для меня это звучит как ложь. Жалкая отговорка.
— Тогда что это? — спрашивает он, и в его голосе впервые за всё время слышится раздражение. — Почему ты не можешь просто забыть его? Почему ты не можешь просто жить со мной? Почему ты всё время возвращаешься к нему? Я даю тебе всё, Кира. Всё, что могу. Но тебе этого мало.
Потому что ты даёшь мне не то. Потому что мне не нужна безопасность. Мне нужен огонь. Даже если он сожжёт меня дотла.
Я не знаю, что сказать. Потому что правда слишком болезненна. Потому что если я скажу её, всё рухнет. Всё, что я пыталась построить. Всё, во что пыталась верить. Вся эта красивая ложь о том, что я могу быть счастлива с хорошим человеком.
— Я не знаю, — шепчу я. — Прости. Я, правда, не знаю.
Глеб подходит ко мне. Берёт мои руки в свои. Они тёплые. Спокойные. Безопасные. И мне от этого хочется плакать. Потому что я не заслуживаю его. Не заслуживаю этой доброты.
— Я люблю тебя, Кира, — говорит он, и в его глазах столько искренности, что мне становится больно. — Но я не могу бороться с призраком. Я не могу бороться с тем, кого нет рядом, но кто всегда между нами. Каждый день. Каждую ночь. Он всегда здесь, даже когда его нет.
Я смотрю на него. На его добрые глаза. На его спокойное лицо, которое сейчас выглядит таким уставшим. Он хороший человек. Лучший, которого я знаю. Он заслуживает счастья. Но я не знаю, смогу ли я дать ему это. Потому что часть меня всегда будет принадлежать другому. Большая часть. Может быть, вся.
— Я попробую, — говорю я, и голос дрожит. — Я действительно попробую забыть его. Клянусь.
Глеб кивает. Он верит мне. Или хочет верить. Я не знаю, что хуже — его вера или моя ложь.
— Хорошо, — говорит он. — Давай попробуем. Ещё раз.
Он обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. Закрываю глаза. Вдыхаю его запах — древесный одеколон и что-то свежее, как утро. Он пахнет домом. Он пахнет безопасностью. Но моё сердце бьётся неравномерно. Потому что оно знает — это не то. Это не он.
Я ложусь спать, но сон не идёт. Лежу, смотрю в потолок, считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Интересно, это знак? В голове крутятся слова Макара. Его взгляд — такой тёмный, такой пронзительный. Его руки, которые держали мои, когда я била его. Сильные. Горячие. Не отпускающие, даже когда я пыталась вырваться. Его голос, который говорил: "Ты боишься меня любить".
Да, боюсь. Потому что любить тебя — это как прыгать с обрыва без страховки.
Я переворачиваюсь на бок. Глеб спит рядом. Его дыхание ровное, спокойное. Он не знает, что я не сплю. Что я снова думаю о нём. О Макаре. Что я всегда думаю о нём, даже когда не хочу. Даже когда запрещаю себе.
