Руки дрожат. Мелкая дрожь, которую невозможно контролировать. Мысли в голове догорают от недоумения, оставляя после себя только пепел и дым.
Что я наделала? Зачем я его оттолкнула? Почему сказала, что он для меня никто? Почему не сказала правду — что он единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живой? Что без этой войны с ним я просто существую, а не живу?
Но это правильно. Это единственно правильное решение. Я повторяю это как мантру, как молитву.
Макар Вересов — это яд. Красивый, опьяняющий, смертельный яд. И если я позволю ему проникнуть слишком глубоко, он убьёт меня. Медленно, мучительно, но убьёт.
Лучше жить без него, чем умереть от него.
Даже если жизнь без него похожа на существование.
Следующие несколько часов проходят в каком-то тумане. Я возвращаюсь к моей команде пытаюсь работать, но мысли упорно возвращаются к нему. К его окровавленной руке. К боли в его глазах.
Твоя логика Кира — это как чёртов пазл, все детали которого из разных коробок. Почему ты оттолкнула его, если вчера сама бешено целовала?
Потому что боишься, отвечает внутренний голос. Боишься, что он снова сделает тебе больно. Боишься, что влюбишься окончательно и уже не сможешь выбраться.
— Кира, — Дарья заходит без стука, закрывает дверь за собой. — Мы должны поговорить.
— Не сейчас, Даш.
— Именно сейчас. — Она садится напротив, смотрит на меня серьёзно. — Что происходит между вами?
— Ничего не происходит.
— Брось. Я видела, как он на тебя смотрел. Видела, как ты на него смотрела. Это не "ничего".
Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза.
— Мы поцеловались вчера, — выдыхаю я. — На заправке. После той гонки.
— И?
— И я испугалась. Уехала. А сегодня сказала ему, что это ничего не значило.
Дарья долго молчит. Потом качает головой.
— Ты идиотка.
— Спасибо за поддержку.
— Нет, серьёзно. — Она наклоняется ближе. — Кира, ты влюблена в него. И он в тебя. Это видно даже слепому. Так почему вы продолжаете эту чёртову войну?
— Потому что это проще, — говорю я тихо. — Воевать проще, чем любить.
— Да неужели? — Дарья фыркает. — Ты посмотри на себя. Ты же разваливаешься на куски. Он тоже. Какая это, к чёрту, простота?
Я открываю глаза, смотрю на неё.
— Даш, он разрушил мою сделку. Перекупил моих клиентов. Унизил меня при всех. Ты думаешь, я могу просто так всё это забыть?
— Нет. Но ты можешь простить. Если любишь по-настоящему.
— А если он снова сделает больно?
— А если ты сама сделаешь больно ему? — парирует Дарья. — Кира, отношения — это риск. Всегда. Но если ты не рискнёшь, то так и останешься одна со своей гордостью и обидами.
Я смотрю в окно, где снег падает так медленно, будто время само решило замедлиться, чтобы дать мне возможность насладиться каждой секундой моего личного апокалипсиса. Город тонет под белым одеялом — как это символично? Всё чисто, всё красиво, всё так идеально, что хочется выбежать на улицу и испачкать этот снег собственными слезами.
— Я не знаю, как перестать его ненавидеть, — шепчу я, и мой голос звучит так, будто я пытаюсь убедить саму себя, а не подругу.
— А ты его и не ненавидишь, — Дарья произносит это так мягко, будто говорит о погоде, а не разрывает меня на части. — Ты его боишься. Боишься того, что он заставляет тебя чувствовать.
Проклятье. Конечно, она права. Как всегда. Как будто моя жизнь — это её личный сериал, где она знает все сюжетные повороты, а я — бедная актриса, которая забыла слова. Боишься не ненависти, а того, что под ней скрывается. Боишься, что ненависть — это просто маска, которую ты носишь, чтобы не признаваться в том, что он заставил тебя почувствовать себя живой. И это хуже любой войны.
После обеда приходит курьер. Приносит небольшую коробку с моим именем.
— Откуда? — спрашиваю я.
— Не указано, — пожимает плечами парень.
Расписываюсь, забираю коробку. Дарья смотрит на меня с любопытством.
— Открывай, давай.
Снимаю крышку. Внутри — перевязанная рука. То есть не настоящая рука, а фотография. Макар сфотографировал свою забинтованную руку и отправил мне.
А под фотографией записка. Его почерк — крупный, размашистый:
"Это того стоило. Хотя бы на секунду увидеть правду в твоих глазах".
Мой мозг задыхается от густого дыма, который заполнил голову от шока. Какого чёрта, что он имеет в виду?
— Что там? — Дарья пытается заглянуть.
Я быстро захлопываю коробку.
— Ничего. Ерунда.
Но весь остаток дня эта записка не даёт мне покоя. Что он имел в виду? Какую правду?
Вечером еду домой, где снег уже улёгся толстым, идеально белым слоем, превратив город в декорацию к новогодней открытке — видимо вселенная решила, что моей жизни не хватает иронии. Фонари отражаются в сугробах, создавая иллюзию уюта, но мне сейчас не до иллюзий. Мне не до сказок, где принцы целуют принцесс, а злодеи остаются за кадром. Моя сказка больше похожа на триллер, где злодей и принц — один и тот же человек, а принцесса уже давно забыла, как не ненавидеть.
Поднимаюсь в квартиру, где тишина встречает меня как старый знакомый, который знает все мои секреты. Снимаю пальто, бросаю его на стул — пусть висит, как символ моей жизни: аккуратная снаружи, но внутри — сплошной бардак из раскалённых нервов. Включаю свет, и лампочка мигает, будто предупреждает: "Осторожно, впереди эмоциональный обвал". Спасибо, лампочка, я и сама знаю.
Иду на кухню, где чайник выглядит, как последний оплот нормальности. Набираю воду, включаю, смотрю, как она начинает нагреваться — медленно, методично, как будто время решило подыграть моему внутреннему хаосу. Пытаюсь успокоиться, но мысли крутятся, как бельё в стиральной машине на режиме "максимальный отжим": Макар, Глеб, Ева, предложение, поцелуй, ненависть, любовь — всё перемешалось в один большой клубок, который никак не хочет распутываться. Чайник свистит, будто сигнализирует: "Всё, хватит, пора признаться себе в том, что ты чувствуешь". Да, чайник, ты прав. Но я ещё не готова.
Выключаю чайник, и в эту же секунду — как по заказу, как в плохом сериале — звонит телефон. Неизвестный номер светится на экране, мигает, требует внимания.
Обычно я не хочу отвечать на такие звонки. Обычно я просто сбрасываю или блокирую. Но сегодня что-то заставляет меня нажать на зелёную кнопку. Интуиция? Предчувствие? Или просто желание услышать хоть что-то, что отвлечёт от мыслей о нём?
— Алло? — говорю я осторожно.
— Это я, — голос Евы Лариновской вырывается из трубки, как ледяная игла. Холодный, насмешливый, полный яда. — Не вешай трубку.
Моя рука инстинктивно тянется сбросить вызов, каждая клеточка тела требует прекратить этот разговор немедленно. Я готова швырнуть телефон в стену, но любопытство берёт верх. Проклятое, мучительное любопытство.
— Что тебе нужно? — цежу я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.
— Поговорить. Как женщина с женщиной. — Она смеётся, и этот смех похож на скрежет ногтей по стеклу. — У нас ведь так много общего, не находишь?
— Сомневаюсь, — бурчу я.
— Да что ты? — В её голосе столько удовольствия, что меня начинает мутить. — Макар, например. Макар сегодня пришёл ко мне. Весь такой разбитый, несчастный, с забинтованной рукой. Знаешь, что он сказал?
Сердце проваливается куда-то вниз, в желудок, дальше, проваливается в какую-то пропасть. Дыхание перехватывает. Руки немеют.
Он пошёл к ней. Сразу после того, как ушёл от меня.
— Мне всё равно, — лгу я, и даже самой себе не верю.
— Врёшь, — констатирует Ева с таким удовольствием, будто только что выиграла в лотерею. — Врёшь так очевидно, что даже смешно. Ты думаешь, я не слышу, как у тебя голос дрожит? Как ты задержала дыхание, когда я сказала, что он был у меня?
Чёрт. Эта сука знает, куда бить.
— Ева, если ты позвонила, чтобы потешить своё раненое эго, то извини, но у меня нет времени на твои дешёвые мыльные оперы. Так что, если у тебя есть что-то дельное, говори. Если нет — бери свой маникюр и иди разыгрывать драмы в другом месте.
— О, это не мыльная опера, дорогая. — Она явно наслаждается моментом, смакует каждое слово. — Это правда. Горькая, неприятная правда. Он сказал, что всё кончено. Что больше не хочет ни войны, ни мести. Что устал от всего этого. — Пауза, которая тянется вечность. — И знаешь, что самое смешное? Он упомянул тебя.
Мой мозг начинает клинить так, что невозможно собрать мысли в кучу.
— Что именно он сказал? — спрашиваю я, ненавидя себя за этот вопрос, за то, что не могу просто бросить трубку и забыть.
— Да? Теперь тебе интересно? — Ева хихикает, и этот звук вызывает желание врезать ей по лицу. — Он сказал... — она делает паузу для драматического эффекта, сука, — что ты единственная, кто заставляет его чувствовать себя живым. Что все эти месяцы он чувствовал что-то, только когда вы ругались, воевали, ненавидели друг друга. Что рядом со мной ему скучно. Скучно, Кира! Можешь себе представить?
Голос Евы становится жёстче, теряет эту наигранную сладость, обнажая настоящую боль и злость.
— Поздравляю, Кира. Ты победила. Забрала у меня мужчину, которого я любила. Мужчину, за которого я боролась. Забрала, даже не пытаясь.
— Я ничего не забирала, — отвечаю я холодно, хотя сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты сама всё потеряла, когда изменила ему. Когда предала его с его же партнёром. Так что не вешай на меня свою вину.
— О, как благородно, — фыркает Ева, и я слышу, как она затягивается сигаретой. — Как же благородно и правильно. Ты думаешь, ты лучше меня? Ты думаешь, ты какая-то особенная, чистая, непорочная? Не смеши. Ты точно такая же сука, как и я. Разница лишь в том, что я хотя бы честна сама с собой. Я знаю, что я стерва. А ты прячешься за маской добропорядочной бизнес-леди, но под ней та же гниль.
— До свидания, Ева, — говорю я, стараясь не сорваться на крик.
— Беги, беги, — смеётся она. — Но от правды не убежишь, милая. Ты его любишь. И это сжирает тебя изнутри, потому что ты боишься признаться в этом даже самой себе.
Я бросаю трубку, не дослушав. Руки дрожат так сильно, что телефон чуть не выскальзывает из пальцев. Сажусь за стол, обхватываю голову руками, зажмуриваюсь.
Он пошёл к ней. После нашего разговора, после того как я назвала его никем, после того как разбил стенд в моём офисе и ушёл с окровавленной рукой — он пошёл к Еве.
Ну конечно. А что я ожидала? Что он будет страдать в одиночестве? Что будет сидеть в своём пентхаусе и смотреть в окно, думая обо мне? Макар Вересов не страдает. Он не умеет страдать. Он мстит. Всегда мстит.
И это его месть. Пойти к бывшей невесте сразу после того, как я его оттолкнула. Показать мне, что я ничего для него не значу. Что он легко может обойтись без меня.
Но записка. Та чёртова записка с фотографией забинтованной руки...
"Это того стоило. Хотя бы на секунду увидеть правду в твоих глазах".
Какую правду он увидел? Что я его люблю? Что под всей этой ненавистью, под всеми обидами и злостью скрывается что-то другое, что-то, чего я боюсь больше всего на свете?
Нет. Нет, нет, нет. Я не люблю его. Не могу любить человека, который причинил мне столько боли. Который разрушил мои сделки. Который унизил меня. Который превратил мою жизнь в поле боя.
Но моё сердце предательски сжимается только при одной лишь мысли о нём. О том, как он стоял сегодня утром в моём кабинете с этим отчаянием в глазах. О его окровавленной руке. О боли в его глазах, когда я сказала, что он для меня никто.
Господи, что со мной происходит? Когда я успела превратиться в эту жалкую, разваливающуюся на части женщину?
Снова звонит телефон, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. На этот раз не неизвестный номер. На этот раз Глеб.
Делаю глубокий вдох, выдох. Ещё раз. Стараюсь взять себя в руки. Беру трубку.
— Привет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, но всё равно получается устало и сипло.
— Привет, солнышко, — отвечает Глеб тёплым, радостным голосом. Таким нормальным, таким здоровым. — Как прошёл день?
Чудовищно. Макар ворвался в мой офис, я обозвала его никем, он разбил стенд и залил кровью пол, а потом пошёл к своей бывшей невесте. Обычный четверг, знаешь ли.
— Нормально, — лгу я. — Много работы.
— Кира, я хотел напомнить о нашей встрече завтра. Ужин в "Империи", помнишь? Я заказал столик на семь вечера. Тот, что у окна, ты же любишь вид на реку.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Совсем забыла. Полностью вылетело из головы среди всего этого бардака.
— Глеб, может, перенесём? — спрашиваю я, зная, что это звучит как отмазка.
— Ты опять избегаешь меня, — в его голосе укор, но мягкий, без злости. — Кира, я вернулся ради тебя. Ради нас. Бросил работу в Дубае, отказался от контракта, вернулся в этот холодный город. Неужели ты не можешь выделить для меня один вечер? Всего один вечер?
Вина накрывает меня волной. Он прав. Он бросил всё и вернулся, а я веду себя как последняя эгоистка.
Закрываю глаза. Пытаюсь представить завтрашний вечер. Ресторан "Империя". Глеб в костюме, с букетом цветов, с этой своей добродушной улыбкой. Вино. Разговоры о будущем. Может, он снова заведёт речь о свадьбе. О детях. О доме в пригороде.
Глеб хороший. Спокойный, надёжный, предсказуемый. Именно то, что мне нужно. Именно то, чего я всегда хотела — стабильности, покоя, нормальных отношений без войн и драм.
Тогда почему при мысли о нём я чувствую только пустоту? Почему вместо волнения и радости внутри только серое, скучное ничто?
— Хорошо, — говорю я, сдаваясь. — Завтра в семь?
— Отлично! — Он явно доволен, в голосе слышится облегчение. — Я так ждал этого, Кира. Мы так давно не виделись нормально. Я соскучился. До завтра, милая.
— До завтра, — бормочу я и бросаю телефон на стол.
Сижу, уставившись в одну точку.
Я согласилась на ужин с Глебом. Хотя думаю только о Макаре. О том, где он сейчас. С кем. Что делает. О чём думает.
С трудом поднимаюсь, иду к окну. Прикладываю ладонь к холодному стеклу. Город сверкает огнями — тысячи, миллионы огоньков, как звёзды, упавшие на землю. Снег продолжает падать, укрывая всё вокруг белым покрывалом, превращая город в какую-то нереальную сказку.
Где-то там, в этом огромном городе, в одном из этих освещённых окон, Макар. Может сейчас, сидит дома в своём пентхаусе на двадцать пятом этаже и смотрит на те же огни. Может, думает обо мне, как я думаю о нём.
А может, уже забыл. Может, сидит с Евой, пьёт виски без льда, и они смеются надо мной. Над глупой Кирой Ростовцевой, которая думала, что между ними что-то было.
Может, Ева права, и я для него просто очередная победа в войне. Очередной трофей. Он добился того, чего хотел — сломал меня, заставил признаться, хотя бы самой себе в чувствах, а теперь наслаждается триумфом.
Но тогда почему он пришёл сегодня утром? Зачем просил поговорить? Зачем эта боль в глазах? Почему разбил эту чёртову стену, изранил руку?
Люди не делают такие вещи, если им всё равно. Не причиняют себе физическую боль, если внутри пустота.
Или делают? Я уже не знаю. Голова раскалывается от этих мыслей, которые бегают по кругу, не давая покоя.
Возвращаюсь к столу. Сажусь. Руки дрожат — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно остановить. Голова дымится, как будто мысли сгорают от недоумения, оставляя только пепел и пустоту.
Что я наделала? Зачем я его оттолкнула? Почему не сказала правду?
Что я наделала? Зачем я его оттолкнула? Почему сказала, что он для меня никто? Почему не сказала правду — что он единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живой? Что без этой войны с ним я просто существую, а не живу?
Но это правильно. Это единственно правильное решение. Я повторяю это как мантру, как молитву.
Макар Вересов — это яд. Красивый, опьяняющий, смертельный яд. И если я позволю ему проникнуть слишком глубоко, он убьёт меня. Медленно, мучительно, но убьёт.
Лучше жить без него, чем умереть от него.
Даже если жизнь без него похожа на существование.
Следующие несколько часов проходят в каком-то тумане. Я возвращаюсь к моей команде пытаюсь работать, но мысли упорно возвращаются к нему. К его окровавленной руке. К боли в его глазах.
Твоя логика Кира — это как чёртов пазл, все детали которого из разных коробок. Почему ты оттолкнула его, если вчера сама бешено целовала?
Потому что боишься, отвечает внутренний голос. Боишься, что он снова сделает тебе больно. Боишься, что влюбишься окончательно и уже не сможешь выбраться.
— Кира, — Дарья заходит без стука, закрывает дверь за собой. — Мы должны поговорить.
— Не сейчас, Даш.
— Именно сейчас. — Она садится напротив, смотрит на меня серьёзно. — Что происходит между вами?
— Ничего не происходит.
— Брось. Я видела, как он на тебя смотрел. Видела, как ты на него смотрела. Это не "ничего".
Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза.
— Мы поцеловались вчера, — выдыхаю я. — На заправке. После той гонки.
— И?
— И я испугалась. Уехала. А сегодня сказала ему, что это ничего не значило.
Дарья долго молчит. Потом качает головой.
— Ты идиотка.
— Спасибо за поддержку.
— Нет, серьёзно. — Она наклоняется ближе. — Кира, ты влюблена в него. И он в тебя. Это видно даже слепому. Так почему вы продолжаете эту чёртову войну?
— Потому что это проще, — говорю я тихо. — Воевать проще, чем любить.
— Да неужели? — Дарья фыркает. — Ты посмотри на себя. Ты же разваливаешься на куски. Он тоже. Какая это, к чёрту, простота?
Я открываю глаза, смотрю на неё.
— Даш, он разрушил мою сделку. Перекупил моих клиентов. Унизил меня при всех. Ты думаешь, я могу просто так всё это забыть?
— Нет. Но ты можешь простить. Если любишь по-настоящему.
— А если он снова сделает больно?
— А если ты сама сделаешь больно ему? — парирует Дарья. — Кира, отношения — это риск. Всегда. Но если ты не рискнёшь, то так и останешься одна со своей гордостью и обидами.
Я смотрю в окно, где снег падает так медленно, будто время само решило замедлиться, чтобы дать мне возможность насладиться каждой секундой моего личного апокалипсиса. Город тонет под белым одеялом — как это символично? Всё чисто, всё красиво, всё так идеально, что хочется выбежать на улицу и испачкать этот снег собственными слезами.
— Я не знаю, как перестать его ненавидеть, — шепчу я, и мой голос звучит так, будто я пытаюсь убедить саму себя, а не подругу.
— А ты его и не ненавидишь, — Дарья произносит это так мягко, будто говорит о погоде, а не разрывает меня на части. — Ты его боишься. Боишься того, что он заставляет тебя чувствовать.
Проклятье. Конечно, она права. Как всегда. Как будто моя жизнь — это её личный сериал, где она знает все сюжетные повороты, а я — бедная актриса, которая забыла слова. Боишься не ненависти, а того, что под ней скрывается. Боишься, что ненависть — это просто маска, которую ты носишь, чтобы не признаваться в том, что он заставил тебя почувствовать себя живой. И это хуже любой войны.
После обеда приходит курьер. Приносит небольшую коробку с моим именем.
— Откуда? — спрашиваю я.
— Не указано, — пожимает плечами парень.
Расписываюсь, забираю коробку. Дарья смотрит на меня с любопытством.
— Открывай, давай.
Снимаю крышку. Внутри — перевязанная рука. То есть не настоящая рука, а фотография. Макар сфотографировал свою забинтованную руку и отправил мне.
А под фотографией записка. Его почерк — крупный, размашистый:
"Это того стоило. Хотя бы на секунду увидеть правду в твоих глазах".
Мой мозг задыхается от густого дыма, который заполнил голову от шока. Какого чёрта, что он имеет в виду?
— Что там? — Дарья пытается заглянуть.
Я быстро захлопываю коробку.
— Ничего. Ерунда.
Но весь остаток дня эта записка не даёт мне покоя. Что он имел в виду? Какую правду?
Вечером еду домой, где снег уже улёгся толстым, идеально белым слоем, превратив город в декорацию к новогодней открытке — видимо вселенная решила, что моей жизни не хватает иронии. Фонари отражаются в сугробах, создавая иллюзию уюта, но мне сейчас не до иллюзий. Мне не до сказок, где принцы целуют принцесс, а злодеи остаются за кадром. Моя сказка больше похожа на триллер, где злодей и принц — один и тот же человек, а принцесса уже давно забыла, как не ненавидеть.
Поднимаюсь в квартиру, где тишина встречает меня как старый знакомый, который знает все мои секреты. Снимаю пальто, бросаю его на стул — пусть висит, как символ моей жизни: аккуратная снаружи, но внутри — сплошной бардак из раскалённых нервов. Включаю свет, и лампочка мигает, будто предупреждает: "Осторожно, впереди эмоциональный обвал". Спасибо, лампочка, я и сама знаю.
Иду на кухню, где чайник выглядит, как последний оплот нормальности. Набираю воду, включаю, смотрю, как она начинает нагреваться — медленно, методично, как будто время решило подыграть моему внутреннему хаосу. Пытаюсь успокоиться, но мысли крутятся, как бельё в стиральной машине на режиме "максимальный отжим": Макар, Глеб, Ева, предложение, поцелуй, ненависть, любовь — всё перемешалось в один большой клубок, который никак не хочет распутываться. Чайник свистит, будто сигнализирует: "Всё, хватит, пора признаться себе в том, что ты чувствуешь". Да, чайник, ты прав. Но я ещё не готова.
Выключаю чайник, и в эту же секунду — как по заказу, как в плохом сериале — звонит телефон. Неизвестный номер светится на экране, мигает, требует внимания.
Обычно я не хочу отвечать на такие звонки. Обычно я просто сбрасываю или блокирую. Но сегодня что-то заставляет меня нажать на зелёную кнопку. Интуиция? Предчувствие? Или просто желание услышать хоть что-то, что отвлечёт от мыслей о нём?
— Алло? — говорю я осторожно.
— Это я, — голос Евы Лариновской вырывается из трубки, как ледяная игла. Холодный, насмешливый, полный яда. — Не вешай трубку.
Моя рука инстинктивно тянется сбросить вызов, каждая клеточка тела требует прекратить этот разговор немедленно. Я готова швырнуть телефон в стену, но любопытство берёт верх. Проклятое, мучительное любопытство.
— Что тебе нужно? — цежу я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.
— Поговорить. Как женщина с женщиной. — Она смеётся, и этот смех похож на скрежет ногтей по стеклу. — У нас ведь так много общего, не находишь?
— Сомневаюсь, — бурчу я.
— Да что ты? — В её голосе столько удовольствия, что меня начинает мутить. — Макар, например. Макар сегодня пришёл ко мне. Весь такой разбитый, несчастный, с забинтованной рукой. Знаешь, что он сказал?
Сердце проваливается куда-то вниз, в желудок, дальше, проваливается в какую-то пропасть. Дыхание перехватывает. Руки немеют.
Он пошёл к ней. Сразу после того, как ушёл от меня.
— Мне всё равно, — лгу я, и даже самой себе не верю.
— Врёшь, — констатирует Ева с таким удовольствием, будто только что выиграла в лотерею. — Врёшь так очевидно, что даже смешно. Ты думаешь, я не слышу, как у тебя голос дрожит? Как ты задержала дыхание, когда я сказала, что он был у меня?
Чёрт. Эта сука знает, куда бить.
— Ева, если ты позвонила, чтобы потешить своё раненое эго, то извини, но у меня нет времени на твои дешёвые мыльные оперы. Так что, если у тебя есть что-то дельное, говори. Если нет — бери свой маникюр и иди разыгрывать драмы в другом месте.
— О, это не мыльная опера, дорогая. — Она явно наслаждается моментом, смакует каждое слово. — Это правда. Горькая, неприятная правда. Он сказал, что всё кончено. Что больше не хочет ни войны, ни мести. Что устал от всего этого. — Пауза, которая тянется вечность. — И знаешь, что самое смешное? Он упомянул тебя.
Мой мозг начинает клинить так, что невозможно собрать мысли в кучу.
— Что именно он сказал? — спрашиваю я, ненавидя себя за этот вопрос, за то, что не могу просто бросить трубку и забыть.
— Да? Теперь тебе интересно? — Ева хихикает, и этот звук вызывает желание врезать ей по лицу. — Он сказал... — она делает паузу для драматического эффекта, сука, — что ты единственная, кто заставляет его чувствовать себя живым. Что все эти месяцы он чувствовал что-то, только когда вы ругались, воевали, ненавидели друг друга. Что рядом со мной ему скучно. Скучно, Кира! Можешь себе представить?
Голос Евы становится жёстче, теряет эту наигранную сладость, обнажая настоящую боль и злость.
— Поздравляю, Кира. Ты победила. Забрала у меня мужчину, которого я любила. Мужчину, за которого я боролась. Забрала, даже не пытаясь.
— Я ничего не забирала, — отвечаю я холодно, хотя сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты сама всё потеряла, когда изменила ему. Когда предала его с его же партнёром. Так что не вешай на меня свою вину.
— О, как благородно, — фыркает Ева, и я слышу, как она затягивается сигаретой. — Как же благородно и правильно. Ты думаешь, ты лучше меня? Ты думаешь, ты какая-то особенная, чистая, непорочная? Не смеши. Ты точно такая же сука, как и я. Разница лишь в том, что я хотя бы честна сама с собой. Я знаю, что я стерва. А ты прячешься за маской добропорядочной бизнес-леди, но под ней та же гниль.
— До свидания, Ева, — говорю я, стараясь не сорваться на крик.
— Беги, беги, — смеётся она. — Но от правды не убежишь, милая. Ты его любишь. И это сжирает тебя изнутри, потому что ты боишься признаться в этом даже самой себе.
Я бросаю трубку, не дослушав. Руки дрожат так сильно, что телефон чуть не выскальзывает из пальцев. Сажусь за стол, обхватываю голову руками, зажмуриваюсь.
Он пошёл к ней. После нашего разговора, после того как я назвала его никем, после того как разбил стенд в моём офисе и ушёл с окровавленной рукой — он пошёл к Еве.
Ну конечно. А что я ожидала? Что он будет страдать в одиночестве? Что будет сидеть в своём пентхаусе и смотреть в окно, думая обо мне? Макар Вересов не страдает. Он не умеет страдать. Он мстит. Всегда мстит.
И это его месть. Пойти к бывшей невесте сразу после того, как я его оттолкнула. Показать мне, что я ничего для него не значу. Что он легко может обойтись без меня.
Но записка. Та чёртова записка с фотографией забинтованной руки...
"Это того стоило. Хотя бы на секунду увидеть правду в твоих глазах".
Какую правду он увидел? Что я его люблю? Что под всей этой ненавистью, под всеми обидами и злостью скрывается что-то другое, что-то, чего я боюсь больше всего на свете?
Нет. Нет, нет, нет. Я не люблю его. Не могу любить человека, который причинил мне столько боли. Который разрушил мои сделки. Который унизил меня. Который превратил мою жизнь в поле боя.
Но моё сердце предательски сжимается только при одной лишь мысли о нём. О том, как он стоял сегодня утром в моём кабинете с этим отчаянием в глазах. О его окровавленной руке. О боли в его глазах, когда я сказала, что он для меня никто.
Господи, что со мной происходит? Когда я успела превратиться в эту жалкую, разваливающуюся на части женщину?
Снова звонит телефон, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. На этот раз не неизвестный номер. На этот раз Глеб.
Делаю глубокий вдох, выдох. Ещё раз. Стараюсь взять себя в руки. Беру трубку.
— Привет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, но всё равно получается устало и сипло.
— Привет, солнышко, — отвечает Глеб тёплым, радостным голосом. Таким нормальным, таким здоровым. — Как прошёл день?
Чудовищно. Макар ворвался в мой офис, я обозвала его никем, он разбил стенд и залил кровью пол, а потом пошёл к своей бывшей невесте. Обычный четверг, знаешь ли.
— Нормально, — лгу я. — Много работы.
— Кира, я хотел напомнить о нашей встрече завтра. Ужин в "Империи", помнишь? Я заказал столик на семь вечера. Тот, что у окна, ты же любишь вид на реку.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Совсем забыла. Полностью вылетело из головы среди всего этого бардака.
— Глеб, может, перенесём? — спрашиваю я, зная, что это звучит как отмазка.
— Ты опять избегаешь меня, — в его голосе укор, но мягкий, без злости. — Кира, я вернулся ради тебя. Ради нас. Бросил работу в Дубае, отказался от контракта, вернулся в этот холодный город. Неужели ты не можешь выделить для меня один вечер? Всего один вечер?
Вина накрывает меня волной. Он прав. Он бросил всё и вернулся, а я веду себя как последняя эгоистка.
Закрываю глаза. Пытаюсь представить завтрашний вечер. Ресторан "Империя". Глеб в костюме, с букетом цветов, с этой своей добродушной улыбкой. Вино. Разговоры о будущем. Может, он снова заведёт речь о свадьбе. О детях. О доме в пригороде.
Глеб хороший. Спокойный, надёжный, предсказуемый. Именно то, что мне нужно. Именно то, чего я всегда хотела — стабильности, покоя, нормальных отношений без войн и драм.
Тогда почему при мысли о нём я чувствую только пустоту? Почему вместо волнения и радости внутри только серое, скучное ничто?
— Хорошо, — говорю я, сдаваясь. — Завтра в семь?
— Отлично! — Он явно доволен, в голосе слышится облегчение. — Я так ждал этого, Кира. Мы так давно не виделись нормально. Я соскучился. До завтра, милая.
— До завтра, — бормочу я и бросаю телефон на стол.
Сижу, уставившись в одну точку.
Я согласилась на ужин с Глебом. Хотя думаю только о Макаре. О том, где он сейчас. С кем. Что делает. О чём думает.
С трудом поднимаюсь, иду к окну. Прикладываю ладонь к холодному стеклу. Город сверкает огнями — тысячи, миллионы огоньков, как звёзды, упавшие на землю. Снег продолжает падать, укрывая всё вокруг белым покрывалом, превращая город в какую-то нереальную сказку.
Где-то там, в этом огромном городе, в одном из этих освещённых окон, Макар. Может сейчас, сидит дома в своём пентхаусе на двадцать пятом этаже и смотрит на те же огни. Может, думает обо мне, как я думаю о нём.
А может, уже забыл. Может, сидит с Евой, пьёт виски без льда, и они смеются надо мной. Над глупой Кирой Ростовцевой, которая думала, что между ними что-то было.
Может, Ева права, и я для него просто очередная победа в войне. Очередной трофей. Он добился того, чего хотел — сломал меня, заставил признаться, хотя бы самой себе в чувствах, а теперь наслаждается триумфом.
Но тогда почему он пришёл сегодня утром? Зачем просил поговорить? Зачем эта боль в глазах? Почему разбил эту чёртову стену, изранил руку?
Люди не делают такие вещи, если им всё равно. Не причиняют себе физическую боль, если внутри пустота.
Или делают? Я уже не знаю. Голова раскалывается от этих мыслей, которые бегают по кругу, не давая покоя.
Возвращаюсь к столу. Сажусь. Руки дрожат — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно остановить. Голова дымится, как будто мысли сгорают от недоумения, оставляя только пепел и пустоту.
Что я наделала? Зачем я его оттолкнула? Почему не сказала правду?
