— Ты первая бросила мне вызов! — говорит он, тыча пальцем в мою сторону. — На той встрече! Ты смотрела на меня так, будто я последняя мразь!
— Ты первый унизил меня на той встрече! — парирую я. — Говорил со мной как с идиоткой, которая не понимает основ бизнеса!
— Ты слила компромат в прессу! — его лицо краснеет от злости.
— Ты забрал моего инвестора! — кричу я. — До компромата! Ты начал первым!
— Ты...
Он обрывает себя резко, отворачивается, и я вижу, как его плечи напрягаются. Видит перила террасы. Замахивается. Бьёт кулаком по металлу с такой силой, что звук удара разносится эхом, заглушая даже дождь.
— Господи, — выдыхает он, и в его голосе столько боли, что у меня внутри что-то сжимается. — Что мы делаем? Что, чёрт возьми, мы делаем?
Я не знаю. Честное слово, не знаю. Стою, обнимаю себя руками, пытаясь хоть как-то унять дрожь. От холода. От эмоций. От всего этого безумия разом.
— Я не сдамся, — говорю я тихо, но твёрдо. — Ты слышишь меня, Вересов? Даже если ты заберёшь всё. Даже если у меня не останется ни одного клиента, ни одного сотрудника. Даже если я останусь совершенно одна. Я не сдамся.
Он медленно оборачивается. Смотрит на меня долго. Очень долго. Изучает, будто видит впервые. И я вижу, как что-то меняется в его взгляде. Что-то темнеет и светлеет одновременно.
Потом медленно качает головой.
— Упрямая дура, — говорит он почти с нежностью, и от этой интонации у меня перехватывает дыхание.
— Бездушный ублюдок, — отвечаю я автоматически, но в голосе нет прежней злости.
Тишина падает между нами как занавес. Только дождь, который немного стих, но всё ещё идёт. Капли методично стучат по навесу, по воде в бассейне, по листьям деревьев вокруг. Монотонно. Убаюкивающе. Как метроном отсчитывающий секунды этого странного перемирия.
— Уходи, Кира, — говорит он, наконец, устало, и в его голосе нет ни капли злости. Только какая-то всепоглощающая опустошённость, от которой становится не по себе. — Пожалуйста. Уходи. Пока я не сделал что-то, о чём мы оба пожалеем.
Это «пожалуйста» пробивает все мои защиты. Макар Вересов не говорит «пожалуйста». Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Я смотрю на него. На мокрые тёмные волосы, прилипшие ко лбу. На напряжённые плечи, в которых читается едва сдерживаемое напряжение. На руки, которые сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. На лицо, которое кажется вырезанным из камня — твёрдое, непроницаемое, но в глазах... В глазах что-то совсем другое. Что-то опасное и манящее одновременно.
И я ухожу.
Потому что если останусь ещё хоть на секунду, случится что-то непоправимое. Я это чувствую каждой клеточкой. Воздух между нами наэлектризован так, что кажется вот-вот вспыхнет молния.
Иду через дом быстро, почти бегом. Мокрые следы остаются на дорогом паркете, но мне плевать. Выхожу наружу, дождь сразу накрывает с головой. Добегаю до машины, сажусь, захлопываю дверь.
Руки дрожат так сильно, что я не сразу попадаю ключом в замок зажигания. Чёртов ключ выскальзывает из пальцев, падает на пол. Нагибаюсь, ищу в темноте, руки шарят по коврику. Наконец нащупываю холодный металл. Вставляю в замок. С третьей попытки.
Мотор взрывается рёвом, и я выезжаю с территории так быстро, что шины буксуют на мокром гравии.
Дождь усиливается снова, как будто небо решило устроить мне персональный потоп — мол, раз уж ты всё равно тонешь в своих мыслях, давай ускорим процесс.
Стена воды бьёт по лобовому стеклу, дворники еле справляются, а дорога размыта до неузнаваемости — словно моя жизнь за последние месяцы: всё знакомое, но ничего не на своём месте.
Я еду, сжав руль побелевшими пальцами, как будто это не кожа и металл, а его горло — то самое, которое так и хочется сжать, чтобы, наконец, услышать правду. Костяшки болят, но отпустить невозможно. Как и его слова, которые впились в память, как осколки стекла. Как будто руль — единственное, что удерживает меня в реальности, потому что без него я бы уже давно сорвалась в эту чёртову бездну, где границы между ненавистью и... другим стираются, как тушь под этим дождём.
В голове — странная пустота. Не мысли даже, а обрывки фраз, как осколки после взрыва. «Пока я не сделал что-то, о чём мы оба пожалеем» — ну да, конечно, потому что сожаления — это его любимая валюта, которой он расплачивается за свои грехи. «Уходи, Кира» — как будто я не пыталась, как будто ноги не подчиняются, когда он рядом. «Упрямая дура» — а он кто? Святой? Нет, просто мастер манипуляций, который сам запутался в собственных сетях. «Пожалуйста» — это слово от него звучит так, будто он просит не о пощаде, а о возможности нанести ещё один удар. И всё это крутится, как проклятая карусель, с которой невозможно сойти, потому что я сама не понимаю — меня тошнит от страха или от адреналина.
Что же он имел в виду? О чём именно можем пожалеть? И почему это «мы оба»?
Километры дороги проносятся мимо в размытом тумане. Я не помню, как доехала. Просто в какой-то момент обнаруживаю себя уже в городе, на знакомой улице.
Доезжаю до своего дома уже в сумерках. Город погружается в вечернюю серость, фонари зажигаются один за другим, их свет размазывается по мокрому асфальту жёлтыми пятнами.
Паркуюсь возле подъезда. Глушу мотор. Сижу в тишине.
Включаю печку на максимум. Горячий воздух бьёт в лицо, обжигает замёрзшие щёки, но я всё равно дрожу. Как в лихорадке.
И не от холода.
От того, как он смотрел на меня там, у бассейна. Этот взгляд — он прожёг меня насквозь. От того, как его пальцы впились в мои плечи — жёстко, почти больно, но я не хотела, чтобы он отпускал. От того, как его голос дрожал, когда он кричал — будто в нём тоже что-то ломалось. От того, как мы стояли в воде, так близко, что я чувствовала тепло его тела даже сквозь холод бассейна. Я видела каждую каплю на его ресницах. Каждое движение его губ, когда он говорил.
От того, что на одну безумную, невозможную секунду мне показалось — он хотел поцеловать меня. Хотел так сильно, что еле сдерживался.
И самое страшное, самое невероятно страшное — я не оттолкнула бы его. Ни за что. Наоборот.
Господи, да что же блин со мной не так?
Я сижу в машине, печка дует горячим воздухом мне в лицо, запотевает лобовое стекло, а я дрожу. Дрожу и понимаю с ужасающей, кристально чистой ясностью: это больше не просто война. Это давно уже не война.
Это что-то другое. Что-то опасное, неконтролируемое, иррациональное. Что-то, что может уничтожить нас обоих гораздо быстрее и эффективнее, чем любые деловые интриги, слитый компромат или переманенные сотрудники.
И я не знаю, что с этим делать.
Печка молотит на максимуме, но я всё равно дрожу. И уже не от холода.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Осень разлилась по городу золотом и багрянцем, укрыла улицы ковром из листьев. Я еду на встречу с клиентом в деловой центр на Парадной улице, пытаюсь сосредоточиться на презентации. Цифры, графики, концепция — всё готово. Захожу в лифт нажимаю кнопку восьмого этажа.
И замираю.
Он уже здесь. Макар Вересов. В безупречном сером костюме, с папкой документов под мышкой. Его одеколон с нотками кедра мгновенно заполняет замкнутое пространство. Мой мозг тут же перегревается, и теперь в голове стоит едкий дым предвкушения схватки. Из всех лифтов в этом здании я почему-то попадаю именно в его.
— Ростовцева, — кивает он холодно.
— Вересов, — отвечаю я ледяным тоном, отворачиваясь к панели управления.
Двери закрываются с тихим шипением. Лифт начинает подниматься. Пятый этаж. Шестой. В воздухе повисает напряжение, которое может разрядиться в любой момент. Я смотрю на цифры, мигающие на панели и считаю секунды.
Седьмой этаж.
И вдруг — рывок. Скрежет металла. Лифт дёргается, замирает. Свет гаснет. Темнота обволакивает нас, густая и душная.
— Мать твою за ногу, — выдыхает Макар в темноте.
Секунда. Две. Три. Включается аварийное освещение — тусклое, жёлтое, делающее его лицо ещё более угрюмым. Он сразу же нажимает кнопку вызова. Голос из динамика сообщает монотонно:
— Авария в системе. Устраняем неполадку. Ориентировочное время ожидания — два часа.
Два часа.
Два. Чёртовых. Часа.
В замкнутом пространстве размером полтора на полтора метра. С ним. С человеком, который уничтожил мой бизнес, украл моего дизайнера, довёл меня до белого каления в бассейне.
Господи, за что?
Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Не буду же я стоять два часа, глядя ему в лицо. Макар смотрит на меня, хмурится, но через мгновение делает то же самое — садится напротив. Между нами полтора метра пространства. Этого катастрофически мало.
Первые десять минут проходят в абсолютном молчании. Я разглядываю свои туфли, он смотрит в экран телефона. Потом убирает его в карман — сигнала нет. Я тоже проверяю свой — та же история.
— Как дела с агентством? — вдруг спрашивает он.
Я резко поднимаю голову. Смотрю на него удивлённо, ищу подвох в его словах, в интонации. Но нет. Впервые за все эти месяцы он спрашивает не для того, чтобы уколоть. Просто спрашивает. Как будто мы два обычных человека, застрявших в лифте.
— Выживаем, — отвечаю я осторожно, не спуская с него глаз. — Ты отобрал Анну, но мы нашли другого дизайнера. Не такого опытного, но талантливого.
— Анна хорошая, — кивает он спокойно. — Но ты лучше. Ты всегда была лучше.
Моя голова раскаляется как печка, в которой сгорают мои мысли, а вместо них остаётся только едкий дым. Что он несёт? Зачем он говорит мне комплименты? Какая у него игра на этот раз?
— Зачем ты это говоришь? — я щурюсь, пытаясь разгадать его лицо в этом тусклом свете.
— Потому что это правда, — пожимает он плечами. — Ты раздражающая, упрямая, безрассудная до идиотизма. Но ты талантлива. И ты единственная, кто не боится со мной спорить.
— Многие бы не побоялись, если бы ты не разрушал их карьеры одним звонком, — парирую я язвительно.
Уголок его губ дёргается. Почти улыбка. Почти.
— Возможно, — соглашается он. — Но ты не сдалась. Другие бы уже давно убежали с поджатым хвостом, открыли кофейню где-нибудь на окраине и забыли про маркетинг. А ты стоишь. Дерёшься. Это... впечатляет.
Я смотрю на него и не понимаю, кто это. Не понимаю, где Макар Вересов — холодный тиран, разрушитель судеб. Передо мной сидит мужчина, который говорит мне комплименты. Искренне. Без иронии. Без яда.
— Ты заболел? — спрашиваю я серьёзно. — Брякнулся где-то башкой? Может, температура?
Он усмехается. Настоящая улыбка, которая доходит до глаз.
— Нет. Просто устал.
— От чего?
— От войны.
Эти слова повисают между нами. Война. Да, именно так это и называется. Мы воюем уже два месяца. Каждая встреча — сражение. Каждое слово — оружие.
— Я тоже устала, — признаюсь я тихо.
Тишина. Он смотрит на меня долго, изучающе. Я не отвожу взгляд. В этом тусклом жёлтом свете его лицо кажется мягче. Усталость в глазах, которую он обычно прячет за маской высокомерия. Морщинки у висков. Он человек. Не монстр. Не тиран. Просто... человек.
— Ты хорошо выступила на форуме, — говорит он неожиданно. — Твоя презентация была лучшей.
— Спасибо, — выдыхаю я. — Но ты тогда смотрел на меня так, будто хотел придушить.
— Хотел, — кивает он честно. — Потому что ты была с ним.
С Глебом. Конечно. Ревность. Я видела, как он сжал бокал в том ресторане.
— А ты был с Евой, — напоминаю я. — Нарочно флиртовал с ней у меня на глазах.
— Ты ревновала?
— А тебе какое дело?
Он усмехается снова, качает головой.
— Знаешь, Кира, мы оба ведём себя как идиоты. Ты ревнуешь меня к Еве, я ревную тебя к Глебу. А сами ненавидим друг друга так, что готовы убить.
— Я тебя не ревную, — говорю я быстро. Слишком быстро.
— Конечно, не ревнуешь, — в его голосе издевательская усмешка. — Так же, как я не ревную тебя. Мы же враги.
— Именно.
— Тогда почему ты чуть не утопила меня в бассейне?
— Потому что ты украл мою Анну!
— А я потащил тебя за собой в воду, потому что ты меня разозлила.
Мы смотрим друг на друга. И вдруг я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются. Абсурд. Весь этот разговор — абсурд. Мы ругаемся, как дети в песочнице.
— Это смешно, — говорю я.
— Что именно?
— Мы. Эта ситуация. Всё.
Он кивает медленно.
— Да. Смешно. И грустно одновременно.
Лифт молчит. Где-то далеко слышны приглушённые звуки работающих механизмов — нас чинят. Но до конца ещё далеко.
— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я неожиданно для себя. — Что-то, чего я не знаю.
— Зачем?
— Потому что нам торчать здесь ещё полтора часа минимум. И я не хочу сидеть в молчании.
Он думает. Долго. Потом отвечает:
— Я боюсь высоты.
Я моргаю.
— Что?
— Боюсь высоты. Всегда боялся. Но мой пентхаус на двадцать пятом этаже. Офис на двадцать восьмом. Знаешь почему?
Я качаю головой.
— Потому что если я буду избегать того, что меня пугает, я никогда не стану сильным. Страх — это слабость. А я не могу позволить себе быть слабым.
Моё сердце сжимается. Это... это больно слышать. Больно понимать, что он живёт в постоянном страхе, чтобы казаться сильным.
— Это ужасно, — говорю я тихо.
— Что ужасного?
— Жить так. В постоянной борьбе с собой.
Он пожимает плечами.
— У меня не было выбора. Когда тебя предают все, кого ты любил, ты учишься не доверять. Не любить. Не привязываться.
— Но это же не жизнь, — возражаю я. — Это существование.
— Может быть, — соглашается он. — Но зато безопасное.
Я смотрю на него и вижу. Вижу впервые. Он не тиран. Он не монстр. Он раненый человек, который прячется за бронёй жестокости, потому что боится быть уязвимым. Как и я.
— Теперь твоя очередь, — говорит он. — Расскажи что-то о себе.
Я думаю. Что я могу рассказать ему? Что не звучало бы слабостью?
— Я боюсь быть брошенной, — говорю я честно. — Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Мать умерла, когда мне было двадцать два. Глеб уехал за границу и не вернулся. Все, кого я любила, уходили. Поэтому я научилась не любить. Не привязываться. Держать всех на расстоянии.
Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то меняется. Понимание. Узнавание.
— Мы похожи, — говорит он тихо.
— Да, — соглашаюсь я. — Оба раненые. Оба прячемся за злостью.
— И оба воюем, потому что это проще, чем признать правду.
— Какую правду?
Он не отвечает. Просто смотрит. И я понимаю. Понимаю, что он не скажет вслух. Не сейчас. Может, никогда.
Лифт дёргается. Механизмы заработали громче. Ещё минута — и нас освободят.
— Кира, — говорит он вдруг. — Прости.
Я смотрю на него ошарашенно.
— За что?
— За всё. За то, что разрушил твою сделку. За Анну. За войну. За то, что был жесток.
Слова застревают в горле. Я не ожидала услышать от него извинения. Никогда.
— Я тоже, — выдавливаю я из себя. — Я тоже прошу прощения. За компромат. За то, что толкнула тебя в бассейн. За всё.
— Ты первый унизил меня на той встрече! — парирую я. — Говорил со мной как с идиоткой, которая не понимает основ бизнеса!
— Ты слила компромат в прессу! — его лицо краснеет от злости.
— Ты забрал моего инвестора! — кричу я. — До компромата! Ты начал первым!
— Ты...
Он обрывает себя резко, отворачивается, и я вижу, как его плечи напрягаются. Видит перила террасы. Замахивается. Бьёт кулаком по металлу с такой силой, что звук удара разносится эхом, заглушая даже дождь.
— Господи, — выдыхает он, и в его голосе столько боли, что у меня внутри что-то сжимается. — Что мы делаем? Что, чёрт возьми, мы делаем?
Я не знаю. Честное слово, не знаю. Стою, обнимаю себя руками, пытаясь хоть как-то унять дрожь. От холода. От эмоций. От всего этого безумия разом.
— Я не сдамся, — говорю я тихо, но твёрдо. — Ты слышишь меня, Вересов? Даже если ты заберёшь всё. Даже если у меня не останется ни одного клиента, ни одного сотрудника. Даже если я останусь совершенно одна. Я не сдамся.
Он медленно оборачивается. Смотрит на меня долго. Очень долго. Изучает, будто видит впервые. И я вижу, как что-то меняется в его взгляде. Что-то темнеет и светлеет одновременно.
Потом медленно качает головой.
— Упрямая дура, — говорит он почти с нежностью, и от этой интонации у меня перехватывает дыхание.
— Бездушный ублюдок, — отвечаю я автоматически, но в голосе нет прежней злости.
Тишина падает между нами как занавес. Только дождь, который немного стих, но всё ещё идёт. Капли методично стучат по навесу, по воде в бассейне, по листьям деревьев вокруг. Монотонно. Убаюкивающе. Как метроном отсчитывающий секунды этого странного перемирия.
— Уходи, Кира, — говорит он, наконец, устало, и в его голосе нет ни капли злости. Только какая-то всепоглощающая опустошённость, от которой становится не по себе. — Пожалуйста. Уходи. Пока я не сделал что-то, о чём мы оба пожалеем.
Это «пожалуйста» пробивает все мои защиты. Макар Вересов не говорит «пожалуйста». Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Я смотрю на него. На мокрые тёмные волосы, прилипшие ко лбу. На напряжённые плечи, в которых читается едва сдерживаемое напряжение. На руки, которые сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. На лицо, которое кажется вырезанным из камня — твёрдое, непроницаемое, но в глазах... В глазах что-то совсем другое. Что-то опасное и манящее одновременно.
И я ухожу.
Потому что если останусь ещё хоть на секунду, случится что-то непоправимое. Я это чувствую каждой клеточкой. Воздух между нами наэлектризован так, что кажется вот-вот вспыхнет молния.
Иду через дом быстро, почти бегом. Мокрые следы остаются на дорогом паркете, но мне плевать. Выхожу наружу, дождь сразу накрывает с головой. Добегаю до машины, сажусь, захлопываю дверь.
Руки дрожат так сильно, что я не сразу попадаю ключом в замок зажигания. Чёртов ключ выскальзывает из пальцев, падает на пол. Нагибаюсь, ищу в темноте, руки шарят по коврику. Наконец нащупываю холодный металл. Вставляю в замок. С третьей попытки.
Мотор взрывается рёвом, и я выезжаю с территории так быстро, что шины буксуют на мокром гравии.
Дождь усиливается снова, как будто небо решило устроить мне персональный потоп — мол, раз уж ты всё равно тонешь в своих мыслях, давай ускорим процесс.
Стена воды бьёт по лобовому стеклу, дворники еле справляются, а дорога размыта до неузнаваемости — словно моя жизнь за последние месяцы: всё знакомое, но ничего не на своём месте.
Я еду, сжав руль побелевшими пальцами, как будто это не кожа и металл, а его горло — то самое, которое так и хочется сжать, чтобы, наконец, услышать правду. Костяшки болят, но отпустить невозможно. Как и его слова, которые впились в память, как осколки стекла. Как будто руль — единственное, что удерживает меня в реальности, потому что без него я бы уже давно сорвалась в эту чёртову бездну, где границы между ненавистью и... другим стираются, как тушь под этим дождём.
В голове — странная пустота. Не мысли даже, а обрывки фраз, как осколки после взрыва. «Пока я не сделал что-то, о чём мы оба пожалеем» — ну да, конечно, потому что сожаления — это его любимая валюта, которой он расплачивается за свои грехи. «Уходи, Кира» — как будто я не пыталась, как будто ноги не подчиняются, когда он рядом. «Упрямая дура» — а он кто? Святой? Нет, просто мастер манипуляций, который сам запутался в собственных сетях. «Пожалуйста» — это слово от него звучит так, будто он просит не о пощаде, а о возможности нанести ещё один удар. И всё это крутится, как проклятая карусель, с которой невозможно сойти, потому что я сама не понимаю — меня тошнит от страха или от адреналина.
Что же он имел в виду? О чём именно можем пожалеть? И почему это «мы оба»?
Километры дороги проносятся мимо в размытом тумане. Я не помню, как доехала. Просто в какой-то момент обнаруживаю себя уже в городе, на знакомой улице.
Доезжаю до своего дома уже в сумерках. Город погружается в вечернюю серость, фонари зажигаются один за другим, их свет размазывается по мокрому асфальту жёлтыми пятнами.
Паркуюсь возле подъезда. Глушу мотор. Сижу в тишине.
Включаю печку на максимум. Горячий воздух бьёт в лицо, обжигает замёрзшие щёки, но я всё равно дрожу. Как в лихорадке.
И не от холода.
От того, как он смотрел на меня там, у бассейна. Этот взгляд — он прожёг меня насквозь. От того, как его пальцы впились в мои плечи — жёстко, почти больно, но я не хотела, чтобы он отпускал. От того, как его голос дрожал, когда он кричал — будто в нём тоже что-то ломалось. От того, как мы стояли в воде, так близко, что я чувствовала тепло его тела даже сквозь холод бассейна. Я видела каждую каплю на его ресницах. Каждое движение его губ, когда он говорил.
От того, что на одну безумную, невозможную секунду мне показалось — он хотел поцеловать меня. Хотел так сильно, что еле сдерживался.
И самое страшное, самое невероятно страшное — я не оттолкнула бы его. Ни за что. Наоборот.
Господи, да что же блин со мной не так?
Я сижу в машине, печка дует горячим воздухом мне в лицо, запотевает лобовое стекло, а я дрожу. Дрожу и понимаю с ужасающей, кристально чистой ясностью: это больше не просто война. Это давно уже не война.
Это что-то другое. Что-то опасное, неконтролируемое, иррациональное. Что-то, что может уничтожить нас обоих гораздо быстрее и эффективнее, чем любые деловые интриги, слитый компромат или переманенные сотрудники.
И я не знаю, что с этим делать.
Печка молотит на максимуме, но я всё равно дрожу. И уже не от холода.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Осень разлилась по городу золотом и багрянцем, укрыла улицы ковром из листьев. Я еду на встречу с клиентом в деловой центр на Парадной улице, пытаюсь сосредоточиться на презентации. Цифры, графики, концепция — всё готово. Захожу в лифт нажимаю кнопку восьмого этажа.
И замираю.
Он уже здесь. Макар Вересов. В безупречном сером костюме, с папкой документов под мышкой. Его одеколон с нотками кедра мгновенно заполняет замкнутое пространство. Мой мозг тут же перегревается, и теперь в голове стоит едкий дым предвкушения схватки. Из всех лифтов в этом здании я почему-то попадаю именно в его.
— Ростовцева, — кивает он холодно.
— Вересов, — отвечаю я ледяным тоном, отворачиваясь к панели управления.
Двери закрываются с тихим шипением. Лифт начинает подниматься. Пятый этаж. Шестой. В воздухе повисает напряжение, которое может разрядиться в любой момент. Я смотрю на цифры, мигающие на панели и считаю секунды.
Седьмой этаж.
И вдруг — рывок. Скрежет металла. Лифт дёргается, замирает. Свет гаснет. Темнота обволакивает нас, густая и душная.
— Мать твою за ногу, — выдыхает Макар в темноте.
Секунда. Две. Три. Включается аварийное освещение — тусклое, жёлтое, делающее его лицо ещё более угрюмым. Он сразу же нажимает кнопку вызова. Голос из динамика сообщает монотонно:
— Авария в системе. Устраняем неполадку. Ориентировочное время ожидания — два часа.
Два часа.
Два. Чёртовых. Часа.
В замкнутом пространстве размером полтора на полтора метра. С ним. С человеком, который уничтожил мой бизнес, украл моего дизайнера, довёл меня до белого каления в бассейне.
Господи, за что?
Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Не буду же я стоять два часа, глядя ему в лицо. Макар смотрит на меня, хмурится, но через мгновение делает то же самое — садится напротив. Между нами полтора метра пространства. Этого катастрофически мало.
Первые десять минут проходят в абсолютном молчании. Я разглядываю свои туфли, он смотрит в экран телефона. Потом убирает его в карман — сигнала нет. Я тоже проверяю свой — та же история.
— Как дела с агентством? — вдруг спрашивает он.
Я резко поднимаю голову. Смотрю на него удивлённо, ищу подвох в его словах, в интонации. Но нет. Впервые за все эти месяцы он спрашивает не для того, чтобы уколоть. Просто спрашивает. Как будто мы два обычных человека, застрявших в лифте.
— Выживаем, — отвечаю я осторожно, не спуская с него глаз. — Ты отобрал Анну, но мы нашли другого дизайнера. Не такого опытного, но талантливого.
— Анна хорошая, — кивает он спокойно. — Но ты лучше. Ты всегда была лучше.
Моя голова раскаляется как печка, в которой сгорают мои мысли, а вместо них остаётся только едкий дым. Что он несёт? Зачем он говорит мне комплименты? Какая у него игра на этот раз?
— Зачем ты это говоришь? — я щурюсь, пытаясь разгадать его лицо в этом тусклом свете.
— Потому что это правда, — пожимает он плечами. — Ты раздражающая, упрямая, безрассудная до идиотизма. Но ты талантлива. И ты единственная, кто не боится со мной спорить.
— Многие бы не побоялись, если бы ты не разрушал их карьеры одним звонком, — парирую я язвительно.
Уголок его губ дёргается. Почти улыбка. Почти.
— Возможно, — соглашается он. — Но ты не сдалась. Другие бы уже давно убежали с поджатым хвостом, открыли кофейню где-нибудь на окраине и забыли про маркетинг. А ты стоишь. Дерёшься. Это... впечатляет.
Я смотрю на него и не понимаю, кто это. Не понимаю, где Макар Вересов — холодный тиран, разрушитель судеб. Передо мной сидит мужчина, который говорит мне комплименты. Искренне. Без иронии. Без яда.
— Ты заболел? — спрашиваю я серьёзно. — Брякнулся где-то башкой? Может, температура?
Он усмехается. Настоящая улыбка, которая доходит до глаз.
— Нет. Просто устал.
— От чего?
— От войны.
Эти слова повисают между нами. Война. Да, именно так это и называется. Мы воюем уже два месяца. Каждая встреча — сражение. Каждое слово — оружие.
— Я тоже устала, — признаюсь я тихо.
Тишина. Он смотрит на меня долго, изучающе. Я не отвожу взгляд. В этом тусклом жёлтом свете его лицо кажется мягче. Усталость в глазах, которую он обычно прячет за маской высокомерия. Морщинки у висков. Он человек. Не монстр. Не тиран. Просто... человек.
— Ты хорошо выступила на форуме, — говорит он неожиданно. — Твоя презентация была лучшей.
— Спасибо, — выдыхаю я. — Но ты тогда смотрел на меня так, будто хотел придушить.
— Хотел, — кивает он честно. — Потому что ты была с ним.
С Глебом. Конечно. Ревность. Я видела, как он сжал бокал в том ресторане.
— А ты был с Евой, — напоминаю я. — Нарочно флиртовал с ней у меня на глазах.
— Ты ревновала?
— А тебе какое дело?
Он усмехается снова, качает головой.
— Знаешь, Кира, мы оба ведём себя как идиоты. Ты ревнуешь меня к Еве, я ревную тебя к Глебу. А сами ненавидим друг друга так, что готовы убить.
— Я тебя не ревную, — говорю я быстро. Слишком быстро.
— Конечно, не ревнуешь, — в его голосе издевательская усмешка. — Так же, как я не ревную тебя. Мы же враги.
— Именно.
— Тогда почему ты чуть не утопила меня в бассейне?
— Потому что ты украл мою Анну!
— А я потащил тебя за собой в воду, потому что ты меня разозлила.
Мы смотрим друг на друга. И вдруг я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются. Абсурд. Весь этот разговор — абсурд. Мы ругаемся, как дети в песочнице.
— Это смешно, — говорю я.
— Что именно?
— Мы. Эта ситуация. Всё.
Он кивает медленно.
— Да. Смешно. И грустно одновременно.
Лифт молчит. Где-то далеко слышны приглушённые звуки работающих механизмов — нас чинят. Но до конца ещё далеко.
— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я неожиданно для себя. — Что-то, чего я не знаю.
— Зачем?
— Потому что нам торчать здесь ещё полтора часа минимум. И я не хочу сидеть в молчании.
Он думает. Долго. Потом отвечает:
— Я боюсь высоты.
Я моргаю.
— Что?
— Боюсь высоты. Всегда боялся. Но мой пентхаус на двадцать пятом этаже. Офис на двадцать восьмом. Знаешь почему?
Я качаю головой.
— Потому что если я буду избегать того, что меня пугает, я никогда не стану сильным. Страх — это слабость. А я не могу позволить себе быть слабым.
Моё сердце сжимается. Это... это больно слышать. Больно понимать, что он живёт в постоянном страхе, чтобы казаться сильным.
— Это ужасно, — говорю я тихо.
— Что ужасного?
— Жить так. В постоянной борьбе с собой.
Он пожимает плечами.
— У меня не было выбора. Когда тебя предают все, кого ты любил, ты учишься не доверять. Не любить. Не привязываться.
— Но это же не жизнь, — возражаю я. — Это существование.
— Может быть, — соглашается он. — Но зато безопасное.
Я смотрю на него и вижу. Вижу впервые. Он не тиран. Он не монстр. Он раненый человек, который прячется за бронёй жестокости, потому что боится быть уязвимым. Как и я.
— Теперь твоя очередь, — говорит он. — Расскажи что-то о себе.
Я думаю. Что я могу рассказать ему? Что не звучало бы слабостью?
— Я боюсь быть брошенной, — говорю я честно. — Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Мать умерла, когда мне было двадцать два. Глеб уехал за границу и не вернулся. Все, кого я любила, уходили. Поэтому я научилась не любить. Не привязываться. Держать всех на расстоянии.
Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то меняется. Понимание. Узнавание.
— Мы похожи, — говорит он тихо.
— Да, — соглашаюсь я. — Оба раненые. Оба прячемся за злостью.
— И оба воюем, потому что это проще, чем признать правду.
— Какую правду?
Он не отвечает. Просто смотрит. И я понимаю. Понимаю, что он не скажет вслух. Не сейчас. Может, никогда.
Лифт дёргается. Механизмы заработали громче. Ещё минута — и нас освободят.
— Кира, — говорит он вдруг. — Прости.
Я смотрю на него ошарашенно.
— За что?
— За всё. За то, что разрушил твою сделку. За Анну. За войну. За то, что был жесток.
Слова застревают в горле. Я не ожидала услышать от него извинения. Никогда.
— Я тоже, — выдавливаю я из себя. — Я тоже прошу прощения. За компромат. За то, что толкнула тебя в бассейн. За всё.
