Он сказал это вслух.
После всех наших войн. После всей ненависти. После всего.
И что я должна с этим делать?
Скрип лестницы. Я открываю глаза. Макар спускается. Медленно. Осторожно. Как будто боится меня разбудить.
Я не двигаюсь. Притворяюсь спящей.
Он останавливается у камина. Добавляет полено. Огонь вспыхивает ярче. Я вижу его через прищуренные глаза. Он в одной рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц. Волосы растрёпаны. Выглядит... человечно. Не как тот холодный бизнесмен, которого я знаю.
Он поворачивается. Смотрит на меня. Думает, что я сплю.
Подходит ближе. Садится на край дивана. Осторожно. Тихо.
И просто сидит. Смотрит на огонь.
Я чувствую рядом тепло его тела. Слышу его дыхание. Медленное. Тяжёлое.
— Прости, — шепчет он. — За всё.
Моё сердце пропускает удар.
— Я не умею любить, — продолжает он тихо. — Не умею быть мягким. Не умею говорить правильные слова. Умею только разрушать. И ранить. И воевать.
Я открываю глаза. Смотрю на его спину.
— Но с тобой... — он замолкает. — С тобой я хочу научиться.
Я сажусь. Он вздрагивает. Оборачивается.
— Ты не спишь, — констатирует он.
— Нет.
Мы смотрим друг на друга. Огонь отбрасывает тени на его лицо. Делает его моложе. Уязвимее.
— Ты, правда, хочешь научиться? — спрашиваю я.
— Да.
— Тогда начни с того, чтобы не врать.
Он кивает.
— Хорошо. Спрашивай.
Я набираю воздух в лёгкие.
— Почему ты меня ненавидел? С самого начала. На той первой встрече. Почему?
Он смотрит на огонь в камине.
— Потому что ты напомнила мне того, кем я был раньше, — говорит он медленно. — Голодным. Амбициозным. Готовым бороться. Ты пришла в мой офис и не испугалась. Смотрела мне в глаза. Спорила. И я увидел в тебе себя. И возненавидел. Потому что боялся, что ты заберёшь то, что я построил.
— Я не хотела ничего забирать.
— Знаю. Теперь знаю. Но тогда... тогда я был параноиком. После Евы. После Дениса. После всех, кто предал меня. Я не верил никому. Особенно тем, кто был похож на меня.
Его голос звучит устало. Честно.
— А потом? — спрашиваю я. — Когда началась война. Почему ты не остановился?
Он поворачивается ко мне.
— Потому что война была проще, — говорит он спокойно. — Проще, чем признать, что я хочу тебя. Проще, чем рискнуть. Проще, чем показать слабость.
Моё сердце колотится.
— И сейчас?
— Сейчас я устал, — выдыхает он. — Устал воевать. Устал притворяться. Устал лгать себе.
В голове всё дымится, как будто кто-то поджёг дымовую завесу. Он говорит правду. Я вижу это в его глазах. Слышу в его голосе.
— Я тоже устала, — шепчу я.
Он смотрит на меня. В его взгляде вопрос.
— От чего?
— От того же. От войны. От ненависти. От себя.
Тишина. Только треск огня. Только наше дыхание.
— Тогда давай остановимся, — говорит он тихо.
— Как?
— Не знаю. Но давай попробуем.
Я смотрю на него. На этого мужчину, который был моим врагом. Который разрушал мою жизнь. Который ранил меня снова и снова.
И вижу в нём то, что вижу в себе. Усталость. Боль. Желание мира.
— Хорошо, — говорю я. — Попробуем.
Он выдыхает. Как будто сбрасывает груз.
Мы сидим рядом. Молча. Просто сидим. Огонь горит. Снег за окном не прекращается.
— У тебя есть шрам на запястье, — говорит он вдруг.
Я смотрю на своё левое запястье. Тонкий белый шрам.
— Упала с велосипеда в десять лет, — объясняю я. — Асфальт был неровный.
Он берёт мою руку. Осторожно. Как будто боится, что я её вырву. Проводит большим пальцем по шраму.
— Больно было?
— Очень.
Он кивает. Не отпускает мою руку.
— У меня тоже есть, — говорит он. — Шрамы.
— Я знаю. На брови.
— Не только. — Он закатывает рукав рубашки. На предплечье длинный шрам. — Нож. Мне было шестнадцать. Уличная драка.
Я провожу пальцами по шраму. Он вздрагивает.
— Больно было? — повторяю я его вопрос.
— Не помню. Было слишком много адреналина.
Мы снова молчим. Но это другое молчание. Не враждебное. Не тяжёлое. Просто... тихое.
— Я боюсь, — говорю я вдруг.
— Чего?
— Того, что если мы перестанем воевать, я не узнаю нас. Не узнаю тебя. Не узнаю себя.
Он поворачивается ко мне.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что без войны между нами не останется ничего.
— Тогда давай узнаем.
Он смотрит на меня долго. Очень долго.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Давай.
Время за полночь. Может, час ночи. Мы всё ещё сидим на диване. Огонь почти погас. Холодно.
— Замёрзла? — спрашивает он.
— Немного.
Он встаёт. Идёт к камину. Добавляет ещё дров. Огонь разгорается снова. Возвращается. Садится ближе, чем раньше.
— Лучше?
— Да.
Мы сидим плечом к плечу. Тепло от него проникает сквозь мою одежду. Я закрываю глаза.
— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я. — Что-то, чего я не знаю.
Он думает.
— Я храню твою фотографию, — говорит он. — С того городского форума. Год назад. Ты выступала с презентацией. Была в сером костюме. Волосы собраны. Говорила уверенно, но я видел, что нервничаешь. Грызла ручку перед выходом.
Я открываю глаза. Смотрю на него.
— Ты был там?
— Да. В зале. Ты меня не заметила. Но я заметил тебя. И с тех пор не мог забыть.
Мой мозг задыхается.
— Год назад? Но мы встретились только в августе.
— Я знаю. Я откладывал встречу. Боялся. Понимал, что ты опасна для меня.
— Почему опасна?
Он поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.
— Потому что заставляешь меня чувствовать. А я не хотел чувствовать. После Евы. После всего. Я решил, что чувства — это слабость. Что любовь — это ловушка.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что ловушка — это жить без чувств.
Его рука поднимается к моему лицу. Убирает прядь волос за ухо. Медленно. Нежно.
— Кира, — шепчет он.
— Не надо, — шепчу я в ответ. — Не сейчас. Я не готова.
Он кивает. Опускает руку.
— Хорошо. Я подожду.
— Долго?
— Сколько нужно.
Проходит ещё час. Или два. Время размывается. Мы разговариваем. О детстве. О страхах. О мечтах, которые забыли.
Он рассказывает про мать. Как она умерла, когда ему было шестнадцать. Как отец пил и бил её. Как он поклялся себе, что никогда не будет таким же.
Я рассказываю про отца. Как он ушёл, когда мне было двенадцать. Как мама умерла от рака. Как я осталась одна и решила, что никому не позволю снова меня бросить.
— Вот почему ты такая упрямая, — говорит он с лёгкой улыбкой.
— Вот почему ты такой любишь всё контролировать, — отвечаю я.
Он смеётся. Тихо. Коротко.
— Мы оба сломанные, — говорит он.
— Да. Но может, сломанные люди подходят друг другу.
Он смотрит на меня.
— Может быть.
Небо за окном начинает светлеть. Рассвет близко. Мы всё ещё на диване. Я сижу, голова на его плече. Он обнимает меня одной рукой. Осторожно. Как будто боится, что я исчезну.
— Спасибо, — шепчу я.
— За что?
— За честность. За то, что остался. За то, что не убежал.
— Куда я убегу? — в его голосе слышится усмешка. — Нас заперли.
Я улыбаюсь.
— Мне нужно поблагодарить Дарью.
— Мне нужно убить Артёма.
Мы смеёмся. Вместе. Впервые.
И в этот момент начинается гроза. Редкая зимняя гроза. Гром гремит так, что дом сотрясается. Молния вспыхивает за окном, освещая комнату ярким белым светом.
Я вздрагиваю. Сжимаюсь. Ненавижу грозы с детства. С того самого дня, когда отец ушёл. Была гроза. Он ушёл под гром и молнии.
Макар чувствует, как я напрягаюсь.
— Эй, — говорит он тихо. — Всё хорошо.
— Я боюсь гроз, — признаюсь я.
Он не говорит ничего. Просто обнимает крепче. Прижимает к себе. Одна рука на моей спине. Другая гладит волосы.
Снова гром. Я вздрагиваю.
Макар сидит рядом. Молча. Просто рядом. Не напрягается, не говорит, не пытается заполнить тишину пустыми словами или ложными обещаниями — как будто его присутствие само по себе ответ на все вопросы, которые я боялась задать. Просто сидит. И этого достаточно, чтобы сердце перестало биться так безумно, словно наконец-то нашло свой ритм в этом хаосе, который мы называем жизнью.
Его спокойствие заражает — или это просто моё воображение, которое отчаянно пытается убедить меня, что всё будет хорошо, несмотря на все доказательства обратного.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не за что, — отвечает он тихо.
Почти мир. Первый за всё время.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Новый год прошёл. Январь выдался холодным — настолько, что даже городские голуби прячутся по подъездам, а я хожу на работу, закутавшись в шарф по самые глаза. Но холод снаружи — ничто по сравнению с тем ледяным комом, который засел у меня в груди после той ночи на даче.
После той ночи с Макаром.
Господи, как же больно думать об этом. Мы говорили до утра. Признавались друг другу в страхах, в том, что война между нами — это способ не признавать правду. Я думала, что всё изменится. Думала, что мы наконец-то остановим эту бойню и попробуем быть... чем? Парой? Любовниками? Людьми, которые могут просто существовать рядом, не раня друг друга?
Но утром всё рухнуло.
Дарья позвонила мне, когда мы с Макаром сидели на кухне, пили кофе и молчали — не потому что нечего сказать, а потому что слов было слишком много, и все они застревали в горле.
— Кир, привет! — её голос был слишком бодрым для восьми утра. — Ну как вы там? Помирились?
Я посмотрела на Макара. Он смотрел в окно, его профиль был каменным.
— Дарья, ты специально нас заперла тут? — спросила я тихо.
— Ну... — она замялась. — Артём тоже участвовал. Мы хотели помочь!
— Помочь? — я почувствовала, как начинаю закипать. — Ты думаешь, что запереть двух взрослых людей в доме — это помощь?
— Кира, ну успокойся...
— Не говори мне успокоиться! — я повысила голос. Макар резко обернулся. — Ты понятия не имеешь, что ты наделала!
Я швырнула телефон на стол. Макар молча встал и вышел из кухни.
Через полчаса мы ехали в город в разных машинах.
С тех пор прошёл уже месяц. Целый месяц, в течение которого я не получила от него ни одного сообщения. Ни звонка. Ничего.
А я... Господи, а я каждый вечер смотрела на телефон и ждала. Как последняя дура. Как девчонка-подросток, которая влюбилась в плохого парня и теперь не может понять, почему он не пишет.
Потому что он Макар Вересов, вот почему. Потому что он привык брать, а не давать. Потому что я для него — всего лишь ещё одна женщина в длинном списке тех, кого он использовал и выбросил.
Нет. Стоп. Я злюсь на него, чтобы не злиться на себя. Потому что я сама виновата. Я сама позволила себе поверить, что между нами может быть что-то большее, чем война.
— Кира, ты меня слышишь?
Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Глеб сидит напротив меня за столиком в кафе, смотрит на меня с лёгкой улыбкой, и в его голубых глазах читается терпение святого.
— Прости, — выдавливаю я. — Задумалась.
— Я заметил, — он берёт мою руку. Его ладонь тёплая, сухая, приятная. Ничего общего с жёсткими пальцами Макара, которые оставляли на моей коже ощущение ожога. — Кира, я не просто так попросил тебя встретиться.
Да. Он звонил три дня назад. Сказал, что нам нужно поговорить. Я согласилась, потому что... чёрт, даже не знаю, почему. Может, потому что мне надоело сидеть дома и проверять телефон каждые пять минут. Может, потому что Глеб — это нормальность. Это безопасность. Это мужчина, который никогда не заставит меня чувствовать себя так, будто я стою на краю пропасти.
— Глеб...
— Подожди, — он сжимает мою руку сильнее. — Дай мне сказать. Я вернулся из Дубая не просто так. Я вернулся, потому что не мог тебя забыть. Три года, Кира. Три года я пытался построить жизнь там, но всё время думал о тебе.
У меня сжимается горло. Он хороший. Он действительно хороший. А я — законченная стерва, потому что сижу здесь, слушаю его признание, а сама думаю о другом мужчине.
— Я не могу ждать вечно, — продолжает Глеб, и его голос становится тише, серьёзнее. — Я люблю тебя. Хочу быть с тобой. Но мне нужно знать: ты тоже этого хочешь?
Я смотрю на него. На его открытое, честное лицо. На светлые волосы, аккуратно уложенные. На костюм, который сидит идеально. На улыбку, которая всегда была такой... правильной.
И я понимаю, что не чувствую ничего.
Ну, не совсем ничего. Я чувствую тепло. Комфорт. Привязанность, может быть. Но любовь? Та любовь, которая заставляет сердце биться так быстро, что становится трудно дышать? Та любовь, которая одновременно ужасает и восхищает?
Нет.
Потому что эту любовь я чувствую к другому мужчине. К тому, который даже не удосужился позвонить мне за паследние недели.
— Глеб... — начинаю я, но тут замечаю их.
За дальний столик в глубине зала садятся Макар и Ева.
Мой мозг начинает кипеть. Что они здесь делают? Почему именно здесь? Почему именно сейчас?
Макар видит меня. Его взгляд становится жёстким, тёмные глаза сужаются. Ева что-то говорит ему, смеётся, прикасается к его руке, но он не слушает. Он смотрит на меня.
А потом его взгляд скользит ниже — туда, где Глеб держит мою руку.
Я вижу, как напрягается его челюсть. Как сжимаются кулаки.
И что-то внутри меня ломается.
— Кира? — голос Глеба возвращает меня в реальность. — Ты в порядке?
— Да, — отвечаю я механически. — Прости, я... снова задумалась.
Он улыбается, но в его глазах читается беспокойство.
— Ты знаешь, я подумал... — он делает паузу, словно набираясь смелости. — Может, нам стоит попробовать снова? Начать всё с чистого листа?
Я смотрю на него, потом на Макара. Ева прижимается к его плечу, что-то шепчет на ухо. Он по-прежнему смотрит на меня.
— Я не знаю, — выдавливаю я из себя. — Глеб, это сложно...
— Я понимаю, — он кивает. — Я всё понимаю. Но, Кира... я готов ждать. Готов дать тебе время. Просто скажи мне, что есть шанс. Хоть какой-то.
Есть ли шанс?
Нет.
Да.
Может быть.
Я не знаю.
Мой телефон вибрирует на столе. Сообщение. Я беру его, открываю. От Макара.
«Выглядите мило. Поздравляю».
Всё. Три слова. Три проклятых слова, от которых у меня перехватывает дыхание.
— Что-то важное? — спрашивает Глеб.
— Нет, — я убираю телефон. — Рабочее.
Я смотрю в окно. Снег идёт. Крупные хлопья медленно опускаются на землю, покрывая город белым одеялом. Красиво. Спокойно. Так не похоже на тот ураган, который бушует у меня внутри.
— Кира, — Глеб снова сжимает мою руку. — Я серьёзно. Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы мы попробовали снова. Но для этого мне нужно знать, что ты чувствуешь.
Что я чувствую?
Я чувствую, что задыхаюсь. Что стены этого кафе сжимаются вокруг меня, а воздух становится слишком густым. Я чувствую взгляд Макара на себе, как ожог. Я чувствую, что совершаю ошибку, но не знаю, какую именно — остаюсь ли я здесь с Глебом или убегаю прочь.
— Глеб... — голос звучит чужим. — Я не могу сейчас ответить. Прости.
Он кивает, но я вижу разочарование в его глазах.
— Ладно, — он отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. — Я понимаю. Тебе нужно время. У меня есть время.
Нет, хочу я крикнуть.
После всех наших войн. После всей ненависти. После всего.
И что я должна с этим делать?
Скрип лестницы. Я открываю глаза. Макар спускается. Медленно. Осторожно. Как будто боится меня разбудить.
Я не двигаюсь. Притворяюсь спящей.
Он останавливается у камина. Добавляет полено. Огонь вспыхивает ярче. Я вижу его через прищуренные глаза. Он в одной рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц. Волосы растрёпаны. Выглядит... человечно. Не как тот холодный бизнесмен, которого я знаю.
Он поворачивается. Смотрит на меня. Думает, что я сплю.
Подходит ближе. Садится на край дивана. Осторожно. Тихо.
И просто сидит. Смотрит на огонь.
Я чувствую рядом тепло его тела. Слышу его дыхание. Медленное. Тяжёлое.
— Прости, — шепчет он. — За всё.
Моё сердце пропускает удар.
— Я не умею любить, — продолжает он тихо. — Не умею быть мягким. Не умею говорить правильные слова. Умею только разрушать. И ранить. И воевать.
Я открываю глаза. Смотрю на его спину.
— Но с тобой... — он замолкает. — С тобой я хочу научиться.
Я сажусь. Он вздрагивает. Оборачивается.
— Ты не спишь, — констатирует он.
— Нет.
Мы смотрим друг на друга. Огонь отбрасывает тени на его лицо. Делает его моложе. Уязвимее.
— Ты, правда, хочешь научиться? — спрашиваю я.
— Да.
— Тогда начни с того, чтобы не врать.
Он кивает.
— Хорошо. Спрашивай.
Я набираю воздух в лёгкие.
— Почему ты меня ненавидел? С самого начала. На той первой встрече. Почему?
Он смотрит на огонь в камине.
— Потому что ты напомнила мне того, кем я был раньше, — говорит он медленно. — Голодным. Амбициозным. Готовым бороться. Ты пришла в мой офис и не испугалась. Смотрела мне в глаза. Спорила. И я увидел в тебе себя. И возненавидел. Потому что боялся, что ты заберёшь то, что я построил.
— Я не хотела ничего забирать.
— Знаю. Теперь знаю. Но тогда... тогда я был параноиком. После Евы. После Дениса. После всех, кто предал меня. Я не верил никому. Особенно тем, кто был похож на меня.
Его голос звучит устало. Честно.
— А потом? — спрашиваю я. — Когда началась война. Почему ты не остановился?
Он поворачивается ко мне.
— Потому что война была проще, — говорит он спокойно. — Проще, чем признать, что я хочу тебя. Проще, чем рискнуть. Проще, чем показать слабость.
Моё сердце колотится.
— И сейчас?
— Сейчас я устал, — выдыхает он. — Устал воевать. Устал притворяться. Устал лгать себе.
В голове всё дымится, как будто кто-то поджёг дымовую завесу. Он говорит правду. Я вижу это в его глазах. Слышу в его голосе.
— Я тоже устала, — шепчу я.
Он смотрит на меня. В его взгляде вопрос.
— От чего?
— От того же. От войны. От ненависти. От себя.
Тишина. Только треск огня. Только наше дыхание.
— Тогда давай остановимся, — говорит он тихо.
— Как?
— Не знаю. Но давай попробуем.
Я смотрю на него. На этого мужчину, который был моим врагом. Который разрушал мою жизнь. Который ранил меня снова и снова.
И вижу в нём то, что вижу в себе. Усталость. Боль. Желание мира.
— Хорошо, — говорю я. — Попробуем.
Он выдыхает. Как будто сбрасывает груз.
Мы сидим рядом. Молча. Просто сидим. Огонь горит. Снег за окном не прекращается.
— У тебя есть шрам на запястье, — говорит он вдруг.
Я смотрю на своё левое запястье. Тонкий белый шрам.
— Упала с велосипеда в десять лет, — объясняю я. — Асфальт был неровный.
Он берёт мою руку. Осторожно. Как будто боится, что я её вырву. Проводит большим пальцем по шраму.
— Больно было?
— Очень.
Он кивает. Не отпускает мою руку.
— У меня тоже есть, — говорит он. — Шрамы.
— Я знаю. На брови.
— Не только. — Он закатывает рукав рубашки. На предплечье длинный шрам. — Нож. Мне было шестнадцать. Уличная драка.
Я провожу пальцами по шраму. Он вздрагивает.
— Больно было? — повторяю я его вопрос.
— Не помню. Было слишком много адреналина.
Мы снова молчим. Но это другое молчание. Не враждебное. Не тяжёлое. Просто... тихое.
— Я боюсь, — говорю я вдруг.
— Чего?
— Того, что если мы перестанем воевать, я не узнаю нас. Не узнаю тебя. Не узнаю себя.
Он поворачивается ко мне.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что без войны между нами не останется ничего.
— Тогда давай узнаем.
Он смотрит на меня долго. Очень долго.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Давай.
Время за полночь. Может, час ночи. Мы всё ещё сидим на диване. Огонь почти погас. Холодно.
— Замёрзла? — спрашивает он.
— Немного.
Он встаёт. Идёт к камину. Добавляет ещё дров. Огонь разгорается снова. Возвращается. Садится ближе, чем раньше.
— Лучше?
— Да.
Мы сидим плечом к плечу. Тепло от него проникает сквозь мою одежду. Я закрываю глаза.
— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я. — Что-то, чего я не знаю.
Он думает.
— Я храню твою фотографию, — говорит он. — С того городского форума. Год назад. Ты выступала с презентацией. Была в сером костюме. Волосы собраны. Говорила уверенно, но я видел, что нервничаешь. Грызла ручку перед выходом.
Я открываю глаза. Смотрю на него.
— Ты был там?
— Да. В зале. Ты меня не заметила. Но я заметил тебя. И с тех пор не мог забыть.
Мой мозг задыхается.
— Год назад? Но мы встретились только в августе.
— Я знаю. Я откладывал встречу. Боялся. Понимал, что ты опасна для меня.
— Почему опасна?
Он поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.
— Потому что заставляешь меня чувствовать. А я не хотел чувствовать. После Евы. После всего. Я решил, что чувства — это слабость. Что любовь — это ловушка.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что ловушка — это жить без чувств.
Его рука поднимается к моему лицу. Убирает прядь волос за ухо. Медленно. Нежно.
— Кира, — шепчет он.
— Не надо, — шепчу я в ответ. — Не сейчас. Я не готова.
Он кивает. Опускает руку.
— Хорошо. Я подожду.
— Долго?
— Сколько нужно.
Проходит ещё час. Или два. Время размывается. Мы разговариваем. О детстве. О страхах. О мечтах, которые забыли.
Он рассказывает про мать. Как она умерла, когда ему было шестнадцать. Как отец пил и бил её. Как он поклялся себе, что никогда не будет таким же.
Я рассказываю про отца. Как он ушёл, когда мне было двенадцать. Как мама умерла от рака. Как я осталась одна и решила, что никому не позволю снова меня бросить.
— Вот почему ты такая упрямая, — говорит он с лёгкой улыбкой.
— Вот почему ты такой любишь всё контролировать, — отвечаю я.
Он смеётся. Тихо. Коротко.
— Мы оба сломанные, — говорит он.
— Да. Но может, сломанные люди подходят друг другу.
Он смотрит на меня.
— Может быть.
Небо за окном начинает светлеть. Рассвет близко. Мы всё ещё на диване. Я сижу, голова на его плече. Он обнимает меня одной рукой. Осторожно. Как будто боится, что я исчезну.
— Спасибо, — шепчу я.
— За что?
— За честность. За то, что остался. За то, что не убежал.
— Куда я убегу? — в его голосе слышится усмешка. — Нас заперли.
Я улыбаюсь.
— Мне нужно поблагодарить Дарью.
— Мне нужно убить Артёма.
Мы смеёмся. Вместе. Впервые.
И в этот момент начинается гроза. Редкая зимняя гроза. Гром гремит так, что дом сотрясается. Молния вспыхивает за окном, освещая комнату ярким белым светом.
Я вздрагиваю. Сжимаюсь. Ненавижу грозы с детства. С того самого дня, когда отец ушёл. Была гроза. Он ушёл под гром и молнии.
Макар чувствует, как я напрягаюсь.
— Эй, — говорит он тихо. — Всё хорошо.
— Я боюсь гроз, — признаюсь я.
Он не говорит ничего. Просто обнимает крепче. Прижимает к себе. Одна рука на моей спине. Другая гладит волосы.
Снова гром. Я вздрагиваю.
Макар сидит рядом. Молча. Просто рядом. Не напрягается, не говорит, не пытается заполнить тишину пустыми словами или ложными обещаниями — как будто его присутствие само по себе ответ на все вопросы, которые я боялась задать. Просто сидит. И этого достаточно, чтобы сердце перестало биться так безумно, словно наконец-то нашло свой ритм в этом хаосе, который мы называем жизнью.
Его спокойствие заражает — или это просто моё воображение, которое отчаянно пытается убедить меня, что всё будет хорошо, несмотря на все доказательства обратного.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не за что, — отвечает он тихо.
Почти мир. Первый за всё время.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Новый год прошёл. Январь выдался холодным — настолько, что даже городские голуби прячутся по подъездам, а я хожу на работу, закутавшись в шарф по самые глаза. Но холод снаружи — ничто по сравнению с тем ледяным комом, который засел у меня в груди после той ночи на даче.
После той ночи с Макаром.
Господи, как же больно думать об этом. Мы говорили до утра. Признавались друг другу в страхах, в том, что война между нами — это способ не признавать правду. Я думала, что всё изменится. Думала, что мы наконец-то остановим эту бойню и попробуем быть... чем? Парой? Любовниками? Людьми, которые могут просто существовать рядом, не раня друг друга?
Но утром всё рухнуло.
Дарья позвонила мне, когда мы с Макаром сидели на кухне, пили кофе и молчали — не потому что нечего сказать, а потому что слов было слишком много, и все они застревали в горле.
— Кир, привет! — её голос был слишком бодрым для восьми утра. — Ну как вы там? Помирились?
Я посмотрела на Макара. Он смотрел в окно, его профиль был каменным.
— Дарья, ты специально нас заперла тут? — спросила я тихо.
— Ну... — она замялась. — Артём тоже участвовал. Мы хотели помочь!
— Помочь? — я почувствовала, как начинаю закипать. — Ты думаешь, что запереть двух взрослых людей в доме — это помощь?
— Кира, ну успокойся...
— Не говори мне успокоиться! — я повысила голос. Макар резко обернулся. — Ты понятия не имеешь, что ты наделала!
Я швырнула телефон на стол. Макар молча встал и вышел из кухни.
Через полчаса мы ехали в город в разных машинах.
С тех пор прошёл уже месяц. Целый месяц, в течение которого я не получила от него ни одного сообщения. Ни звонка. Ничего.
А я... Господи, а я каждый вечер смотрела на телефон и ждала. Как последняя дура. Как девчонка-подросток, которая влюбилась в плохого парня и теперь не может понять, почему он не пишет.
Потому что он Макар Вересов, вот почему. Потому что он привык брать, а не давать. Потому что я для него — всего лишь ещё одна женщина в длинном списке тех, кого он использовал и выбросил.
Нет. Стоп. Я злюсь на него, чтобы не злиться на себя. Потому что я сама виновата. Я сама позволила себе поверить, что между нами может быть что-то большее, чем война.
— Кира, ты меня слышишь?
Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Глеб сидит напротив меня за столиком в кафе, смотрит на меня с лёгкой улыбкой, и в его голубых глазах читается терпение святого.
— Прости, — выдавливаю я. — Задумалась.
— Я заметил, — он берёт мою руку. Его ладонь тёплая, сухая, приятная. Ничего общего с жёсткими пальцами Макара, которые оставляли на моей коже ощущение ожога. — Кира, я не просто так попросил тебя встретиться.
Да. Он звонил три дня назад. Сказал, что нам нужно поговорить. Я согласилась, потому что... чёрт, даже не знаю, почему. Может, потому что мне надоело сидеть дома и проверять телефон каждые пять минут. Может, потому что Глеб — это нормальность. Это безопасность. Это мужчина, который никогда не заставит меня чувствовать себя так, будто я стою на краю пропасти.
— Глеб...
— Подожди, — он сжимает мою руку сильнее. — Дай мне сказать. Я вернулся из Дубая не просто так. Я вернулся, потому что не мог тебя забыть. Три года, Кира. Три года я пытался построить жизнь там, но всё время думал о тебе.
У меня сжимается горло. Он хороший. Он действительно хороший. А я — законченная стерва, потому что сижу здесь, слушаю его признание, а сама думаю о другом мужчине.
— Я не могу ждать вечно, — продолжает Глеб, и его голос становится тише, серьёзнее. — Я люблю тебя. Хочу быть с тобой. Но мне нужно знать: ты тоже этого хочешь?
Я смотрю на него. На его открытое, честное лицо. На светлые волосы, аккуратно уложенные. На костюм, который сидит идеально. На улыбку, которая всегда была такой... правильной.
И я понимаю, что не чувствую ничего.
Ну, не совсем ничего. Я чувствую тепло. Комфорт. Привязанность, может быть. Но любовь? Та любовь, которая заставляет сердце биться так быстро, что становится трудно дышать? Та любовь, которая одновременно ужасает и восхищает?
Нет.
Потому что эту любовь я чувствую к другому мужчине. К тому, который даже не удосужился позвонить мне за паследние недели.
— Глеб... — начинаю я, но тут замечаю их.
За дальний столик в глубине зала садятся Макар и Ева.
Мой мозг начинает кипеть. Что они здесь делают? Почему именно здесь? Почему именно сейчас?
Макар видит меня. Его взгляд становится жёстким, тёмные глаза сужаются. Ева что-то говорит ему, смеётся, прикасается к его руке, но он не слушает. Он смотрит на меня.
А потом его взгляд скользит ниже — туда, где Глеб держит мою руку.
Я вижу, как напрягается его челюсть. Как сжимаются кулаки.
И что-то внутри меня ломается.
— Кира? — голос Глеба возвращает меня в реальность. — Ты в порядке?
— Да, — отвечаю я механически. — Прости, я... снова задумалась.
Он улыбается, но в его глазах читается беспокойство.
— Ты знаешь, я подумал... — он делает паузу, словно набираясь смелости. — Может, нам стоит попробовать снова? Начать всё с чистого листа?
Я смотрю на него, потом на Макара. Ева прижимается к его плечу, что-то шепчет на ухо. Он по-прежнему смотрит на меня.
— Я не знаю, — выдавливаю я из себя. — Глеб, это сложно...
— Я понимаю, — он кивает. — Я всё понимаю. Но, Кира... я готов ждать. Готов дать тебе время. Просто скажи мне, что есть шанс. Хоть какой-то.
Есть ли шанс?
Нет.
Да.
Может быть.
Я не знаю.
Мой телефон вибрирует на столе. Сообщение. Я беру его, открываю. От Макара.
«Выглядите мило. Поздравляю».
Всё. Три слова. Три проклятых слова, от которых у меня перехватывает дыхание.
— Что-то важное? — спрашивает Глеб.
— Нет, — я убираю телефон. — Рабочее.
Я смотрю в окно. Снег идёт. Крупные хлопья медленно опускаются на землю, покрывая город белым одеялом. Красиво. Спокойно. Так не похоже на тот ураган, который бушует у меня внутри.
— Кира, — Глеб снова сжимает мою руку. — Я серьёзно. Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы мы попробовали снова. Но для этого мне нужно знать, что ты чувствуешь.
Что я чувствую?
Я чувствую, что задыхаюсь. Что стены этого кафе сжимаются вокруг меня, а воздух становится слишком густым. Я чувствую взгляд Макара на себе, как ожог. Я чувствую, что совершаю ошибку, но не знаю, какую именно — остаюсь ли я здесь с Глебом или убегаю прочь.
— Глеб... — голос звучит чужим. — Я не могу сейчас ответить. Прости.
Он кивает, но я вижу разочарование в его глазах.
— Ладно, — он отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. — Я понимаю. Тебе нужно время. У меня есть время.
Нет, хочу я крикнуть.
