Я стою, не в силах пошевелиться. Ноги будто вросли в пол. Слова застревают в горле комом, который невозможно проглотить, невозможно выплюнуть.
Макар смотрит на меня последний раз. Долго. Так долго, что секунды растягиваются в вечность. Так, будто запоминает каждую черту моего лица. Или прощается навсегда.
— Будь счастлива, Ростовцева, — говорит он тихо, и в его голосе нет сарказма. Нет злости. Нет яда. Только усталость. Бесконечная, выжигающая, смертельная усталость человека, который устал воевать.
Он разворачивается и уходит. Медленно. Не оглядываясь.
Ева семенит за ним на каблуках, её красное платье мелькает, как пятно крови. Она бросает на меня торжествующий взгляд через плечо — мол, видишь, он мой, он уходит со мной, а ты остаёшься здесь со своим безопасным выбором.
Дверь закрывается за ними с глухим щелчком.
И я стою посреди зала, в белом платье, с кольцом на пальце, которое внезапно кажется свинцовым, в окружении пятидесяти гостей, которые смотрят на меня с жалостью, с любопытством, с осуждением. Кто-то шепчется, прикрывая рот рукой. Кто-то отводит взгляд, делая вид, что не видел скандала.
Поздравляю, Кира, наконец-то ты прибыла на самую конечную станцию "Пробитое дно". Дальше только ад.
— Кира, — Глеб подходит, берёт меня за плечи осторожно, как будто боится, что я сломаюсь. — Всё в порядке. Просто... забудь о нём. Он не стоит того.
Я киваю. Механически. Как заводная кукла, у которой сломался механизм.
— Идём, присядь, — он ведёт меня обратно к столу, поддерживая под локоть.
Гости начинают шептаться громче. Волна пересудов прокатывается по залу, как цунами.
— Что это было?
— Она его знает?
— Какой скандал...
Кто-то неловко смеётся, пытаясь разрядить обстановку. Кто-то делает вид, что ничего не произошло, уткнувшись в тарелку. Кто-то откровенно злорадствует — всегда найдутся те, кому чужая боль доставляет удовольствие, да ещё и под хорошую закуску.
Я сажусь на стул, который кто-то уже поставил обратно. Руки дрожат так сильно, что я прячу их под стол, сжимаю кулаки до боли, до белых костяшек. Ногти впиваются в ладони, но я почти не чувствую.
Дарья подходит быстро, наклоняется ко мне, её лицо полно беспокойства.
— Ты держишься? — шепчет она, и в её голосе столько тревоги, что хочется расплакаться прямо здесь. — Кир, скажи что-нибудь.
— Да, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, плоским, мёртвым. — Всё нормально.
Вру. Снова вру. Всё ненормально. Всё катится в бездну.
Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно, но ничего не говорит. Что тут скажешь? Какие слова подобрать к этому цирку?
Игорь тянет её обратно к столу, и она уходит, оглядываясь на меня.
Глеб рядом. Он улыбается гостям натянуто, пытается вернуть атмосферу праздника, спасти то, что ещё можно спасти. Кто-то произносит ещё один тост — за любовь, за семью, за будущее. Слова размытые, бессмысленные. Музыка играет снова, но теперь она звучит фальшиво, как расстроенное пианино.
А я сижу и смотрю в пустоту. На стену, на свечи, на белые розы, которые вдруг кажутся похоронными.
Вечер испорчен. Безнадёжно, окончательно, бесповоротно испорчен.
Но хуже всего то, что его слова засели в мою голову, как заноза. Глубоко, остро, невыносимо.
Безопасный выбор.
Без любви.
Я пытаюсь улыбаться. Натягиваю улыбку, как маску. Отвечаю на поздравления тех, кто ещё осмеливается подойти. Целую Глеба для фотографий, и его губы кажутся холодными, чужими.
Всё правильно. Всё как надо. Всё как в инструкции к идеальной помолвке.
Но внутри меня пустота. Чёрная дыра, которая засасывает всё — радость, надежду, саму жизнь.
Потому что он прав.
Господи, он чертовски прав.
Я выбрала Глеба не потому, что люблю его. Не потому, что не могу без него дышать. Не потому, что он — моя вторая половинка.
Я выбрала его, потому что с ним безопасно. Потому что он не заставляет моё сердце колотиться так, что, кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Потому что с ним не нужно воевать, не нужно кричать до хрипоты, не нужно разбивать вдребезги всё вокруг.
Потому что с ним я не чувствую.
Совсем.
Ничего.
А Макар... Господи, с ним я чувствовала всё. Абсолютно всё. Слишком многое. Так много, что казалось — я схожу с ума. Ярость, страсть, ненависть, желание — всё сплеталось в один обжигающий клубок, который сжигает изнутри.
С ним хотелось кричать, ломать, убегать куда глаза глядят.
И я убежала.
К Глебу. К спокойствию. К предсказуемости. К жизни без бурь, без ураганов, без этого чёртового огня.
К жизни без него.
К жизни без любви.
— Ты точно в порядке? — снова спрашивает Глеб, наклоняясь ко мне. Его глаза полны беспокойства, заботы. Он хороший человек. Слишком хороший для меня. — Может, нам уйти? Ты бледная.
— Да, — отвечаю я, и это самая большая, самая циничная ложь, которую я когда-либо говорила. — Всё отлично.
Он гладит меня по спине успокаивающе, и я хочу закричать. Хочу сказать ему правду. Хочу признаться, что совершила ошибку. Что это всё — огромная, чудовищная ошибка.
Но молчу. Потому что я трусиха. Потому что боюсь.
Вечер тянется бесконечно долго. Каждая минута — пытка на медленном огне. Каждая улыбка — маска, которая становится всё тяжелее, всё удушливее, врастает в лицо.
Наконец гости начинают расходиться. Один за другим они подходят, прощаются, желают счастья тем же фальшивым голосом.
— Будьте счастливы!
— Какая чудесная пара!
— Скоро на свадьбу!
А я киваю, благодарю, обнимаю, играю свою роль до конца.
И всё время думаю об одном. Только об одном.
О том, что он ушёл. Просто взял и ушёл. Навсегда.
О том, что это конец. Настоящий, окончательный конец нашей войны.
О том, что я сделала выбор, и теперь мне придётся с ним жить. До конца своих дней.
Глеб отвозит меня домой. Мы едем в тишине по ночному городу. Фонари мелькают за окном. Он не задаёт вопросов, не пытается разговорить меня, не лезет в душу. Деликатный. Тактичный.
Идеальный.
Чужой.
— Отдыхай, — говорит он, целуя меня в лоб у порога моей квартиры. — Завтра всё будет лучше. Обещаю.
Я киваю, захожу внутрь, закрываю дверь.
Щелчок замка звучит как приговор, как контрольный выстрел.
И наконец, я позволяю себе разрушиться. Окончательно. Без остатка.
Сажусь на пол прямо в прихожей, не раздеваясь. В белом платье, которое теперь кажется саваном. С размазанным макияжем, чёрными потёками туши на щеках. Обхватываю колени руками, прижимаю их к груди.
Руки дрожат. Всё тело дрожит мелкой дрожью.
А в голове звучат его слова. Снова и снова. Как заезженная пластинка. Как проклятие.
"Безопасный выбор".
"Без любви".
"Будь счастлива, Ростовцева".
Господи, как же больно. Как же чертовски, невыносимо, убийственно больно.
Больнее, чем все наши ссоры. Больнее, чем все его удары. Больнее всего на свете.
Потому что он прав.
Потому что я это знала. Всегда знала. С самого начала.
Но продолжала себе врать. Убеждала себя, что делаю правильный выбор. Что Глеб — это то, что мне нужно. Что спокойствие лучше страсти.
А теперь сижу на полу и понимаю: я похоронила любовь собственными руками. Задушила её, закопала, забетонировала сверху.
Но она не умерла. Она жива. Жива и рвётся наружу, разрывая меня на части.
Теперь уже поздно. Слишком поздно для всего.
Кольцо на пальце. Помолвка объявлена. Гости поздравили. Выбор сделан и объявлен всему миру.
А его слова засели в голову, как занозы, которые невозможно вытащить. Они будут гнить там, отравлять и медленно меня убивать.
И я сижу на холодном полу своей идеальной квартиры и плачу. Тихо, горько, безнадёжно. Слёзы текут и текут, не останавливаясь.
Плачу о войне, которая закончилась моим поражением.
О любви, которую я похоронила собственными руками, как идиотка.
О нём. О проклятом Макаре Вересове.
О мужчине, который разрушил мою помолвку одним тостом и двумя словами.
Без любви.
И хуже всего то, что я не могу его за это ненавидеть. Потому что он сказал правду. Жестокую, безжалостную, убийственную правду.
А правда, как известно, всегда больнее лжи.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Пятница. Холодный конец января. За окном воет метель, как будто сама природа решила подчеркнуть моё настроение — злое, истеричное, готовое всё крушить на своём пути. Я сижу в своём кабинете, смотрю на экран ноутбука, где открыто письмо от турецких партнёров. Коротко, сухо, без эмоций: "Сожалеем, но вынуждены отказаться от сотрудничества. По причине разного видения стратегии".
По причине разного видения стратегии. Какая деликатная формулировка. Какая изящная ложь.
Я знаю, что это может быть только он.
Макар.
Его рука, его манера, его чёртово презрение. Он сделал это специально. Не просто сорвал сделку — он унизил меня. Опять. Растоптал. Раздавил. Как будто ему мало того, что я помолвлена с Глебом, как будто ему мало того, что я пытаюсь забыть его. Нет, этому ублюдку мало. Он должен напомнить, что он здесь. Что он всегда будет здесь, как тень, которую невозможно стряхнуть. Как занозу под кожей, которая гниёт и болит, но достать её невозможно.
Полгода работы. Полгода переговоров, планов, расчётов. Миллионы. Миллионы, которые должны были спасти моё агентство. А теперь что? Теперь — ничего. Пустота. Дыра в бюджете размером с кратер от метеорита, который неожиданно упал на мою финансовую стабильность и оставил после себя только обгорелые обломки моих надежд и мечты о спокойной жизни.
В голове всё дымится от возмущения. Мозг кипит так, что череп вот-вот треснет.
Я перечитываю письмо. Раз. Второй. Третий. Слова не меняются. Реальность не меняется. Только злость растёт, как опухоль, заполняя всё пространство внутри.
Дарья заходит в кабинет, несёт кофе. Видит моё лицо и замирает.
— Кир, что случилось?
— Турки отказались, — говорю я. Голос звучит чужим. Каким-то плоским.
— Что?! Но почему? Вы же всё согласовали!
— Макар, — выдыхаю я. — Вересов позвонил им. Сказал что-то. Теперь сделки нет.
Дарья опускает чашку на стол. Её лицо белеет.
— Этот мудак. Этот чёртов мудак. Кира, это же...
— Я знаю, — перебиваю я. — Я всё знаю.
Она хочет что-то сказать. Хочет утешить. Но что она может сказать? Что всё будет хорошо? Что я найду другой контракт? Что Макар Вересов не разрушит меня окончательно?
Всё это будет ложью.
— Дарь, мне нужно... мне нужно побыть одной.
Она кивает. Уходит тихо. Аккуратно закрывает дверь за собой, как будто я больная. Может, так оно и есть. Может, я действительно больна — одержимостью этим человеком.
Я хватаю телефон, набираю номер Глеба. Он не отвечает. Конечно. Он на встрече, он занят, он строит свою идеальную карьеру в своей идеальной компании. Он не знает, что мой мир рушится прямо сейчас. Что моё агентство, в которое я вложила всё — деньги, время, душу, — летит в пропасть благодаря одному звонку Макара Вересова.
Я бросаю телефон на стол. Он отскакивает, падает на пол с глухим стуком. Не поднимаю. Пусть лежит. Как и всё остальное в моей жизни — разбитое, раскиданное, никому не нужное.
Я встаю. Ноги ватные, голова кружится. Натягиваю пальто. Руки дрожат так сильно, что едва могу застегнуть пуговицы. Беру сумку. Иду к лифту. Коллеги смотрят на меня с опаской — видимо, на моём лице написано что-то пугающее. Хорошо. Пусть боятся. Я сейчас сама себя боюсь.
Нажимаю кнопку лифта. Жду. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и убежать куда подальше от этого кошмара. Я знаю, что сделаю. Я знаю, что это глупо. Безумно. Опасно. Но я не могу остановиться.
Еду через весь город. Метель бьёт в лобовое стекло так яростно, будто сама природа пытается остановить меня. Дворники едва успевают очищать стекло. Машина скользит на поворотах, заносит, но я не снижаю скорость. Мне всё равно. Пусть будет авария. Пусть будет больно. Пусть будет что угодно, лишь бы не это чувство — бессилие, которое разъедает меня изнутри.
Я включаю музыку на полную громкость. Какая-то агрессивная песня, под которую хочется бить и крушить. В такт музыке я вижу, как разбиваю его лицо. Как кричу ему всё, что накопилось. Как он наконец-то корчится от боли — хотя бы той, которую он причинил мне.
По радио какой-то идиот-диджей бодро вещает о погоде и пробках. Хочется врезать кулаком в приборную панель. Как они могут говорить о таких ничтожных вещах, когда мой мир разваливается на куски?
Подъезжаю к небоскрёбу на Центральной, 12. Его офис. Его территория. Его чёртово царство, где он восседает, как король, и решает, кому жить, а кому умирать в деловом мире. Паркуюсь криво, на два места. Наплевать. Выхожу, хлопаю дверью так, что машина вздрагивает.
Охранник кричит мне что-то вслед — то ли про парковку, то ли просто пытается остановить. Я не оборачиваюсь. Не сейчас. Сейчас меня не остановит даже армия.
Захожу в здание. Мрамор, стекло, блеск — всё это великолепие, построенное на чужих костях. На моих костях. Секретарша за стойкой пытается меня остановить, вскакивает, протягивает руку:
— Простите, у вас назначена встреча?
Прохожу мимо неё, как мимо статуи. Она что-то кричит за спиной. В голосе паника. Хватает телефон. Звонит кому-то наверх. Предупреждает его, что я иду.
Отлично. Пусть знает. Пусть готовится.
Лифт поднимается слишком медленно. Двадцать восемь этажей — вечность. Я смотрю на своё отражение в зеркальных дверях. Бледное лицо, горящие глаза, растрёпанные волосы. Я выгляжу как сумасшедшая. Может, я и есть сумасшедшая. Может, Макар Вересов свёл меня с ума окончательно.
Лифт останавливается. Двери открываются. Длинный коридор, в конце — его кабинет. Угловой. С панорамными окнами. С видом на весь город, который он считает своим.
Иду быстро. Каблуки стучат по мраморному полу — как удары молота. Ещё одна секретарша вскакивает из-за стола:
— Госпожа Ростовцева, подождите, господин Вересов на встрече...
— Он меня ждёт, — говорю я. Голос звучит холодно. Смертельно холодно.
Не останавливаюсь. Двери его кабинета распахиваю с такой силой, что они ударяются о стену. Грохот разносится по помещению.
Он сидит за столом. Спокойный, как удав. Как будто он не разрушил мою жизнь час назад. Как будто он не знает, что я приду. Хотя он знал. Конечно, знал. Он всегда знает.
Поднимает глаза. Тёмные, почти чёрные. Никакого удивления. Ни капли страха. Только что-то похожее на... облегчение?
— Ты, — говорю я. Один слог. Но в нём вся моя ненависть. Весь мой гнев.
— Кира, — отвечает он. Голос низкий, спокойный. Бархатный. Как будто мы просто обсуждаем погоду. Как будто он не держит в руках осколки моей жизни.
За его спиной — панорамное окно. За ним — метель. Белая пелена. Город исчезает в снежном безумстве. Как и я. Исчезаю в безумстве, которое он создал.
— Ты сделал это, — выдыхаю я. — Ты сознательно разрушил мою сделку.
Он встаёт. Медленно. Застёгивает пиджак. Такой красивый. Такой чёртов красивый, что хочется одновременно его и ударить, и поцеловать. Господи, что со мной не так?
Макар смотрит на меня последний раз. Долго. Так долго, что секунды растягиваются в вечность. Так, будто запоминает каждую черту моего лица. Или прощается навсегда.
— Будь счастлива, Ростовцева, — говорит он тихо, и в его голосе нет сарказма. Нет злости. Нет яда. Только усталость. Бесконечная, выжигающая, смертельная усталость человека, который устал воевать.
Он разворачивается и уходит. Медленно. Не оглядываясь.
Ева семенит за ним на каблуках, её красное платье мелькает, как пятно крови. Она бросает на меня торжествующий взгляд через плечо — мол, видишь, он мой, он уходит со мной, а ты остаёшься здесь со своим безопасным выбором.
Дверь закрывается за ними с глухим щелчком.
И я стою посреди зала, в белом платье, с кольцом на пальце, которое внезапно кажется свинцовым, в окружении пятидесяти гостей, которые смотрят на меня с жалостью, с любопытством, с осуждением. Кто-то шепчется, прикрывая рот рукой. Кто-то отводит взгляд, делая вид, что не видел скандала.
Поздравляю, Кира, наконец-то ты прибыла на самую конечную станцию "Пробитое дно". Дальше только ад.
— Кира, — Глеб подходит, берёт меня за плечи осторожно, как будто боится, что я сломаюсь. — Всё в порядке. Просто... забудь о нём. Он не стоит того.
Я киваю. Механически. Как заводная кукла, у которой сломался механизм.
— Идём, присядь, — он ведёт меня обратно к столу, поддерживая под локоть.
Гости начинают шептаться громче. Волна пересудов прокатывается по залу, как цунами.
— Что это было?
— Она его знает?
— Какой скандал...
Кто-то неловко смеётся, пытаясь разрядить обстановку. Кто-то делает вид, что ничего не произошло, уткнувшись в тарелку. Кто-то откровенно злорадствует — всегда найдутся те, кому чужая боль доставляет удовольствие, да ещё и под хорошую закуску.
Я сажусь на стул, который кто-то уже поставил обратно. Руки дрожат так сильно, что я прячу их под стол, сжимаю кулаки до боли, до белых костяшек. Ногти впиваются в ладони, но я почти не чувствую.
Дарья подходит быстро, наклоняется ко мне, её лицо полно беспокойства.
— Ты держишься? — шепчет она, и в её голосе столько тревоги, что хочется расплакаться прямо здесь. — Кир, скажи что-нибудь.
— Да, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, плоским, мёртвым. — Всё нормально.
Вру. Снова вру. Всё ненормально. Всё катится в бездну.
Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно, но ничего не говорит. Что тут скажешь? Какие слова подобрать к этому цирку?
Игорь тянет её обратно к столу, и она уходит, оглядываясь на меня.
Глеб рядом. Он улыбается гостям натянуто, пытается вернуть атмосферу праздника, спасти то, что ещё можно спасти. Кто-то произносит ещё один тост — за любовь, за семью, за будущее. Слова размытые, бессмысленные. Музыка играет снова, но теперь она звучит фальшиво, как расстроенное пианино.
А я сижу и смотрю в пустоту. На стену, на свечи, на белые розы, которые вдруг кажутся похоронными.
Вечер испорчен. Безнадёжно, окончательно, бесповоротно испорчен.
Но хуже всего то, что его слова засели в мою голову, как заноза. Глубоко, остро, невыносимо.
Безопасный выбор.
Без любви.
Я пытаюсь улыбаться. Натягиваю улыбку, как маску. Отвечаю на поздравления тех, кто ещё осмеливается подойти. Целую Глеба для фотографий, и его губы кажутся холодными, чужими.
Всё правильно. Всё как надо. Всё как в инструкции к идеальной помолвке.
Но внутри меня пустота. Чёрная дыра, которая засасывает всё — радость, надежду, саму жизнь.
Потому что он прав.
Господи, он чертовски прав.
Я выбрала Глеба не потому, что люблю его. Не потому, что не могу без него дышать. Не потому, что он — моя вторая половинка.
Я выбрала его, потому что с ним безопасно. Потому что он не заставляет моё сердце колотиться так, что, кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Потому что с ним не нужно воевать, не нужно кричать до хрипоты, не нужно разбивать вдребезги всё вокруг.
Потому что с ним я не чувствую.
Совсем.
Ничего.
А Макар... Господи, с ним я чувствовала всё. Абсолютно всё. Слишком многое. Так много, что казалось — я схожу с ума. Ярость, страсть, ненависть, желание — всё сплеталось в один обжигающий клубок, который сжигает изнутри.
С ним хотелось кричать, ломать, убегать куда глаза глядят.
И я убежала.
К Глебу. К спокойствию. К предсказуемости. К жизни без бурь, без ураганов, без этого чёртового огня.
К жизни без него.
К жизни без любви.
— Ты точно в порядке? — снова спрашивает Глеб, наклоняясь ко мне. Его глаза полны беспокойства, заботы. Он хороший человек. Слишком хороший для меня. — Может, нам уйти? Ты бледная.
— Да, — отвечаю я, и это самая большая, самая циничная ложь, которую я когда-либо говорила. — Всё отлично.
Он гладит меня по спине успокаивающе, и я хочу закричать. Хочу сказать ему правду. Хочу признаться, что совершила ошибку. Что это всё — огромная, чудовищная ошибка.
Но молчу. Потому что я трусиха. Потому что боюсь.
Вечер тянется бесконечно долго. Каждая минута — пытка на медленном огне. Каждая улыбка — маска, которая становится всё тяжелее, всё удушливее, врастает в лицо.
Наконец гости начинают расходиться. Один за другим они подходят, прощаются, желают счастья тем же фальшивым голосом.
— Будьте счастливы!
— Какая чудесная пара!
— Скоро на свадьбу!
А я киваю, благодарю, обнимаю, играю свою роль до конца.
И всё время думаю об одном. Только об одном.
О том, что он ушёл. Просто взял и ушёл. Навсегда.
О том, что это конец. Настоящий, окончательный конец нашей войны.
О том, что я сделала выбор, и теперь мне придётся с ним жить. До конца своих дней.
Глеб отвозит меня домой. Мы едем в тишине по ночному городу. Фонари мелькают за окном. Он не задаёт вопросов, не пытается разговорить меня, не лезет в душу. Деликатный. Тактичный.
Идеальный.
Чужой.
— Отдыхай, — говорит он, целуя меня в лоб у порога моей квартиры. — Завтра всё будет лучше. Обещаю.
Я киваю, захожу внутрь, закрываю дверь.
Щелчок замка звучит как приговор, как контрольный выстрел.
И наконец, я позволяю себе разрушиться. Окончательно. Без остатка.
Сажусь на пол прямо в прихожей, не раздеваясь. В белом платье, которое теперь кажется саваном. С размазанным макияжем, чёрными потёками туши на щеках. Обхватываю колени руками, прижимаю их к груди.
Руки дрожат. Всё тело дрожит мелкой дрожью.
А в голове звучат его слова. Снова и снова. Как заезженная пластинка. Как проклятие.
"Безопасный выбор".
"Без любви".
"Будь счастлива, Ростовцева".
Господи, как же больно. Как же чертовски, невыносимо, убийственно больно.
Больнее, чем все наши ссоры. Больнее, чем все его удары. Больнее всего на свете.
Потому что он прав.
Потому что я это знала. Всегда знала. С самого начала.
Но продолжала себе врать. Убеждала себя, что делаю правильный выбор. Что Глеб — это то, что мне нужно. Что спокойствие лучше страсти.
А теперь сижу на полу и понимаю: я похоронила любовь собственными руками. Задушила её, закопала, забетонировала сверху.
Но она не умерла. Она жива. Жива и рвётся наружу, разрывая меня на части.
Теперь уже поздно. Слишком поздно для всего.
Кольцо на пальце. Помолвка объявлена. Гости поздравили. Выбор сделан и объявлен всему миру.
А его слова засели в голову, как занозы, которые невозможно вытащить. Они будут гнить там, отравлять и медленно меня убивать.
И я сижу на холодном полу своей идеальной квартиры и плачу. Тихо, горько, безнадёжно. Слёзы текут и текут, не останавливаясь.
Плачу о войне, которая закончилась моим поражением.
О любви, которую я похоронила собственными руками, как идиотка.
О нём. О проклятом Макаре Вересове.
О мужчине, который разрушил мою помолвку одним тостом и двумя словами.
Без любви.
И хуже всего то, что я не могу его за это ненавидеть. Потому что он сказал правду. Жестокую, безжалостную, убийственную правду.
А правда, как известно, всегда больнее лжи.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Пятница. Холодный конец января. За окном воет метель, как будто сама природа решила подчеркнуть моё настроение — злое, истеричное, готовое всё крушить на своём пути. Я сижу в своём кабинете, смотрю на экран ноутбука, где открыто письмо от турецких партнёров. Коротко, сухо, без эмоций: "Сожалеем, но вынуждены отказаться от сотрудничества. По причине разного видения стратегии".
По причине разного видения стратегии. Какая деликатная формулировка. Какая изящная ложь.
Я знаю, что это может быть только он.
Макар.
Его рука, его манера, его чёртово презрение. Он сделал это специально. Не просто сорвал сделку — он унизил меня. Опять. Растоптал. Раздавил. Как будто ему мало того, что я помолвлена с Глебом, как будто ему мало того, что я пытаюсь забыть его. Нет, этому ублюдку мало. Он должен напомнить, что он здесь. Что он всегда будет здесь, как тень, которую невозможно стряхнуть. Как занозу под кожей, которая гниёт и болит, но достать её невозможно.
Полгода работы. Полгода переговоров, планов, расчётов. Миллионы. Миллионы, которые должны были спасти моё агентство. А теперь что? Теперь — ничего. Пустота. Дыра в бюджете размером с кратер от метеорита, который неожиданно упал на мою финансовую стабильность и оставил после себя только обгорелые обломки моих надежд и мечты о спокойной жизни.
В голове всё дымится от возмущения. Мозг кипит так, что череп вот-вот треснет.
Я перечитываю письмо. Раз. Второй. Третий. Слова не меняются. Реальность не меняется. Только злость растёт, как опухоль, заполняя всё пространство внутри.
Дарья заходит в кабинет, несёт кофе. Видит моё лицо и замирает.
— Кир, что случилось?
— Турки отказались, — говорю я. Голос звучит чужим. Каким-то плоским.
— Что?! Но почему? Вы же всё согласовали!
— Макар, — выдыхаю я. — Вересов позвонил им. Сказал что-то. Теперь сделки нет.
Дарья опускает чашку на стол. Её лицо белеет.
— Этот мудак. Этот чёртов мудак. Кира, это же...
— Я знаю, — перебиваю я. — Я всё знаю.
Она хочет что-то сказать. Хочет утешить. Но что она может сказать? Что всё будет хорошо? Что я найду другой контракт? Что Макар Вересов не разрушит меня окончательно?
Всё это будет ложью.
— Дарь, мне нужно... мне нужно побыть одной.
Она кивает. Уходит тихо. Аккуратно закрывает дверь за собой, как будто я больная. Может, так оно и есть. Может, я действительно больна — одержимостью этим человеком.
Я хватаю телефон, набираю номер Глеба. Он не отвечает. Конечно. Он на встрече, он занят, он строит свою идеальную карьеру в своей идеальной компании. Он не знает, что мой мир рушится прямо сейчас. Что моё агентство, в которое я вложила всё — деньги, время, душу, — летит в пропасть благодаря одному звонку Макара Вересова.
Я бросаю телефон на стол. Он отскакивает, падает на пол с глухим стуком. Не поднимаю. Пусть лежит. Как и всё остальное в моей жизни — разбитое, раскиданное, никому не нужное.
Я встаю. Ноги ватные, голова кружится. Натягиваю пальто. Руки дрожат так сильно, что едва могу застегнуть пуговицы. Беру сумку. Иду к лифту. Коллеги смотрят на меня с опаской — видимо, на моём лице написано что-то пугающее. Хорошо. Пусть боятся. Я сейчас сама себя боюсь.
Нажимаю кнопку лифта. Жду. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и убежать куда подальше от этого кошмара. Я знаю, что сделаю. Я знаю, что это глупо. Безумно. Опасно. Но я не могу остановиться.
Еду через весь город. Метель бьёт в лобовое стекло так яростно, будто сама природа пытается остановить меня. Дворники едва успевают очищать стекло. Машина скользит на поворотах, заносит, но я не снижаю скорость. Мне всё равно. Пусть будет авария. Пусть будет больно. Пусть будет что угодно, лишь бы не это чувство — бессилие, которое разъедает меня изнутри.
Я включаю музыку на полную громкость. Какая-то агрессивная песня, под которую хочется бить и крушить. В такт музыке я вижу, как разбиваю его лицо. Как кричу ему всё, что накопилось. Как он наконец-то корчится от боли — хотя бы той, которую он причинил мне.
По радио какой-то идиот-диджей бодро вещает о погоде и пробках. Хочется врезать кулаком в приборную панель. Как они могут говорить о таких ничтожных вещах, когда мой мир разваливается на куски?
Подъезжаю к небоскрёбу на Центральной, 12. Его офис. Его территория. Его чёртово царство, где он восседает, как король, и решает, кому жить, а кому умирать в деловом мире. Паркуюсь криво, на два места. Наплевать. Выхожу, хлопаю дверью так, что машина вздрагивает.
Охранник кричит мне что-то вслед — то ли про парковку, то ли просто пытается остановить. Я не оборачиваюсь. Не сейчас. Сейчас меня не остановит даже армия.
Захожу в здание. Мрамор, стекло, блеск — всё это великолепие, построенное на чужих костях. На моих костях. Секретарша за стойкой пытается меня остановить, вскакивает, протягивает руку:
— Простите, у вас назначена встреча?
Прохожу мимо неё, как мимо статуи. Она что-то кричит за спиной. В голосе паника. Хватает телефон. Звонит кому-то наверх. Предупреждает его, что я иду.
Отлично. Пусть знает. Пусть готовится.
Лифт поднимается слишком медленно. Двадцать восемь этажей — вечность. Я смотрю на своё отражение в зеркальных дверях. Бледное лицо, горящие глаза, растрёпанные волосы. Я выгляжу как сумасшедшая. Может, я и есть сумасшедшая. Может, Макар Вересов свёл меня с ума окончательно.
Лифт останавливается. Двери открываются. Длинный коридор, в конце — его кабинет. Угловой. С панорамными окнами. С видом на весь город, который он считает своим.
Иду быстро. Каблуки стучат по мраморному полу — как удары молота. Ещё одна секретарша вскакивает из-за стола:
— Госпожа Ростовцева, подождите, господин Вересов на встрече...
— Он меня ждёт, — говорю я. Голос звучит холодно. Смертельно холодно.
Не останавливаюсь. Двери его кабинета распахиваю с такой силой, что они ударяются о стену. Грохот разносится по помещению.
Он сидит за столом. Спокойный, как удав. Как будто он не разрушил мою жизнь час назад. Как будто он не знает, что я приду. Хотя он знал. Конечно, знал. Он всегда знает.
Поднимает глаза. Тёмные, почти чёрные. Никакого удивления. Ни капли страха. Только что-то похожее на... облегчение?
— Ты, — говорю я. Один слог. Но в нём вся моя ненависть. Весь мой гнев.
— Кира, — отвечает он. Голос низкий, спокойный. Бархатный. Как будто мы просто обсуждаем погоду. Как будто он не держит в руках осколки моей жизни.
За его спиной — панорамное окно. За ним — метель. Белая пелена. Город исчезает в снежном безумстве. Как и я. Исчезаю в безумстве, которое он создал.
— Ты сделал это, — выдыхаю я. — Ты сознательно разрушил мою сделку.
Он встаёт. Медленно. Застёгивает пиджак. Такой красивый. Такой чёртов красивый, что хочется одновременно его и ударить, и поцеловать. Господи, что со мной не так?
