Когда я предала и Глеба, и себя одним словом.
Когда я поняла, что война, которую мы с Макаром вели, закончилась. И я проиграла.
Не потому что он победил.
А потому что мы оба проиграли.
Я закрываю глаза и позволяю слезам, которые сдерживала весь вечер, наконец-то пролиться.
Плачу тихо, чтобы не услышали соседи. Плачу от боли, от злости, от глупости.
Плачу, потому что только что разрушила три жизни одним решением.
Глеба — потому что он думает, что я люблю его.
Макара — потому что... хотя нет. Макару всё равно. Он сам сказал.
И свою.
Потому что теперь буду жить с этим грузом вины и сожаления до конца дней.
За окном город спит. Огни мерцают в темноте. Где-то там Макар. Может, с Евой. Может, один. Может, ему действительно всё равно.
А может, он тоже стоит у окна и смотрит в ночь, думая обо мне.
Нет.
Хватит.
Хватит себя обманывать.
Он отпустил меня. Сказал выходить замуж. Пожелал счастья.
Это конец.
Конец нашей войне.
Конец тому, что могло бы быть между нами.
Конец.
Я смотрю на кольцо на своём пальце. Оно блестит в свете ночного города — холодное, красивое, чужое.
И понимаю: я только что совершила самую большую ошибку в своей жизни.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Середина января. Мороз за окном кусает до костей, а я горю изнутри, как проклятая спичка, брошенная в лужу бензина.
Ресторан "Империя" украшен так, будто кто-то решил закосплеить помолвку века. Белые розы повсюду — на столах, на стенах, даже на проклятых салфетках. Свечи мерцают, отбрасывая золотистые блики на хрусталь. Музыка льётся мягкая, романтичная, от которой хочется либо расплакаться, либо сбежать подальше от этого идеального кошмара.
Я выбираю третий вариант — улыбаться до тех пор, пока лицо не треснет.
Стою в белом платье, которое Дарья выбирала две недели. Мерила со мной в пяти бутиках, спорила с продавщицами, заставляла поворачиваться перед зеркалами. Платье красивое, не спорю. Облегает фигуру в нужных местах, открывает плечи, струится вниз лёгкими волнами, как в каком-то чёртовом глянцевом журнале. Всё правильно. Всё идеально. Всё как в сказке про принцессу, которая нашла своего принца.
На пальце кольцо — бриллиант размером с моё разбитое сердце, которое теперь будет вечно напоминать о том, как легко обменять страсть на безопасность, а любовь — на удобство.
Нет. Всё — чертовски, безнадёжно неправильно.
— Кира, дорогая, ты просто великолепна! — щебечет чья-то тётка в лиловом платье, которое, честно говоря, ей не идёт совершенно. Она целует меня в щёку, оставляя липкий след помады.
— Спасибо, — отвечаю я механически, улыбка приклеена к лицу так крепко, что скулы начинают ныть. Ещё немного, и мышцы отвалятся к чертям собачьим.
Глеб рядом. Он в костюме, безупречном, дорогом, идеально сидящем на его спортивной фигуре. Светлые волосы уложены, улыбка открытая, добрая. Он улыбается своим друзьям, обнимает меня за талию, представляет как свою невесту с такой гордостью, будто выиграл главный приз в лотерею. Его прикосновения тёплые, заботливые, нежные. Он говорит комплименты, подливает мне шампанское, не давая бокалу опустеть, смотрит так, будто я — центр его вселенной, солнце, вокруг которого вращается его жизнь.
А я играю роль. Роль счастливой невесты, которая нашла своего принца и теперь будет жить долго и счастливо.
Господи, да когда это всё превратилось в такой жалкий, убогий спектакль? Когда я стала актрисой в пьесе, которую сама же и написала?
— Ты в порядке? — шепчет Глеб мне на ухо, его рука скользит по моей спине успокаивающе. — Ты какая-то напряжённая.
— Конечно, — отвечаю я, и даже голос не дрожит. Браво, Кира, Оскар тебе за это выступление. — Просто немного волнуюсь. Столько людей, и все смотрят.
Он целует меня в висок. Нежно. Заботливо. Так, как целуют женщин, которых любят по-настоящему.
А я чувствую себя так, будто меня медленно душат атласной лентой — такой тонкой, такой элегантной, что даже кричать неудобно, а то подумают, что я неблагодарная стерва. Красиво, изящно, но смертельно. Как в плохом романе, где героиня счастлива только потому, что не знает, как выглядит настоящая любовь.
И вот я сижу, улыбаюсь, киваю, а внутри всё сжимается, как будто моё сердце решило устроить генеральную репетицию смерти — медленно, с изыском, чтобы все вокруг аплодировали моему правильному выбору.
Браво, Кира. Браво. Ты официально стала тем, кого всегда презирала — женщиной, которая выбрала безопасность вместо огня. И теперь ты будешь гореть, но не от страсти, а от стыда.
В зале около пятидесяти человек. Друзья Глеба — банкиры, финансисты, все в костюмах с иголочки. Мои знакомые, коллеги из агентства, которые улыбаются и поздравляют, хотя в глазах некоторых я вижу удивление. Дарья сидит за столом с Игорем, смотрит на меня с беспокойством, и я знаю — она чувствует. Она всегда чувствует, когда со мной что-то не так.
Я ловлю её взгляд и киваю — мол, всё хорошо, не волнуйся, я справляюсь.
Вру. Нагло, цинично вру. Вру ей, вру Глебу, вру себе с такой лёгкостью, что впору открывать курсы актёрского мастерства.
Официанты разносят канапе. Кто-то слишком громко смеётся. Музыка играет, и мир вокруг продолжает вращаться, как ни в чём не бывало.
И тут входят они.
Макар и Ева.
Время останавливается. Или это я останавливаюсь внутри — не знаю. Сердце делает кувырок, желудок сжимается в комок. Мой взгляд цепляется за него, и весь мир сужается до этой единственной точки. Весь зал, все люди, вся эта показная радость — всё исчезает.
Есть только он.
Он в чёрном костюме. Идеально скроенном, подчёркивающем его атлетическую фигуру и широкие плечи. Рубашка чёрная, без галстука, расстёгнута на две пуговицы — именно так, как он любит. Волосы уложены небрежно, на висках проседь, которая делает его только привлекательнее, проклятье. Лицо спокойное, непроницаемое, как гранитная маска. Но глаза... Господи, его глаза.
Они находят меня через весь зал. Смотрят так, будто вбивают гвозди прямо в мою грудную клетку, один за другим.
Ева рядом с ним. В красном платье, облегающем, вызывающем, разрезом почти до бедра. Волосы распущены золотой волной, макияж безупречен — стрелки, помада, всё на своих местах. Она держит его под руку, как трофей, улыбается светской улыбкой, но я вижу — она торжествует. В её глазах победа. Она пришла сюда не поздравить. Она пришла показать.
Они подходят к нам.
Каждый их шаг отдаётся в моей голове как удар молота по наковальне. Бум. Бум. Бум.
Я стою, улыбаюсь, сжимаю бокал так сильно, что удивляюсь, почему он ещё не лопнул.
— Кира, дорогая! — Ева обнимает меня, и я чувствую холод её рук сквозь тонкую ткань платья. Ледяные пальцы, как у трупа. — Поздравляю! Ты нашла своё счастье. Я так за тебя рада!
Её голос сладкий, как отравленный мёд. Каждое слово липкое, фальшивое, тошнотворное. Я отстраняюсь, стараясь не показывать, как меня буквально выворачивает наизнанку от этого притворства.
— Спасибо, Ева, — отвечаю я ровно, натягивая улыбку. — Очень мило с твоей стороны, что пришла.
Макар протягивает руку Глебу. Большая, сильная ладонь, которую я помню слишком хорошо.
— Поздравляю, — говорит он, его голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Берегите друг друга.
Глеб пожимает его руку, улыбается вежливо, по-джентльменски.
— Спасибо, что пришли. Рады видеть.
Макар поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. На секунду, на вечность — я не знаю. Время снова делает сальто.
В его глазах буря. Ярость, боль, что-то ещё, чего я не могу разобрать, не хочу разбирать. Но лицо — маска. Спокойная, холодная, безупречная, вырезанная из камня.
— Поздравляю, Кира, — произносит он, и каждое слово режет, как осколок стекла, впивающийся в кожу.
Я киваю, не в силах произнести ни слова. Горло сжато, как будто кто-то обмотал его колючей проволокой.
Они проходят к своему столу — третий от нас, идеальное расстояние, чтобы видеть и быть видимыми — и я, наконец, могу выдохнуть.
— Ты знала, что они придут? — тихо спрашивает Глеб, наклоняясь ко мне.
— Нет, — отвечаю я, и это правда. Чистая, не приукрашенная правда.
Я понятия не имела. Но должна была догадаться. Должна была знать, что он не упустит шанс посмотреть на это. На мою помолвку. На моё предательство.
Вру себе, что это не имеет значения. Что его присутствие здесь ничего не меняет. Что я справлюсь.
Но мои руки дрожат, когда я поднимаю бокал. Шампанское плещется, почти выливается через край.
Вечер движется дальше. Тосты один за другим, смех, музыка. Всё как полагается на приличной помолвке приличных людей. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю на поздравления, обнимаю подруг, благодарю за подарки.
Но всё моё внимание — там, за тремя столами от нас.
Я чувствую его взгляд на себе. Каждую секунду. Каждый проклятый миг. Он не смотрит на меня открыто — нет, он слишком умён для этого, слишком расчётлив. Но я знаю. Я чувствую своей кожей, нервами, каждой клеточкой. Знаю, что он следит за каждым моим движением, за каждым жестом, за каждой улыбкой.
Ева шепчет ему что-то на ухо, смеётся, касается его руки, его плеча. Играет роль счастливой спутницы. Он отвечает ей, кивает, но взгляд его пуст. Как будто он здесь, но не здесь одновременно. Как будто его тело сидит за столом, а душа где-то далеко.
Или слишком близко.
Глеб произносит тост. Красивый, искренний, полный любви и надежды. Говорит о том, как он счастлив, что я согласилась стать его женой. Как долго он ждал этого момента. Как он будет беречь меня всю жизнь, защищать, любить.
Зал аплодирует. Все улыбаются, кто-то вытирает слёзы умиления. Я улыбаюсь, целую его в щёку, обнимаю.
А внутри меня всё рушится. Медленно, болезненно, как здание, которое взрывают изнутри у самого основания.
— За молодых! — кричит кто-то громко, поднимая бокал, и все подхватывают.
— За любовь!
— За счастье!
Бокалы звенят, шампанское течёт рекой.
И тут встаёт Макар.
Мир снова замирает. Или это моё сердце останавливается — не разберу.
Он поднимает свой бокал, и в зале воцаряется тишина. Все смотрят на него — влиятельного бизнесмена, человека, чьё мнение что-то значит в этом городе. Макара Вересова, перед которым многие здесь пресмыкаются.
— За молодых, — произносит он, и его голос разносится по залу чётко, ясно, как удар колокола.
Я смотрю на него, не в силах оторвать взгляд. Как загипнотизированная.
— За Киру, — продолжает он, и каждое слово падает на меня, как камень. Тяжёлый, острый, разбивающий. — Которая всегда знала, чего хочет.
Пауза. Короткая, но такая тяжёлая, что воздух густеет.
— За Глеба, который сумел дать ей это.
Его взгляд скользит по мне, холодный, оценивающий, безжалостный.
— За счастье... — он делает паузу, и я чувствую, как воздух сгущается ещё больше, давит на грудь, — которое так редко достаётся тем, кто его ищет. И так часто приходит к тем, кто готов на компромиссы.
Глеб рядом со мной напрягается. Я чувствую, как его рука на моей талии сжимается чуть сильнее. Он понял. Все поняли.
Гости переглядываются. Кто-то хмурится, пытаясь разобрать подтекст. Кто-то улыбается неловко, не зная, как реагировать. Все чувствуют, что что-то не так, но никто не осмеливается сказать вслух.
Я слышу. Господи, я слышу каждое его проклятое слово, каждую интонацию, каждую паузу.
Каждая фраза — завуалированное оскорбление. Каждое слово — пощёчина, размазанная по лицу.
Компромиссы.
Будто я выбрала лёгкий путь. Будто я сдалась. Будто я предала саму себя.
— За любовь, — продолжает Макар, и в его голосе появляется что-то острое, режущее, как лезвие бритвы. — Которая побеждает. Или капитулирует. — Он усмехается, и эта усмешка пронзает меня насквозь, оставляя дыру в груди. — Кто знает.
Он смотрит прямо на меня. Только на меня. Игнорируя весь зал, всех гостей, даже Еву рядом.
— За безопасный выбор, Кира, — произносит он тихо, но так, что я слышу каждое слово, каждую букву. — Поздравляю.
Он выпивает залпом, запрокидывая голову. Ставит бокал на стол так резко, что тот трескается. Звук разбитого стекла эхом разносится по залу, громкий в наступившей тишине.
Что-то внутри меня тоже трескается. Тонкая, последняя нить, которая ещё держала меня вместе.
Ева тянет его за руку, её лицо перекошено от злости.
— Макар, идём, — шипит она, её голос наполнен раздражением и чем-то ещё. Страхом? — Немедленно.
Но он не двигается. Стоит, смотрит на меня. Ждёт.
А я больше не могу. Не могу сидеть, улыбаться, делать вид, что всё нормально.
Вскакиваю из-за стола так резко, что стул опрокидывается назад с грохотом, падает на пол.
— Как ты смеешь?! — мой голос срывается на крик, разрезая тишину.
Зал замирает. Все смотрят на меня. На него. На нас двоих, как на театральное представление.
Глеб хватает меня за руку, пытается удержать.
— Кира, успокойся... — его голос мягкий, успокаивающий, но я не слушаю.
Но я не слышу. Не могу слышать ничего, кроме звона в ушах. Вся ярость, вся боль, всё то, что я копила месяцами, старательно пряча за улыбками и вежливостью, вырывается наружу, как лава из вулкана.
— Ты приходишь сюда, — я делаю шаг к нему, голос дрожит от ярости, руки сжаты в кулаки, — на мою помолвку, и смеешь...
— Смею что? — Макар поворачивается ко мне полностью, и в его глазах вспыхивает огонь. Наконец-то. Наконец-то он сбрасывает маску. — Поздравить тебя? Пожелать счастья? Разве это не принято на таких мероприятиях?
— Ты издеваешься! — кричу я, и мне плевать на гостей, на их шёпот, на светские приличия, на всё. — Ты прекрасно знаешь, что ты...
— Кира, пожалуйста, — Глеб пытается увести меня, взять за руку, его голос мягкий, умоляющий. — Не надо. Не здесь.
Но Макар делает шаг ближе. Ближе ко мне, игнорируя Еву, которая шипит что-то ему в спину.
— Что, Ростовцева? — его голос низкий, опасный, как рычание зверя. — Правда режет глаза? Слишком больно слышать то, что ты сама прекрасно знаешь?
— Какая правда?! — я почти задыхаюсь от злости, от боли, от всего этого кошмара. — Что ты прав? Что я выбрала не то? Что я должна была выбрать тебя?!
— А разве нет? — он смотрит на меня так, будто видит насквозь, видит все мои страхи, всю ложь, всё притворство. — Ты выбрала безопасность. Комфорт. Человека, который не заставит тебя чувствовать. Который не заставит тебя гореть и задыхаться.
— Заткнись, — шепчу я, и слёзы жгут глаза, угрожая пролиться. — Заткнись немедленно.
— Я поздравляю тебя, — продолжает он безжалостно, не останавливаясь. — С тем, что ты получила именно то, чего хотела. Спокойную жизнь. Без войн. Без боли. Без этого чёртового огня, который сжигал нас обоих.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Без любви.
Последние два слова он произносит так тихо, что их слышу только я. Только для меня.
И они убивают меня. Прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у пятидесяти человек.
Когда я поняла, что война, которую мы с Макаром вели, закончилась. И я проиграла.
Не потому что он победил.
А потому что мы оба проиграли.
Я закрываю глаза и позволяю слезам, которые сдерживала весь вечер, наконец-то пролиться.
Плачу тихо, чтобы не услышали соседи. Плачу от боли, от злости, от глупости.
Плачу, потому что только что разрушила три жизни одним решением.
Глеба — потому что он думает, что я люблю его.
Макара — потому что... хотя нет. Макару всё равно. Он сам сказал.
И свою.
Потому что теперь буду жить с этим грузом вины и сожаления до конца дней.
За окном город спит. Огни мерцают в темноте. Где-то там Макар. Может, с Евой. Может, один. Может, ему действительно всё равно.
А может, он тоже стоит у окна и смотрит в ночь, думая обо мне.
Нет.
Хватит.
Хватит себя обманывать.
Он отпустил меня. Сказал выходить замуж. Пожелал счастья.
Это конец.
Конец нашей войне.
Конец тому, что могло бы быть между нами.
Конец.
Я смотрю на кольцо на своём пальце. Оно блестит в свете ночного города — холодное, красивое, чужое.
И понимаю: я только что совершила самую большую ошибку в своей жизни.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Середина января. Мороз за окном кусает до костей, а я горю изнутри, как проклятая спичка, брошенная в лужу бензина.
Ресторан "Империя" украшен так, будто кто-то решил закосплеить помолвку века. Белые розы повсюду — на столах, на стенах, даже на проклятых салфетках. Свечи мерцают, отбрасывая золотистые блики на хрусталь. Музыка льётся мягкая, романтичная, от которой хочется либо расплакаться, либо сбежать подальше от этого идеального кошмара.
Я выбираю третий вариант — улыбаться до тех пор, пока лицо не треснет.
Стою в белом платье, которое Дарья выбирала две недели. Мерила со мной в пяти бутиках, спорила с продавщицами, заставляла поворачиваться перед зеркалами. Платье красивое, не спорю. Облегает фигуру в нужных местах, открывает плечи, струится вниз лёгкими волнами, как в каком-то чёртовом глянцевом журнале. Всё правильно. Всё идеально. Всё как в сказке про принцессу, которая нашла своего принца.
На пальце кольцо — бриллиант размером с моё разбитое сердце, которое теперь будет вечно напоминать о том, как легко обменять страсть на безопасность, а любовь — на удобство.
Нет. Всё — чертовски, безнадёжно неправильно.
— Кира, дорогая, ты просто великолепна! — щебечет чья-то тётка в лиловом платье, которое, честно говоря, ей не идёт совершенно. Она целует меня в щёку, оставляя липкий след помады.
— Спасибо, — отвечаю я механически, улыбка приклеена к лицу так крепко, что скулы начинают ныть. Ещё немного, и мышцы отвалятся к чертям собачьим.
Глеб рядом. Он в костюме, безупречном, дорогом, идеально сидящем на его спортивной фигуре. Светлые волосы уложены, улыбка открытая, добрая. Он улыбается своим друзьям, обнимает меня за талию, представляет как свою невесту с такой гордостью, будто выиграл главный приз в лотерею. Его прикосновения тёплые, заботливые, нежные. Он говорит комплименты, подливает мне шампанское, не давая бокалу опустеть, смотрит так, будто я — центр его вселенной, солнце, вокруг которого вращается его жизнь.
А я играю роль. Роль счастливой невесты, которая нашла своего принца и теперь будет жить долго и счастливо.
Господи, да когда это всё превратилось в такой жалкий, убогий спектакль? Когда я стала актрисой в пьесе, которую сама же и написала?
— Ты в порядке? — шепчет Глеб мне на ухо, его рука скользит по моей спине успокаивающе. — Ты какая-то напряжённая.
— Конечно, — отвечаю я, и даже голос не дрожит. Браво, Кира, Оскар тебе за это выступление. — Просто немного волнуюсь. Столько людей, и все смотрят.
Он целует меня в висок. Нежно. Заботливо. Так, как целуют женщин, которых любят по-настоящему.
А я чувствую себя так, будто меня медленно душат атласной лентой — такой тонкой, такой элегантной, что даже кричать неудобно, а то подумают, что я неблагодарная стерва. Красиво, изящно, но смертельно. Как в плохом романе, где героиня счастлива только потому, что не знает, как выглядит настоящая любовь.
И вот я сижу, улыбаюсь, киваю, а внутри всё сжимается, как будто моё сердце решило устроить генеральную репетицию смерти — медленно, с изыском, чтобы все вокруг аплодировали моему правильному выбору.
Браво, Кира. Браво. Ты официально стала тем, кого всегда презирала — женщиной, которая выбрала безопасность вместо огня. И теперь ты будешь гореть, но не от страсти, а от стыда.
В зале около пятидесяти человек. Друзья Глеба — банкиры, финансисты, все в костюмах с иголочки. Мои знакомые, коллеги из агентства, которые улыбаются и поздравляют, хотя в глазах некоторых я вижу удивление. Дарья сидит за столом с Игорем, смотрит на меня с беспокойством, и я знаю — она чувствует. Она всегда чувствует, когда со мной что-то не так.
Я ловлю её взгляд и киваю — мол, всё хорошо, не волнуйся, я справляюсь.
Вру. Нагло, цинично вру. Вру ей, вру Глебу, вру себе с такой лёгкостью, что впору открывать курсы актёрского мастерства.
Официанты разносят канапе. Кто-то слишком громко смеётся. Музыка играет, и мир вокруг продолжает вращаться, как ни в чём не бывало.
И тут входят они.
Макар и Ева.
Время останавливается. Или это я останавливаюсь внутри — не знаю. Сердце делает кувырок, желудок сжимается в комок. Мой взгляд цепляется за него, и весь мир сужается до этой единственной точки. Весь зал, все люди, вся эта показная радость — всё исчезает.
Есть только он.
Он в чёрном костюме. Идеально скроенном, подчёркивающем его атлетическую фигуру и широкие плечи. Рубашка чёрная, без галстука, расстёгнута на две пуговицы — именно так, как он любит. Волосы уложены небрежно, на висках проседь, которая делает его только привлекательнее, проклятье. Лицо спокойное, непроницаемое, как гранитная маска. Но глаза... Господи, его глаза.
Они находят меня через весь зал. Смотрят так, будто вбивают гвозди прямо в мою грудную клетку, один за другим.
Ева рядом с ним. В красном платье, облегающем, вызывающем, разрезом почти до бедра. Волосы распущены золотой волной, макияж безупречен — стрелки, помада, всё на своих местах. Она держит его под руку, как трофей, улыбается светской улыбкой, но я вижу — она торжествует. В её глазах победа. Она пришла сюда не поздравить. Она пришла показать.
Они подходят к нам.
Каждый их шаг отдаётся в моей голове как удар молота по наковальне. Бум. Бум. Бум.
Я стою, улыбаюсь, сжимаю бокал так сильно, что удивляюсь, почему он ещё не лопнул.
— Кира, дорогая! — Ева обнимает меня, и я чувствую холод её рук сквозь тонкую ткань платья. Ледяные пальцы, как у трупа. — Поздравляю! Ты нашла своё счастье. Я так за тебя рада!
Её голос сладкий, как отравленный мёд. Каждое слово липкое, фальшивое, тошнотворное. Я отстраняюсь, стараясь не показывать, как меня буквально выворачивает наизнанку от этого притворства.
— Спасибо, Ева, — отвечаю я ровно, натягивая улыбку. — Очень мило с твоей стороны, что пришла.
Макар протягивает руку Глебу. Большая, сильная ладонь, которую я помню слишком хорошо.
— Поздравляю, — говорит он, его голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Берегите друг друга.
Глеб пожимает его руку, улыбается вежливо, по-джентльменски.
— Спасибо, что пришли. Рады видеть.
Макар поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. На секунду, на вечность — я не знаю. Время снова делает сальто.
В его глазах буря. Ярость, боль, что-то ещё, чего я не могу разобрать, не хочу разбирать. Но лицо — маска. Спокойная, холодная, безупречная, вырезанная из камня.
— Поздравляю, Кира, — произносит он, и каждое слово режет, как осколок стекла, впивающийся в кожу.
Я киваю, не в силах произнести ни слова. Горло сжато, как будто кто-то обмотал его колючей проволокой.
Они проходят к своему столу — третий от нас, идеальное расстояние, чтобы видеть и быть видимыми — и я, наконец, могу выдохнуть.
— Ты знала, что они придут? — тихо спрашивает Глеб, наклоняясь ко мне.
— Нет, — отвечаю я, и это правда. Чистая, не приукрашенная правда.
Я понятия не имела. Но должна была догадаться. Должна была знать, что он не упустит шанс посмотреть на это. На мою помолвку. На моё предательство.
Вру себе, что это не имеет значения. Что его присутствие здесь ничего не меняет. Что я справлюсь.
Но мои руки дрожат, когда я поднимаю бокал. Шампанское плещется, почти выливается через край.
Вечер движется дальше. Тосты один за другим, смех, музыка. Всё как полагается на приличной помолвке приличных людей. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю на поздравления, обнимаю подруг, благодарю за подарки.
Но всё моё внимание — там, за тремя столами от нас.
Я чувствую его взгляд на себе. Каждую секунду. Каждый проклятый миг. Он не смотрит на меня открыто — нет, он слишком умён для этого, слишком расчётлив. Но я знаю. Я чувствую своей кожей, нервами, каждой клеточкой. Знаю, что он следит за каждым моим движением, за каждым жестом, за каждой улыбкой.
Ева шепчет ему что-то на ухо, смеётся, касается его руки, его плеча. Играет роль счастливой спутницы. Он отвечает ей, кивает, но взгляд его пуст. Как будто он здесь, но не здесь одновременно. Как будто его тело сидит за столом, а душа где-то далеко.
Или слишком близко.
Глеб произносит тост. Красивый, искренний, полный любви и надежды. Говорит о том, как он счастлив, что я согласилась стать его женой. Как долго он ждал этого момента. Как он будет беречь меня всю жизнь, защищать, любить.
Зал аплодирует. Все улыбаются, кто-то вытирает слёзы умиления. Я улыбаюсь, целую его в щёку, обнимаю.
А внутри меня всё рушится. Медленно, болезненно, как здание, которое взрывают изнутри у самого основания.
— За молодых! — кричит кто-то громко, поднимая бокал, и все подхватывают.
— За любовь!
— За счастье!
Бокалы звенят, шампанское течёт рекой.
И тут встаёт Макар.
Мир снова замирает. Или это моё сердце останавливается — не разберу.
Он поднимает свой бокал, и в зале воцаряется тишина. Все смотрят на него — влиятельного бизнесмена, человека, чьё мнение что-то значит в этом городе. Макара Вересова, перед которым многие здесь пресмыкаются.
— За молодых, — произносит он, и его голос разносится по залу чётко, ясно, как удар колокола.
Я смотрю на него, не в силах оторвать взгляд. Как загипнотизированная.
— За Киру, — продолжает он, и каждое слово падает на меня, как камень. Тяжёлый, острый, разбивающий. — Которая всегда знала, чего хочет.
Пауза. Короткая, но такая тяжёлая, что воздух густеет.
— За Глеба, который сумел дать ей это.
Его взгляд скользит по мне, холодный, оценивающий, безжалостный.
— За счастье... — он делает паузу, и я чувствую, как воздух сгущается ещё больше, давит на грудь, — которое так редко достаётся тем, кто его ищет. И так часто приходит к тем, кто готов на компромиссы.
Глеб рядом со мной напрягается. Я чувствую, как его рука на моей талии сжимается чуть сильнее. Он понял. Все поняли.
Гости переглядываются. Кто-то хмурится, пытаясь разобрать подтекст. Кто-то улыбается неловко, не зная, как реагировать. Все чувствуют, что что-то не так, но никто не осмеливается сказать вслух.
Я слышу. Господи, я слышу каждое его проклятое слово, каждую интонацию, каждую паузу.
Каждая фраза — завуалированное оскорбление. Каждое слово — пощёчина, размазанная по лицу.
Компромиссы.
Будто я выбрала лёгкий путь. Будто я сдалась. Будто я предала саму себя.
— За любовь, — продолжает Макар, и в его голосе появляется что-то острое, режущее, как лезвие бритвы. — Которая побеждает. Или капитулирует. — Он усмехается, и эта усмешка пронзает меня насквозь, оставляя дыру в груди. — Кто знает.
Он смотрит прямо на меня. Только на меня. Игнорируя весь зал, всех гостей, даже Еву рядом.
— За безопасный выбор, Кира, — произносит он тихо, но так, что я слышу каждое слово, каждую букву. — Поздравляю.
Он выпивает залпом, запрокидывая голову. Ставит бокал на стол так резко, что тот трескается. Звук разбитого стекла эхом разносится по залу, громкий в наступившей тишине.
Что-то внутри меня тоже трескается. Тонкая, последняя нить, которая ещё держала меня вместе.
Ева тянет его за руку, её лицо перекошено от злости.
— Макар, идём, — шипит она, её голос наполнен раздражением и чем-то ещё. Страхом? — Немедленно.
Но он не двигается. Стоит, смотрит на меня. Ждёт.
А я больше не могу. Не могу сидеть, улыбаться, делать вид, что всё нормально.
Вскакиваю из-за стола так резко, что стул опрокидывается назад с грохотом, падает на пол.
— Как ты смеешь?! — мой голос срывается на крик, разрезая тишину.
Зал замирает. Все смотрят на меня. На него. На нас двоих, как на театральное представление.
Глеб хватает меня за руку, пытается удержать.
— Кира, успокойся... — его голос мягкий, успокаивающий, но я не слушаю.
Но я не слышу. Не могу слышать ничего, кроме звона в ушах. Вся ярость, вся боль, всё то, что я копила месяцами, старательно пряча за улыбками и вежливостью, вырывается наружу, как лава из вулкана.
— Ты приходишь сюда, — я делаю шаг к нему, голос дрожит от ярости, руки сжаты в кулаки, — на мою помолвку, и смеешь...
— Смею что? — Макар поворачивается ко мне полностью, и в его глазах вспыхивает огонь. Наконец-то. Наконец-то он сбрасывает маску. — Поздравить тебя? Пожелать счастья? Разве это не принято на таких мероприятиях?
— Ты издеваешься! — кричу я, и мне плевать на гостей, на их шёпот, на светские приличия, на всё. — Ты прекрасно знаешь, что ты...
— Кира, пожалуйста, — Глеб пытается увести меня, взять за руку, его голос мягкий, умоляющий. — Не надо. Не здесь.
Но Макар делает шаг ближе. Ближе ко мне, игнорируя Еву, которая шипит что-то ему в спину.
— Что, Ростовцева? — его голос низкий, опасный, как рычание зверя. — Правда режет глаза? Слишком больно слышать то, что ты сама прекрасно знаешь?
— Какая правда?! — я почти задыхаюсь от злости, от боли, от всего этого кошмара. — Что ты прав? Что я выбрала не то? Что я должна была выбрать тебя?!
— А разве нет? — он смотрит на меня так, будто видит насквозь, видит все мои страхи, всю ложь, всё притворство. — Ты выбрала безопасность. Комфорт. Человека, который не заставит тебя чувствовать. Который не заставит тебя гореть и задыхаться.
— Заткнись, — шепчу я, и слёзы жгут глаза, угрожая пролиться. — Заткнись немедленно.
— Я поздравляю тебя, — продолжает он безжалостно, не останавливаясь. — С тем, что ты получила именно то, чего хотела. Спокойную жизнь. Без войн. Без боли. Без этого чёртового огня, который сжигал нас обоих.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Без любви.
Последние два слова он произносит так тихо, что их слышу только я. Только для меня.
И они убивают меня. Прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у пятидесяти человек.
