Он кивает. Лифт дёргается снова, свет мигает. Механизмы заработали в полную силу.
— Мир? — спрашивает он.
— Перемирие, — поправляю я. — Пока перемирие.
Уголок его губ дёргается в почти-улыбке.
— Договорились.
Лифт дёргается ещё раз, но не трогается с места. Свет мигает, снова гаснет, потом включается. Я смотрю на Макара. Он сидит напротив, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. В этом тусклом освещении его лицо выглядит почти мягким. Почти.
— Почему ты такой? — спрашиваю я тихо, прежде чем успеваю остановить себя. — Почему так жесток со всеми?
Он долго молчит. Смотрит в пол, будто ищет там ответ. Потом поднимает глаза на меня.
— Потому что когда-то я был добрым, — говорит он медленно. — Доверчивым. Верил людям. Любил. И меня предали все, кого я любил.
Я жду, не перебивая. Чувствую, что это важно. Что он впервые рассказывает кому-то правду.
— Мать умерла, когда мне было шестнадцать, — продолжает он тихо. — Отец убил её. Его посадили. Я остался один. Строил бизнес с нуля, пахал как проклятый. Потом встретил Еву. Думал, что она любит меня. Сделал ей предложение. А она изменила мне с моим партнёром — Денисом. Ради выгодной сделки. Использовала меня.
Сердце сжимается болезненно. Господи. Я знала про Еву и Дениса, но не знала деталей. Не понимала, насколько глубоко это его ранило.
— Макар... — начинаю я.
— Доброта — это слабость в нашем мире, Кира, — перебивает он. — Я усвоил это болезненно. Если ты открываешь сердце, тебя разрывают на части. Поэтому я закрылся. Стал тем, кто я есть. Жёстким. Безжалостным. Потому что так безопаснее.
Я смотрю на него и вижу. Вижу мальчика, который потерял мать. Парня, которого предал отец. Мужчину, которого использовала невеста. Он не монстр. Он раненое существо, которое научилось кусаться, чтобы его не кусали.
— Это не оправдание, — добавляет он. — Я знаю, что был мудаком. С тобой. С другими. Но я не умею иначе. Не знаю, как.
— Ты умеешь, — говорю я тихо. — Вот сейчас. Ты говоришь со мной. Честно. Без брони. Без злости. Значит, умеешь.
Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то мелькает. Надежда? Страх?
— С тобой проще, — признаётся он. — Ты меня не боишься. Не раболепствуешь. Не врёшь. Ты просто... ты.
— Я боюсь тебя, — признаюсь я честно. — Твоей власти. Твоей способности разрушить мою жизнь одним звонком. Но я не позволю страху управлять мной.
— Поэтому ты мне и нравишься, — говорит он неожиданно.
Моя голова опять затягивается дымом. Нравлюсь? Он только что сказал, что я ему нравлюсь?
— Что? — выдыхаю я.
— Ты слышала, — он усмехается. — Не заставляй меня повторять.
— Но... мы враги.
— Были, — поправляет он. — Перемирие, помнишь?
Перемирие. Да. Но мне нравиться это больше, чем перемирие. Это... это опасная территория.
— Макар, — начинаю я осторожно. — Я не понимаю. Ты разрушал мою жизнь. А теперь говоришь, что я тебе нравлюсь?
— Я никогда не хотел разрушить твою жизнь, — качает он головой. — Хотел... разозлить. Заставить обратить на себя внимание. Глупо, да?
— Безумно глупо, — соглашаюсь я. — Ты мог просто подойти и сказать: «Привет, хочешь выпить кофе?»
Он смеётся. Настоящий смех, который я слышу от него впервые. Низкий, глубокий, идущий из груди.
— Представь мою репутацию, — говорит он. — Макар Вересов, который приглашает девушку на кофе. Да это скандал.
— Да уж, — усмехаюсь я. — Лучше разрушить её бизнес. Гораздо романтичнее.
Он качает головой, улыбаясь. И я понимаю — мне нравится видеть его таким. Живым. Настоящим.
— Знаешь, — говорю я задумчиво. — Если бы ты не был таким кретином, мы могли бы... не знаю. Дружить?
— Дружить? — переспрашивает он с усмешкой. — Кира Ростовцева, ты действительно думаешь, что мы можем быть друзьями?
— Почему нет?
Он смотрит на меня долго. Странно смотрит. Так, будто видит что-то, чего я не вижу.
— Потому что я не хочу быть твоим другом, — говорит он тихо.
Сердце пропускает удар. В голове всё дымится, как будто от недоумения сгорают мысли. Что он имеет в виду? Что...
Лифт дёргается резко. Свет загорается ярко — обычное освещение, не аварийное. Механизмы заработали мелодично. Нас починили.
Макар встаёт первым, протягивает мне руку. Я смотрю на неё секунду, потом беру. Его ладонь тёплая, сильная. Он помогает мне подняться. Мы стоим близко. Слишком близко. Я чувствую его одеколон с нотками кедра, тепло его тела.
Двери открываются с тихим звоном. Восьмой этаж. Мой этаж.
Я делаю шаг к выходу. Останавливаюсь. Оборачиваюсь.
— Макар...
— Иди, — говорит он. — Тебя ждёт клиент.
— Но...
— Иди, Кира.
Я выхожу. Двери начинают закрываться. В последнюю секунду он говорит:
— Увидимся.
Двери закрываются. Лифт уезжает вверх. Я стою в коридоре, смотрю на закрытые двери и не понимаю, что только что произошло.
Встреча с клиентом проходит как в тумане. Я киваю, улыбаюсь, отвечаю на вопросы, но мои мысли далеко. В лифте. С ним. Его слова эхом отдаются в голове: «Я не хочу быть твоим другом».
Что это значит? Что он хочет? И главное — чего хочу я?
После встречи я спускаюсь по лестнице — этот лифт использовать больше не могу. На улице осень продолжает своё шоу — листья кружатся в воздухе, ветер холодит щёки. Достаю телефон. Десять пропущенных от Дарьи. Сообщение: «Ты где? Всё хорошо? Перезвони немедленно!»
Набираю её номер.
— Наконец-то! — кричит она в трубку. — Я уже думала, ты в канаву свалилась!
— Застряла в лифте, — объясняю я.
— Одна?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Не одна, — говорит она медленно. — С кем?
— С Вересовым.
Тишина на том конце. Потом вопль:
— Что?! Два часа в лифте с ним?! И ты жива?! А он жив?!
— Мы... поговорили.
— Поговорили? Ты и Вересов? Поговорили?! Кир, ты меня пугаешь. Какие таблетки ты забыла сегодня принять?
Я смеюсь несмотря ни на что.
— Никакие. Мы, правда, просто поговорили. Он... он не такой, как я думала.
— Ой, мамочка, — стонет Дарья. — Всё. Приехали. Началось.
— Что началось?
— Ты влюбляешься в него.
— Что?! Нет! Я не...
— Кир, я знаю тебя двадцать лет. Я слышу это в твоём голосе. Ты влюбляешься. И это плохо. Очень плохо.
— Дарь, ты преувеличиваешь...
— Он тиран, Кира! Он разрушил твой бизнес! Украл твоих людей! И ты после двух часов разговора в лифте забыла об этом?!
Нет. Не забыла. Но я увидела другого человека. Раненого. Такого же, как я.
— Я не забыла, — говорю я тихо. — Просто... поняла кое-что.
— Что именно?
— Что мы оба идиоты. Воюем, потому что не умеем по-другому.
Дарья вздыхает тяжело.
— Господи. Ты, правда влюбилась в него. Ну, всё. Конец. Финита ля комедия.
— Я не влюбилась!
— Ага. Конечно. Я тебе верю. А теперь иди домой, выпей валерьянки и подумай хорошенько, что ты делаешь.
Она бросает трубку. Я стою на тротуаре, смотрю в экран телефона. Влюбилась? Нет. Это абсурд. Я не могу влюбиться в Макара Вересова. Он мой враг. Был моим врагом. Чёрт, а теперь я уже и не знаю, кто он сейчас.
Еду домой на автопилоте. Поднимаюсь в квартиру. Бросаю сумку на диван. Иду на кухню, наливаю себе вина. Белого, полусухого. Сажусь у окна, смотрю на город внизу.
Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: «Спасибо за разговор. М.»
Пишу в ответ: «Спасибо тебе. К.»
Секунда. Две. Три точки появляются — он печатает. Потом исчезают. Потом снова появляются. Наконец приходит сообщение: «Не жалей меня. Пожалуйста».
Я хмурюсь. Пишу: «Что?»
Ответ приходит быстро: «В лифте. Ты меня пожалела. Я видел это в твоих глазах. Не надо. Жалость — худшее, что ты можешь дать человеку».
Смотрю в экран долго. Потом печатаю: «Я тебя не жалела. Я тебя поняла. Это разные вещи».
Три точки. Долго. Очень долго. Потом: «Спасибо».
Больше сообщений нет. Я сижу у окна, пью вино, смотрю на закат. И думаю. Думаю о том, что произошло сегодня. О его словах. О его взгляде. О том, как он протянул мне руку, когда лифт заработал.
«Я не хочу быть твоим другом».
Что он имел в виду?
Следующие два дня проходят странно. Мы не пишем друг другу. Не звоним. Не встречаемся. Но я чувствую... что-то. Какое-то изменение в воздухе. Будто война закончилась, но мир ещё не наступил. Перемирие. Хрупкое, непрочное перемирие.
В четверг вечером я иду из офиса к машине. Темнеет рано. Листья под ногами шуршат. Я натягиваю пальто плотнее, ускоряю шаг.
И вижу его.
Макар стоит у моей машины. Руки в карманах, воротник пальто поднят. Он смотрит куда-то вдаль, не замечая меня. Или делает вид, что не замечает.
Я медленно подхожу. Сердце колотится так, будто я бегу, а не иду.
— Привет, — говорю я.
Он оборачивается. Смотрит на меня. В свете фонарей его лицо кажется осунувшимся. Усталым.
— Привет, — отвечает он.
Молчание. Мы стоим, смотрим друг на друга. Ветер треплет мои волосы, сушит губы.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, наконец.
— Не знаю, — отвечает он честно. — Проезжал мимо. Увидел твою машину. Остановился.
— Зачем?
Он качает головой.
— Не знаю. Наверное, хотел убедиться, что ты... что всё нормально.
— Нормально, — киваю я. — Клиенты довольны. Проект движется. Агентство выживает.
— Хорошо.
Ещё одна пауза. Неловкая. Тяжёлая.
— Макар, — начинаю я. — Что это?
— Что?
— Это. — Я машу рукой между нами. — Лифт. Сообщения. Сейчас. Что происходит?
Он смотрит на меня долго. Потом делает шаг ближе. Ещё один шаг. Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь осеннюю прохладу.
— Я не знаю, — говорит он тихо. — Честно. Не знаю, что происходит. Знаю только, что после той остановки в лифте я не могу о тебе перестать думать.
Сердце делает сальто. В голове всё заволакивает густым туманом.
— Макар, мы воевали два месяца, — напоминаю я, отступая на шаг. — Ты разрушал мою жизнь. Я пыталась разрушить твою. Это не просто стереть одним разговором.
— Я знаю, — кивает он. — Поэтому и не знаю, что делать. Раньше всё было просто. Ты — враг. Я — враг. Война. Понятно и логично. А сейчас...
— А сейчас что?
— Сейчас я вижу тебя, — говорит он. — Настоящую. Не противника. Не конкурента. А человека. Раненого, как и я. Прячущегося за злостью, как и я. И это меня чертовски пугает.
Я смотрю на него и понимаю — я чувствую то же самое. Страх. Огромный, парализующий страх перед тем, что между нами что-то меняется. Что война заканчивается. А что будет после войны?
— Я тоже боюсь, — признаюсь я шёпотом.
— Чего?
— Того, что ты снова станешь тираном. Что это всё — игра. Что ты используешь мою слабость против меня.
Он качает головой медленно.
— Нет. Клянусь. Никакой игры. Я просто... устал носить маску. С тобой я могу её снять. Как в том лифте.
Ветер усиливается. Я дрожу — от холода или от его близости, не знаю. Макар замечает, снимает свой шарф, накидывает мне на плечи. Его одеколон с нотками кедра окутывает меня.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— Не за что.
Мы стоим молча. Вокруг пустынная парковка, редкие машины, осенний ветер. И мы. Два раненых человека, которые не знают, как перестать воевать.
— Кира, — говорит он вдруг. — Можно я отвезу тебя домой?
Я смотрю на него удивлённо.
— У меня своя машина.
— Я знаю. Но... можно?
Господи. Макар Вересов просит разрешения отвезти меня домой. Как будто мы не враги. Как будто мы... что? Друзья? Больше?
— Хорошо, — говорю я, прежде чем здравый смысл успевает вмешаться.
Мы идём к его чёрному «Мерседесу». Он открывает мне дверь — жест, который удивляет меня больше, чем что-либо сегодня. Сажусь внутрь. Кожаные сиденья, запах дорогого салона, тишина.
Макар садится за руль, заводит машину. Едем молча. Я смотрю в окно, пытаюсь успокоить бешено бьющееся сердце. Он тоже молчит, сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют.
— Ты нервничаешь? — спрашиваю я.
— Да.
— Почему?
— Потому что не знаю, как себя вести, — признаётся он. — С врагом просто. А с тобой... сейчас... не знаю.
Я усмехаюсь несмотря на напряжение.
— Можешь вести себя нормально. Как обычный человек.
— А как ведут себя обычные люди?
— Разговаривают. О погоде. О работе. О чём угодно.
Он кивает. Молчание длится ещё минуту. Потом он говорит:
— Холодно стало.
Я фыркаю от смеха. Не могу сдержаться.
— Это твой разговор о погоде?
— Ужасно, да? — он улыбается уголком губ. — Я не умею вести светские беседы.
— Зато умеешь разрушать бизнесы одним звонком.
— Это проще, — соглашается он. — Эмоции не нужны. Только логика и власть.
— А здесь нужны эмоции?
Он смотрит на меня быстро, потом обратно на дорогу.
— Да. И это пугает сильнее всего.
Доезжаем до моего дома слишком быстро. Он паркуется у подъезда, глушит двигатель. Мы сидим в тишине. Я должна выйти. Поблагодарить и уйти. Но не могу заставить себя открыть дверь.
— Кира, — говорит он тихо.
— Да?
— Я могу задать тебе вопрос?
— Спрашивай.
— Ты веришь, что люди могут измениться?
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю на его лицо в полумраке салона. Он серьёзен. Уязвим. Настоящий.
— Зависит от человека, — отвечаю я честно. — Некоторые меняются, когда осознают, что старый путь ведёт в никуда. Другие застревают в своих паттернах навсегда. А третьи меняются, но потом возвращаются к прежнему, потому что это безопаснее.
— К какому типу я отношусь?
— Не знаю, — качаю я головой. — Ещё рано судить. Ты только начал снимать маску.
Он медленно кивает, переваривая мои слова.
— А ты? — спрашивает он. — Ты можешь измениться?
— Я уже меняюсь, — признаюсь я. — После того лифта. Я вижу тебя по-другому. И это меня пугает, потому что я не знаю, как с этим жить.
— Со мной? — уточняет он.
— С отсутствием войны, — поправляю я. — Война была понятна. Проста. А это... это как ходить по минному полю.
Он поворачивается ко мне всем телом.
— Кира, я не хочу, чтобы между нами было минное поле. Хочу... не знаю. Честности. Без игр. Без масок.
— Это требует доверия, — говорю я. — А у нас его нет.
— Тогда давай строить его, — предлагает он. — По кирпичику. Медленно.
Я смотрю на него долго. Ищу подвох. Манипуляцию. Ложь. Но вижу только усталость и что-то похожее на надежду.
— Хорошо, — говорю я, наконец. — Давай попробуем.
Он выдыхает облегчённо, будто сдерживал дыхание.
— Спасибо.
— Но, — добавляю я строго, — при первом же признаке игры, при первой же попытке использовать это против меня — всё. Я исчезаю. Навсегда.
— Договорились, — кивает он серьёзно. — Никаких игр. Обещаю.
Я открываю дверь, выхожу из машины. Снимаю его шарф, протягиваю через открытое окно.
— Оставь себе, — говорит он. — Холодно.
— Макар...
— Пожалуйста. Мне спокойнее будет знать, что тебе тепло.
Что-то внутри меня тает от этих слов. Что-то, что я старательно замораживала месяцами.
— Спокойной ночи, — говорю я, сжимая шарф в руках.
— Спокойной ночи, Кира.
Я иду к подъезду, чувствуя его взгляд на своей спине. Оборачиваюсь у двери. Он всё ещё сидит в машине, смотрит на меня. Поднимаю руку в прощальном жесте. Он кивает в ответ.
Поднимаюсь в квартиру, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Его шарф всё ещё в моих руках, пахнет кедром и чем-то ещё — чем-то его.
Телефон вибрирует. Сообщение от него: «Спасибо, что дала шанс».
Пишу в ответ: «Спасибо, что попросил».
Иду в спальню, бросаю шарф на кресло. Ложусь в кровать, смотрю в потолок. Мой мозг задыхается в густом дыму, который заполняет голову от шока, а я не знаю, как включить вентиляцию или хотя бы остановить поток этих мыслей. Что я наделала? Дала шанс Макару Вересову? Человеку, который уничтожал мой бизнес? Поверила ему?
— Мир? — спрашивает он.
— Перемирие, — поправляю я. — Пока перемирие.
Уголок его губ дёргается в почти-улыбке.
— Договорились.
Лифт дёргается ещё раз, но не трогается с места. Свет мигает, снова гаснет, потом включается. Я смотрю на Макара. Он сидит напротив, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. В этом тусклом освещении его лицо выглядит почти мягким. Почти.
— Почему ты такой? — спрашиваю я тихо, прежде чем успеваю остановить себя. — Почему так жесток со всеми?
Он долго молчит. Смотрит в пол, будто ищет там ответ. Потом поднимает глаза на меня.
— Потому что когда-то я был добрым, — говорит он медленно. — Доверчивым. Верил людям. Любил. И меня предали все, кого я любил.
Я жду, не перебивая. Чувствую, что это важно. Что он впервые рассказывает кому-то правду.
— Мать умерла, когда мне было шестнадцать, — продолжает он тихо. — Отец убил её. Его посадили. Я остался один. Строил бизнес с нуля, пахал как проклятый. Потом встретил Еву. Думал, что она любит меня. Сделал ей предложение. А она изменила мне с моим партнёром — Денисом. Ради выгодной сделки. Использовала меня.
Сердце сжимается болезненно. Господи. Я знала про Еву и Дениса, но не знала деталей. Не понимала, насколько глубоко это его ранило.
— Макар... — начинаю я.
— Доброта — это слабость в нашем мире, Кира, — перебивает он. — Я усвоил это болезненно. Если ты открываешь сердце, тебя разрывают на части. Поэтому я закрылся. Стал тем, кто я есть. Жёстким. Безжалостным. Потому что так безопаснее.
Я смотрю на него и вижу. Вижу мальчика, который потерял мать. Парня, которого предал отец. Мужчину, которого использовала невеста. Он не монстр. Он раненое существо, которое научилось кусаться, чтобы его не кусали.
— Это не оправдание, — добавляет он. — Я знаю, что был мудаком. С тобой. С другими. Но я не умею иначе. Не знаю, как.
— Ты умеешь, — говорю я тихо. — Вот сейчас. Ты говоришь со мной. Честно. Без брони. Без злости. Значит, умеешь.
Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то мелькает. Надежда? Страх?
— С тобой проще, — признаётся он. — Ты меня не боишься. Не раболепствуешь. Не врёшь. Ты просто... ты.
— Я боюсь тебя, — признаюсь я честно. — Твоей власти. Твоей способности разрушить мою жизнь одним звонком. Но я не позволю страху управлять мной.
— Поэтому ты мне и нравишься, — говорит он неожиданно.
Моя голова опять затягивается дымом. Нравлюсь? Он только что сказал, что я ему нравлюсь?
— Что? — выдыхаю я.
— Ты слышала, — он усмехается. — Не заставляй меня повторять.
— Но... мы враги.
— Были, — поправляет он. — Перемирие, помнишь?
Перемирие. Да. Но мне нравиться это больше, чем перемирие. Это... это опасная территория.
— Макар, — начинаю я осторожно. — Я не понимаю. Ты разрушал мою жизнь. А теперь говоришь, что я тебе нравлюсь?
— Я никогда не хотел разрушить твою жизнь, — качает он головой. — Хотел... разозлить. Заставить обратить на себя внимание. Глупо, да?
— Безумно глупо, — соглашаюсь я. — Ты мог просто подойти и сказать: «Привет, хочешь выпить кофе?»
Он смеётся. Настоящий смех, который я слышу от него впервые. Низкий, глубокий, идущий из груди.
— Представь мою репутацию, — говорит он. — Макар Вересов, который приглашает девушку на кофе. Да это скандал.
— Да уж, — усмехаюсь я. — Лучше разрушить её бизнес. Гораздо романтичнее.
Он качает головой, улыбаясь. И я понимаю — мне нравится видеть его таким. Живым. Настоящим.
— Знаешь, — говорю я задумчиво. — Если бы ты не был таким кретином, мы могли бы... не знаю. Дружить?
— Дружить? — переспрашивает он с усмешкой. — Кира Ростовцева, ты действительно думаешь, что мы можем быть друзьями?
— Почему нет?
Он смотрит на меня долго. Странно смотрит. Так, будто видит что-то, чего я не вижу.
— Потому что я не хочу быть твоим другом, — говорит он тихо.
Сердце пропускает удар. В голове всё дымится, как будто от недоумения сгорают мысли. Что он имеет в виду? Что...
Лифт дёргается резко. Свет загорается ярко — обычное освещение, не аварийное. Механизмы заработали мелодично. Нас починили.
Макар встаёт первым, протягивает мне руку. Я смотрю на неё секунду, потом беру. Его ладонь тёплая, сильная. Он помогает мне подняться. Мы стоим близко. Слишком близко. Я чувствую его одеколон с нотками кедра, тепло его тела.
Двери открываются с тихим звоном. Восьмой этаж. Мой этаж.
Я делаю шаг к выходу. Останавливаюсь. Оборачиваюсь.
— Макар...
— Иди, — говорит он. — Тебя ждёт клиент.
— Но...
— Иди, Кира.
Я выхожу. Двери начинают закрываться. В последнюю секунду он говорит:
— Увидимся.
Двери закрываются. Лифт уезжает вверх. Я стою в коридоре, смотрю на закрытые двери и не понимаю, что только что произошло.
Встреча с клиентом проходит как в тумане. Я киваю, улыбаюсь, отвечаю на вопросы, но мои мысли далеко. В лифте. С ним. Его слова эхом отдаются в голове: «Я не хочу быть твоим другом».
Что это значит? Что он хочет? И главное — чего хочу я?
После встречи я спускаюсь по лестнице — этот лифт использовать больше не могу. На улице осень продолжает своё шоу — листья кружатся в воздухе, ветер холодит щёки. Достаю телефон. Десять пропущенных от Дарьи. Сообщение: «Ты где? Всё хорошо? Перезвони немедленно!»
Набираю её номер.
— Наконец-то! — кричит она в трубку. — Я уже думала, ты в канаву свалилась!
— Застряла в лифте, — объясняю я.
— Одна?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Не одна, — говорит она медленно. — С кем?
— С Вересовым.
Тишина на том конце. Потом вопль:
— Что?! Два часа в лифте с ним?! И ты жива?! А он жив?!
— Мы... поговорили.
— Поговорили? Ты и Вересов? Поговорили?! Кир, ты меня пугаешь. Какие таблетки ты забыла сегодня принять?
Я смеюсь несмотря ни на что.
— Никакие. Мы, правда, просто поговорили. Он... он не такой, как я думала.
— Ой, мамочка, — стонет Дарья. — Всё. Приехали. Началось.
— Что началось?
— Ты влюбляешься в него.
— Что?! Нет! Я не...
— Кир, я знаю тебя двадцать лет. Я слышу это в твоём голосе. Ты влюбляешься. И это плохо. Очень плохо.
— Дарь, ты преувеличиваешь...
— Он тиран, Кира! Он разрушил твой бизнес! Украл твоих людей! И ты после двух часов разговора в лифте забыла об этом?!
Нет. Не забыла. Но я увидела другого человека. Раненого. Такого же, как я.
— Я не забыла, — говорю я тихо. — Просто... поняла кое-что.
— Что именно?
— Что мы оба идиоты. Воюем, потому что не умеем по-другому.
Дарья вздыхает тяжело.
— Господи. Ты, правда влюбилась в него. Ну, всё. Конец. Финита ля комедия.
— Я не влюбилась!
— Ага. Конечно. Я тебе верю. А теперь иди домой, выпей валерьянки и подумай хорошенько, что ты делаешь.
Она бросает трубку. Я стою на тротуаре, смотрю в экран телефона. Влюбилась? Нет. Это абсурд. Я не могу влюбиться в Макара Вересова. Он мой враг. Был моим врагом. Чёрт, а теперь я уже и не знаю, кто он сейчас.
Еду домой на автопилоте. Поднимаюсь в квартиру. Бросаю сумку на диван. Иду на кухню, наливаю себе вина. Белого, полусухого. Сажусь у окна, смотрю на город внизу.
Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: «Спасибо за разговор. М.»
Пишу в ответ: «Спасибо тебе. К.»
Секунда. Две. Три точки появляются — он печатает. Потом исчезают. Потом снова появляются. Наконец приходит сообщение: «Не жалей меня. Пожалуйста».
Я хмурюсь. Пишу: «Что?»
Ответ приходит быстро: «В лифте. Ты меня пожалела. Я видел это в твоих глазах. Не надо. Жалость — худшее, что ты можешь дать человеку».
Смотрю в экран долго. Потом печатаю: «Я тебя не жалела. Я тебя поняла. Это разные вещи».
Три точки. Долго. Очень долго. Потом: «Спасибо».
Больше сообщений нет. Я сижу у окна, пью вино, смотрю на закат. И думаю. Думаю о том, что произошло сегодня. О его словах. О его взгляде. О том, как он протянул мне руку, когда лифт заработал.
«Я не хочу быть твоим другом».
Что он имел в виду?
Следующие два дня проходят странно. Мы не пишем друг другу. Не звоним. Не встречаемся. Но я чувствую... что-то. Какое-то изменение в воздухе. Будто война закончилась, но мир ещё не наступил. Перемирие. Хрупкое, непрочное перемирие.
В четверг вечером я иду из офиса к машине. Темнеет рано. Листья под ногами шуршат. Я натягиваю пальто плотнее, ускоряю шаг.
И вижу его.
Макар стоит у моей машины. Руки в карманах, воротник пальто поднят. Он смотрит куда-то вдаль, не замечая меня. Или делает вид, что не замечает.
Я медленно подхожу. Сердце колотится так, будто я бегу, а не иду.
— Привет, — говорю я.
Он оборачивается. Смотрит на меня. В свете фонарей его лицо кажется осунувшимся. Усталым.
— Привет, — отвечает он.
Молчание. Мы стоим, смотрим друг на друга. Ветер треплет мои волосы, сушит губы.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, наконец.
— Не знаю, — отвечает он честно. — Проезжал мимо. Увидел твою машину. Остановился.
— Зачем?
Он качает головой.
— Не знаю. Наверное, хотел убедиться, что ты... что всё нормально.
— Нормально, — киваю я. — Клиенты довольны. Проект движется. Агентство выживает.
— Хорошо.
Ещё одна пауза. Неловкая. Тяжёлая.
— Макар, — начинаю я. — Что это?
— Что?
— Это. — Я машу рукой между нами. — Лифт. Сообщения. Сейчас. Что происходит?
Он смотрит на меня долго. Потом делает шаг ближе. Ещё один шаг. Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь осеннюю прохладу.
— Я не знаю, — говорит он тихо. — Честно. Не знаю, что происходит. Знаю только, что после той остановки в лифте я не могу о тебе перестать думать.
Сердце делает сальто. В голове всё заволакивает густым туманом.
— Макар, мы воевали два месяца, — напоминаю я, отступая на шаг. — Ты разрушал мою жизнь. Я пыталась разрушить твою. Это не просто стереть одним разговором.
— Я знаю, — кивает он. — Поэтому и не знаю, что делать. Раньше всё было просто. Ты — враг. Я — враг. Война. Понятно и логично. А сейчас...
— А сейчас что?
— Сейчас я вижу тебя, — говорит он. — Настоящую. Не противника. Не конкурента. А человека. Раненого, как и я. Прячущегося за злостью, как и я. И это меня чертовски пугает.
Я смотрю на него и понимаю — я чувствую то же самое. Страх. Огромный, парализующий страх перед тем, что между нами что-то меняется. Что война заканчивается. А что будет после войны?
— Я тоже боюсь, — признаюсь я шёпотом.
— Чего?
— Того, что ты снова станешь тираном. Что это всё — игра. Что ты используешь мою слабость против меня.
Он качает головой медленно.
— Нет. Клянусь. Никакой игры. Я просто... устал носить маску. С тобой я могу её снять. Как в том лифте.
Ветер усиливается. Я дрожу — от холода или от его близости, не знаю. Макар замечает, снимает свой шарф, накидывает мне на плечи. Его одеколон с нотками кедра окутывает меня.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— Не за что.
Мы стоим молча. Вокруг пустынная парковка, редкие машины, осенний ветер. И мы. Два раненых человека, которые не знают, как перестать воевать.
— Кира, — говорит он вдруг. — Можно я отвезу тебя домой?
Я смотрю на него удивлённо.
— У меня своя машина.
— Я знаю. Но... можно?
Господи. Макар Вересов просит разрешения отвезти меня домой. Как будто мы не враги. Как будто мы... что? Друзья? Больше?
— Хорошо, — говорю я, прежде чем здравый смысл успевает вмешаться.
Мы идём к его чёрному «Мерседесу». Он открывает мне дверь — жест, который удивляет меня больше, чем что-либо сегодня. Сажусь внутрь. Кожаные сиденья, запах дорогого салона, тишина.
Макар садится за руль, заводит машину. Едем молча. Я смотрю в окно, пытаюсь успокоить бешено бьющееся сердце. Он тоже молчит, сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют.
— Ты нервничаешь? — спрашиваю я.
— Да.
— Почему?
— Потому что не знаю, как себя вести, — признаётся он. — С врагом просто. А с тобой... сейчас... не знаю.
Я усмехаюсь несмотря на напряжение.
— Можешь вести себя нормально. Как обычный человек.
— А как ведут себя обычные люди?
— Разговаривают. О погоде. О работе. О чём угодно.
Он кивает. Молчание длится ещё минуту. Потом он говорит:
— Холодно стало.
Я фыркаю от смеха. Не могу сдержаться.
— Это твой разговор о погоде?
— Ужасно, да? — он улыбается уголком губ. — Я не умею вести светские беседы.
— Зато умеешь разрушать бизнесы одним звонком.
— Это проще, — соглашается он. — Эмоции не нужны. Только логика и власть.
— А здесь нужны эмоции?
Он смотрит на меня быстро, потом обратно на дорогу.
— Да. И это пугает сильнее всего.
Доезжаем до моего дома слишком быстро. Он паркуется у подъезда, глушит двигатель. Мы сидим в тишине. Я должна выйти. Поблагодарить и уйти. Но не могу заставить себя открыть дверь.
— Кира, — говорит он тихо.
— Да?
— Я могу задать тебе вопрос?
— Спрашивай.
— Ты веришь, что люди могут измениться?
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю на его лицо в полумраке салона. Он серьёзен. Уязвим. Настоящий.
— Зависит от человека, — отвечаю я честно. — Некоторые меняются, когда осознают, что старый путь ведёт в никуда. Другие застревают в своих паттернах навсегда. А третьи меняются, но потом возвращаются к прежнему, потому что это безопаснее.
— К какому типу я отношусь?
— Не знаю, — качаю я головой. — Ещё рано судить. Ты только начал снимать маску.
Он медленно кивает, переваривая мои слова.
— А ты? — спрашивает он. — Ты можешь измениться?
— Я уже меняюсь, — признаюсь я. — После того лифта. Я вижу тебя по-другому. И это меня пугает, потому что я не знаю, как с этим жить.
— Со мной? — уточняет он.
— С отсутствием войны, — поправляю я. — Война была понятна. Проста. А это... это как ходить по минному полю.
Он поворачивается ко мне всем телом.
— Кира, я не хочу, чтобы между нами было минное поле. Хочу... не знаю. Честности. Без игр. Без масок.
— Это требует доверия, — говорю я. — А у нас его нет.
— Тогда давай строить его, — предлагает он. — По кирпичику. Медленно.
Я смотрю на него долго. Ищу подвох. Манипуляцию. Ложь. Но вижу только усталость и что-то похожее на надежду.
— Хорошо, — говорю я, наконец. — Давай попробуем.
Он выдыхает облегчённо, будто сдерживал дыхание.
— Спасибо.
— Но, — добавляю я строго, — при первом же признаке игры, при первой же попытке использовать это против меня — всё. Я исчезаю. Навсегда.
— Договорились, — кивает он серьёзно. — Никаких игр. Обещаю.
Я открываю дверь, выхожу из машины. Снимаю его шарф, протягиваю через открытое окно.
— Оставь себе, — говорит он. — Холодно.
— Макар...
— Пожалуйста. Мне спокойнее будет знать, что тебе тепло.
Что-то внутри меня тает от этих слов. Что-то, что я старательно замораживала месяцами.
— Спокойной ночи, — говорю я, сжимая шарф в руках.
— Спокойной ночи, Кира.
Я иду к подъезду, чувствуя его взгляд на своей спине. Оборачиваюсь у двери. Он всё ещё сидит в машине, смотрит на меня. Поднимаю руку в прощальном жесте. Он кивает в ответ.
Поднимаюсь в квартиру, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Его шарф всё ещё в моих руках, пахнет кедром и чем-то ещё — чем-то его.
Телефон вибрирует. Сообщение от него: «Спасибо, что дала шанс».
Пишу в ответ: «Спасибо, что попросил».
Иду в спальню, бросаю шарф на кресло. Ложусь в кровать, смотрю в потолок. Мой мозг задыхается в густом дыму, который заполняет голову от шока, а я не знаю, как включить вентиляцию или хотя бы остановить поток этих мыслей. Что я наделала? Дала шанс Макару Вересову? Человеку, который уничтожал мой бизнес? Поверила ему?
