— У тебя есть любовница!
Он бледнеет, хватает меня за руку и тащит в сторону от прохожих.
— Ты спятила? О чем ты говоришь?
— О Виолетте Соколовой! — кричу я, размахивая фотографиями. — О твоей молоденькой архитекторше! Ты из-за этой девчонки рушишь нашу семью!
Руслан замирает. Лицо становится белым как мел.
— Откуда ты...?
— Откуда я знаю? — истерически смеюсь я. — А ты как думал? Что я дура? Что ничего не замечу? Три месяца, Руслан! Три месяца ты меня обманываешь!
— Злата, успокойся...
— Не смей мне говорить, чтобы я успокоилась! — ору я не своим голосом. — Не смей! Двенадцать лет брака! У нас сын! А ты?! Ты нашел себе молодую игрушку и решил от нас избавиться!
Люди начинают оборачиваться, но мне плевать. Пусть смотрят. Пусть видят, какой он мерзавец.
— Злата, пошли в машину, поговорим нормально...
— Нет! — вырываюсь я из его рук. — Говори здесь! При всех! Скажи, что это неправда! Скажи, что ты не трахаешь эту стерву уже три месяца!
— Замолчи! — процеживает он сквозь зубы.
— А то что? Ударишь? При всех ударишь свою жену?
Он смотрит на меня с такой яростью, что мне становится страшно. Но отступать я не собираюсь.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Хочешь правду? Получай. Да, я с ней встречался. По работе. Мы работали над проектом вместе.
— По работе! — надрываюсь я. — А целуетесь вы тоже по работе? А в гостиницу ездите тоже по работе?
Он молчит, и по его лицу я понимаю — он знает, что я все знаю.
— И да, — продолжает он тихо, — она мне нравится как женщина. Но между нами ничего не было!
— Врёшь!
— Не вру. Мы просто... общались. Она умная, интересная. С ней можно поговорить о чем-то, кроме борщей и школьных оценок.
Эти слова бьют меня сильнее любой пощечины. Значит, я для него — скучная домохозяйка, которая только и знает, что борщи варить?
— Ах вот как, — шепчу я. — Значит, я скучная. Значит, с твоей Виолеттой интереснее.
— Злата...
— Не смей! — кричу я. — Не смей ничего объяснять! Все ясно! Ты нашел себе новую игрушку и решил от старой избавиться! Только честно об этом сказать у тебя кишка тонка!
— Это не так...
— Тогда как?! Объясни мне, как это? Ты с ней встречаешься, целуешься, проводишь время, а потом приходишь домой и делаешь вид, что ничего не происходит! Ты думаешь, это нормально?
Он молчит, и в этом молчании есть ответ на все мои вопросы.
— Хорошо, — говорит он, наконец, и его голос становится уставшим. — Хорошо, Злата. Да, она мне нравится. Да, я подумывал о том, чтобы быть с ней. Но клянусь тебе — ничего интимного между нами не было.
— Интимного! — прыскаю я слюной. — Ты её целовал! Я видела фотографии!
— Один раз, — признаётся он. — Вчера. И то это был скорее... прощальный поцелуй.
— Прощальный? — не понимаю я.
— Я сказал ей, что у меня семья. Что я не могу продолжать наши отношения. Поцелуй был... как точка в конце предложения.
Я стою и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что он несёт? О каких отношениях речь, если между ними ничего не было?
— Ты издеваешься надо мной?
— Нет, — качает он головой. — Я говорю правду. Мы встречались, общались, ходили в рестораны. Мне было с ней хорошо. Но в постель я её не тащил.
— А хотел?
Длинная пауза. Слишком длинная.
— Хотел, — наконец признается он.
И вот эти слова добивают меня окончательно. Хотел. Значит, дело не только в скуке семейной жизни. Он действительно влюбился в эту девчонку.
— Понятно, — шепчу я. — Всё понятно. Ты влюбился.
— Злата...
— Не надо, — поднимаю я руку. — Не надо ничего объяснять. Ты влюбился в молодую красивую умную девочку и понял, что старая тебе надоела. Всё логично.
— Это не так!
— А как тогда? — кричу я. — Как, Руслан? Объясни мне! Если ты её не любишь, зачем тогда развод? Зачем эти адвокаты, раздел имущества, травмы для сына?
Он молчит, сжимает и разжимает кулаки. Я вижу, что он мучается, но мне всё равно. Пусть мучается. Я тоже мучаюсь уже неделю.
— Потому что мы с тобой мертвы, — говорит он, наконец. — Наш брак мёртв. Мы живём как соседи по коммуналке. Когда я познакомился с Виолеттой, я вдруг понял, что такое настоящий интерес к женщине. Что такое желание просто поговорить, провести время вместе.
— А со мной тебе неинтересно?
— Злата, мы уже три года почти не разговариваем. Только о бытовых вещах. Савелий, дом, деньги. А о чём ещё?
— А ты пробовал? — взвизгиваю я. — Ты пробовал со мной разговаривать? Или сразу решил найти замену?
— Пробовал, — устало отвечает он. — Но ты всегда занята. То студия, то клиенты, то ещё что-то.
— Потому что мне тоже надо зарабатывать! Потому у меня тоже есть своё дело! А ты мне говоришь, что я скучная!
— Я не говорил, что ты скучная...
— Говорил! Только что говорил! Борщи, котлеты и школьные оценки — это твои слова!
Он замолкает, понимая, что попался.
— Хорошо, — продолжаю я, и голос у меня становится ледяным. — Раз уж мы говорим честно, то давай до конца. Ты хочешь быть с ней?
— Я... не знаю.
— Не ври! Хочешь?
— Возможно, — шепчет он.
— А она? Она хочет быть с женатым мужиком, у которого одиннадцатилетний сын?
— Мы об этом не говорили.
— Ах, не говорили! Значит, ты ещё не предложил ей себя? Только разводиться собираешься, а предложений не делал? Какой ты джентльмен, Руслан!
— Злата, хватит...
— Не хватит! — ору я. — Ты знаешь, что меня больше всего бесит? Не то, что ты изменяешь. Не то, что влюбился в другую. А то, что ты трус! Обычный трус!
— Что?
— Ты боишься сказать мне правду! Боишься признаться, что просто нашел молодую замену! Придумываешь какие-то оправдания про мёртвый брак и отсутствие общения! А на самом деле ты просто хочешь трахать двадцативосьмилетнюю блондинку!
Руслан делает шаг ко мне, и лицо у него становится жёстким.
— Заткнись, — шипит он.
— А то что? Ударишь? Давай, ударь! Пусть все видят, какой ты герой!
— Я сказал — заткнись!
— Не заткнусь! — надрываюсь я. — Двенадцать лет я молчала, когда ты приходил домой злой и усталый! Молчала, когда ты неделями не разговаривал со мной! Молчала, когда ты забывал наши годовщины! А теперь не буду молчать! Теперь ты меня услышишь!
Он стоит передо мной, тяжело дышит, и я вижу в его глазах что-то страшное. Не ярость. Не злость. Что-то другое.
— Ты хочешь знать правду? — говорит он тихо. — Хочешь настоящую правду?
— Хочу.
— Я устал от нас. Устал от этой жизни, где мы играем в счастливую семью, а на самом деле живём как чужие люди. Устал просыпаться рядом с женщиной, которая воспринимает меня только как банкомат и отца своего ребенка.
— Я не воспринимаю...
— Воспринимаешь! — перебивает он. — Когда ты последний раз смотрела на меня как на мужчину? Когда последний раз хотела меня просто как мужа, а не как решение своих проблем?
Я открываю рот, но ничего не могу сказать. Потому что он прав. Чёрт побери, он прав.
— Вот именно, — усмехается он горько. — А Виолетта смотрит на меня именно так. Как на мужчину. Ей интересно моё мнение, интересны мои планы, интересно то, о чём я думаю. А не только то, сколько денег я принёс домой.
— Я тоже так смотрела, — шепчу я. — Раньше.
— Раньше, — кивает он. — Лет пять назад. А что сейчас?
Сейчас... Господи, когда я последний раз действительно интересовалась его делами? Не для того, чтобы узнать о деньгах или планах, которые касаются семьи, а просто так? Когда последний раз я хотела его как мужчину, а не воспринимала интимность как супружескую обязанность?
— Злата, — говорит он мягче, — я не хочу тебя обижать. Но мы оба знаем — между нами давно ничего нет. Мы живём вместе по инерции.
— А сын? — всхлипываю я. — А Савелий?
— Савелий останется с тобой. Я буду встречаться с ним, помогать материально. Он ничего не потеряет.
— Кроме отца.
— У него будет отец. Просто отец, который живет отдельно.
Я стою и плачу. Тихо, безнадежно плачу. Потому что понимаю — он прав. Мы действительно живём как чужие люди. И я действительно перестала быть для него женщиной.
— Так что теперь? — спрашиваю я сквозь слезы. — Ты уйдешь к своей Виолетте?
— Я не знаю, — честно отвечает он. — Может быть. А может, буду жить один какое-то время.
— А если она не захочет связываться с разведенным мужиком?
— Не захочет, так не захочет, — пожимает он плечами. — Это её право.
— Значит, ты готов рискнуть семьёй только ради самой возможности?
— Злата, у нас нет семьи, — устало говорит он. — У нас есть юридическое оформление отношений и общий ребенок. Это не одно и то же.
Он прав. Опять прав. И мне от этого ещё больнее.
— Я понимаю, что ты злишься, — продолжает он. — Понимаю, что чувствуешь себя преданной. Но подумай честно — разве ты счастлива в нашем браке?
Я молчу. Потому что ответ на этот вопрос мне самой не нравится.
— Мы можем развестись цивилизованно, — говорит он. — Без скандалов, без попыток уничтожить друг друга. Ради Савелия.
— А можем и не цивилизованно, — отвечаю я, вытирая слезы. — Ради меня.
Он смотрит на меня внимательно.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что если ты думаешь, будто я просто так отдам тебе половину всего, что мы нажили, то ты ошибаешься. Ты хочешь новую жизнь? Плати за неё.
— Злата...
— Я буду драться за каждый рубль, — говорю я твердо. — За дом, за машину, за твой бизнес. За всё. И если твоя Виолетточка думает, что получит богатого мужичка, то она просчиталась. Получит руины.
— Ты хочешь войны? — спрашивает он.
— Я не хочу, — отвечаю я. — Ты её уже начал. Когда решил изменять мне с молоденькой стервочкой. А теперь получай по полной программе.
Я разворачиваюсь и иду к своей машине. За спиной слышу его голос:
— Злата! Злата, подожди!
Я не оборачиваюсь. Стою у машины и думаю: всё, теперь я знаю правду. Мой муж, видите ли, влюбился — и теперь ради свежеотбеленной блондинки с интеллектом не тяжелее пузырька шампанского и моралью уличной кошки готов превратить двенадцать лет нашего брака в строительный мусор. Наверное, она обещала ему не только молодость, но и скидку на пластику его увядающего эго.
А в голове крутится мысль о том, что он готов ради неё разрушить всё. Даже сына, гад, не жалеет. Но почему-то в этот момент внутри меня растекается не только боль, но и странная холодная невозмутимость. Я не плачу. Не кричу. Просто стою и думаю: "Хорошо. Теперь я знаю, что делаю. И я сделаю это так, что он запомнит на всю жизнь".
Ну что ж, договорились. Война, так война. Только вот победителей в этой войне не будет. Мы все проиграем. И он, и я, и Савелий. И даже его драгоценная Виолетта.
Потому что любовь, построенная на чужих слезах, долго не живёт. А я позабочусь о том, чтобы слез было много.
В этот момент за спиной раздается звук шагов. Я оборачиваюсь — и вижу, как от офисного здания удаляется арендодатель моей студии. На лице у него такое выражение, которое я не могу расшифровать. "Он что-то знает. Или что-то скрывает". И где-то у меня внутри возникает необъяснимое беспокойство.
Телефон звонит в половине седьмого утра. Я хватаю трубку спросонья, думая, что это что-то с Савелием.
— Злата Владиславовна? — знакомый мужской голос звучит виновато. — Это Геннадий Петрович Малков, арендодатель вашей студии.
Мозг мгновенно включается на полную мощность. Что-то не так. Очень не так.
— Слушаю вас, — выдавливаю я из себя, садясь на кровати.
— Понимаете, ситуация неловкая получилась... — мямлит он. — Я вынужден расторгнуть договор аренды.
— Что? — голос срывается на визг. — Какого черта? У нас же договор до конца года!
— Дело в том, что... Ваш супруг вчера обратился с предложением о выкупе помещения. Цена... очень привлекательная.
Я чувствую, как по спине ползет холод. Этот сукин сын. Этот мерзавец.
— Какая цена? — шепчу я.
— В два с половиной раза выше рыночной стоимости, — мямлит Малков. — Понимаете, я не могу отказаться от такого предложения. У меня семья, дети...
— А у меня что, нет семьи? — ору я в трубку. — Геннадий Петрович, это же моя студия! Я здесь работаю уже три года!
— Злата Владиславовна, я понимаю... Но юридически я имею право расторгнуть договор с двухмесячным уведомлением. Ваш муж предложил компенсировать возможные потери и мне, и вам, так что у вас есть месяц на поиск нового помещения.
У меня трясутся руки. Весь мир рушится, а этот корыстный придурок говорит о каких-то компенсациях.
— Месяц? — выдавливаю я сквозь зубы. — Найти в этом городе студию за месяц?
— Ваш супруг сказал, что на окраине много свободных помещений по доступной цене...
Я бросаю трубку, не дослушав. Руки трясутся так, что едва могу набрать номер Руслана. Гудки. Много гудков.
— Алло, — его голос спокойный, деловой.
— Ублюдок! — кричу я в трубку. — Как ты мог?!
— И тебе, Злата, доброе утро. О чем речь?
— Не притворяйся! Студия! Ты купил мою студию!
Молчание. Потом его саркастический смешок.
— А, это. Ну да, купил. Отличная инвестиция, кстати. В центре города недвижимость только дорожает. Хотел ещё вчера тебя обрадовать, но у тебя на уме…
— Руслан, это моя жизнь! — перебиваю я. — Моя работа! Ты не можешь вот так просто...
— Могу, — обрывает он меня. — Деньги решают всё, Злата. Ты это знаешь.
— Зачем? — голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Зачем ты это делаешь?
— Ты начала войну, помнишь? — в его тоне появляется жестокость. — Вызывала всех инспекторов, устраивала публичные истерики, строила из себя мученицу... Теперь получай ответку.
— Но студия... она же не имеет отношения к нашему дому!
— Она имеет отношение к тебе. А ты имеешь отношение ко мне. Пока что. — Пауза. — У тебя есть месяц, чтобы освободить помещение. Поищи что-нибудь подешевле. На объездном шоссе, например, полно пустых складов.
— Склады? — не верю я своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я работала в складе?
— Я хочу, чтобы ты поняла: игры закончились, Злата. Это война. Настоящая война. И в войне не бывает пощады.
Он отключает трубку. Я сижу на кровати, держа телефон в руках, и понимаю, что дрожу всем телом. Господи, как же больно. Как может человек, с которым ты прожил двенадцать лет, быть таким жестоким?
Студия... Моя студия. Единственное место в мире, где я чувствую себя по-настоящему живой. Где я создала все свои лучшие работы. Где познала счастье творчества.
Быстро одеваюсь и еду туда. Нужно увидеть всё своими глазами. Понять, что происходит.
Утренний город еще сонный, пробки небольшие. Добираюсь за двадцать минут. Паркуюсь у знакомого старинного здания в историческом центре и поднимаюсь на третий этаж.
Ключи дрожат в моих пальцах. Открываю дверь и вхожу.
Запах. Господи, этот запах льняного масла, красок, растворителя... Он сразу ударяет в нос, и на глаза наворачиваются слезы. Здесь моя душа. Здесь моё сердце.
Мольберты стоят по углам, на них натянутые холсты с недописанными картинами. Полки вдоль стен заставлены баночками с красками, кистями разных размеров, палитрами. У окна стоит мой рабочий стол, заваленный эскизами и набросками. А рядом — старое кожаное кресло, в котором я люблю сидеть, обдумывая новые идеи.
Каждый сантиметр этого пространства пропитан воспоминаниями. Вот здесь я написала портрет Савелия в восемь лет. Там — пейзажи с дачи родителей. А на том мольберте до сих пор стоит картина, которую я начала в прошлом месяце, — абстракция в красно-черных тонах. Теперь понимаю, откуда взялись эти цвета. Предчувствие.
Он бледнеет, хватает меня за руку и тащит в сторону от прохожих.
— Ты спятила? О чем ты говоришь?
— О Виолетте Соколовой! — кричу я, размахивая фотографиями. — О твоей молоденькой архитекторше! Ты из-за этой девчонки рушишь нашу семью!
Руслан замирает. Лицо становится белым как мел.
— Откуда ты...?
— Откуда я знаю? — истерически смеюсь я. — А ты как думал? Что я дура? Что ничего не замечу? Три месяца, Руслан! Три месяца ты меня обманываешь!
— Злата, успокойся...
— Не смей мне говорить, чтобы я успокоилась! — ору я не своим голосом. — Не смей! Двенадцать лет брака! У нас сын! А ты?! Ты нашел себе молодую игрушку и решил от нас избавиться!
Люди начинают оборачиваться, но мне плевать. Пусть смотрят. Пусть видят, какой он мерзавец.
— Злата, пошли в машину, поговорим нормально...
— Нет! — вырываюсь я из его рук. — Говори здесь! При всех! Скажи, что это неправда! Скажи, что ты не трахаешь эту стерву уже три месяца!
— Замолчи! — процеживает он сквозь зубы.
— А то что? Ударишь? При всех ударишь свою жену?
Он смотрит на меня с такой яростью, что мне становится страшно. Но отступать я не собираюсь.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Хочешь правду? Получай. Да, я с ней встречался. По работе. Мы работали над проектом вместе.
— По работе! — надрываюсь я. — А целуетесь вы тоже по работе? А в гостиницу ездите тоже по работе?
Он молчит, и по его лицу я понимаю — он знает, что я все знаю.
— И да, — продолжает он тихо, — она мне нравится как женщина. Но между нами ничего не было!
— Врёшь!
— Не вру. Мы просто... общались. Она умная, интересная. С ней можно поговорить о чем-то, кроме борщей и школьных оценок.
Эти слова бьют меня сильнее любой пощечины. Значит, я для него — скучная домохозяйка, которая только и знает, что борщи варить?
— Ах вот как, — шепчу я. — Значит, я скучная. Значит, с твоей Виолеттой интереснее.
— Злата...
— Не смей! — кричу я. — Не смей ничего объяснять! Все ясно! Ты нашел себе новую игрушку и решил от старой избавиться! Только честно об этом сказать у тебя кишка тонка!
— Это не так...
— Тогда как?! Объясни мне, как это? Ты с ней встречаешься, целуешься, проводишь время, а потом приходишь домой и делаешь вид, что ничего не происходит! Ты думаешь, это нормально?
Он молчит, и в этом молчании есть ответ на все мои вопросы.
— Хорошо, — говорит он, наконец, и его голос становится уставшим. — Хорошо, Злата. Да, она мне нравится. Да, я подумывал о том, чтобы быть с ней. Но клянусь тебе — ничего интимного между нами не было.
— Интимного! — прыскаю я слюной. — Ты её целовал! Я видела фотографии!
— Один раз, — признаётся он. — Вчера. И то это был скорее... прощальный поцелуй.
— Прощальный? — не понимаю я.
— Я сказал ей, что у меня семья. Что я не могу продолжать наши отношения. Поцелуй был... как точка в конце предложения.
Я стою и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что он несёт? О каких отношениях речь, если между ними ничего не было?
— Ты издеваешься надо мной?
— Нет, — качает он головой. — Я говорю правду. Мы встречались, общались, ходили в рестораны. Мне было с ней хорошо. Но в постель я её не тащил.
— А хотел?
Длинная пауза. Слишком длинная.
— Хотел, — наконец признается он.
И вот эти слова добивают меня окончательно. Хотел. Значит, дело не только в скуке семейной жизни. Он действительно влюбился в эту девчонку.
— Понятно, — шепчу я. — Всё понятно. Ты влюбился.
— Злата...
— Не надо, — поднимаю я руку. — Не надо ничего объяснять. Ты влюбился в молодую красивую умную девочку и понял, что старая тебе надоела. Всё логично.
— Это не так!
— А как тогда? — кричу я. — Как, Руслан? Объясни мне! Если ты её не любишь, зачем тогда развод? Зачем эти адвокаты, раздел имущества, травмы для сына?
Он молчит, сжимает и разжимает кулаки. Я вижу, что он мучается, но мне всё равно. Пусть мучается. Я тоже мучаюсь уже неделю.
— Потому что мы с тобой мертвы, — говорит он, наконец. — Наш брак мёртв. Мы живём как соседи по коммуналке. Когда я познакомился с Виолеттой, я вдруг понял, что такое настоящий интерес к женщине. Что такое желание просто поговорить, провести время вместе.
— А со мной тебе неинтересно?
— Злата, мы уже три года почти не разговариваем. Только о бытовых вещах. Савелий, дом, деньги. А о чём ещё?
— А ты пробовал? — взвизгиваю я. — Ты пробовал со мной разговаривать? Или сразу решил найти замену?
— Пробовал, — устало отвечает он. — Но ты всегда занята. То студия, то клиенты, то ещё что-то.
— Потому что мне тоже надо зарабатывать! Потому у меня тоже есть своё дело! А ты мне говоришь, что я скучная!
— Я не говорил, что ты скучная...
— Говорил! Только что говорил! Борщи, котлеты и школьные оценки — это твои слова!
Он замолкает, понимая, что попался.
— Хорошо, — продолжаю я, и голос у меня становится ледяным. — Раз уж мы говорим честно, то давай до конца. Ты хочешь быть с ней?
— Я... не знаю.
— Не ври! Хочешь?
— Возможно, — шепчет он.
— А она? Она хочет быть с женатым мужиком, у которого одиннадцатилетний сын?
— Мы об этом не говорили.
— Ах, не говорили! Значит, ты ещё не предложил ей себя? Только разводиться собираешься, а предложений не делал? Какой ты джентльмен, Руслан!
— Злата, хватит...
— Не хватит! — ору я. — Ты знаешь, что меня больше всего бесит? Не то, что ты изменяешь. Не то, что влюбился в другую. А то, что ты трус! Обычный трус!
— Что?
— Ты боишься сказать мне правду! Боишься признаться, что просто нашел молодую замену! Придумываешь какие-то оправдания про мёртвый брак и отсутствие общения! А на самом деле ты просто хочешь трахать двадцативосьмилетнюю блондинку!
Руслан делает шаг ко мне, и лицо у него становится жёстким.
— Заткнись, — шипит он.
— А то что? Ударишь? Давай, ударь! Пусть все видят, какой ты герой!
— Я сказал — заткнись!
— Не заткнусь! — надрываюсь я. — Двенадцать лет я молчала, когда ты приходил домой злой и усталый! Молчала, когда ты неделями не разговаривал со мной! Молчала, когда ты забывал наши годовщины! А теперь не буду молчать! Теперь ты меня услышишь!
Он стоит передо мной, тяжело дышит, и я вижу в его глазах что-то страшное. Не ярость. Не злость. Что-то другое.
— Ты хочешь знать правду? — говорит он тихо. — Хочешь настоящую правду?
— Хочу.
— Я устал от нас. Устал от этой жизни, где мы играем в счастливую семью, а на самом деле живём как чужие люди. Устал просыпаться рядом с женщиной, которая воспринимает меня только как банкомат и отца своего ребенка.
— Я не воспринимаю...
— Воспринимаешь! — перебивает он. — Когда ты последний раз смотрела на меня как на мужчину? Когда последний раз хотела меня просто как мужа, а не как решение своих проблем?
Я открываю рот, но ничего не могу сказать. Потому что он прав. Чёрт побери, он прав.
— Вот именно, — усмехается он горько. — А Виолетта смотрит на меня именно так. Как на мужчину. Ей интересно моё мнение, интересны мои планы, интересно то, о чём я думаю. А не только то, сколько денег я принёс домой.
— Я тоже так смотрела, — шепчу я. — Раньше.
— Раньше, — кивает он. — Лет пять назад. А что сейчас?
Сейчас... Господи, когда я последний раз действительно интересовалась его делами? Не для того, чтобы узнать о деньгах или планах, которые касаются семьи, а просто так? Когда последний раз я хотела его как мужчину, а не воспринимала интимность как супружескую обязанность?
— Злата, — говорит он мягче, — я не хочу тебя обижать. Но мы оба знаем — между нами давно ничего нет. Мы живём вместе по инерции.
— А сын? — всхлипываю я. — А Савелий?
— Савелий останется с тобой. Я буду встречаться с ним, помогать материально. Он ничего не потеряет.
— Кроме отца.
— У него будет отец. Просто отец, который живет отдельно.
Я стою и плачу. Тихо, безнадежно плачу. Потому что понимаю — он прав. Мы действительно живём как чужие люди. И я действительно перестала быть для него женщиной.
— Так что теперь? — спрашиваю я сквозь слезы. — Ты уйдешь к своей Виолетте?
— Я не знаю, — честно отвечает он. — Может быть. А может, буду жить один какое-то время.
— А если она не захочет связываться с разведенным мужиком?
— Не захочет, так не захочет, — пожимает он плечами. — Это её право.
— Значит, ты готов рискнуть семьёй только ради самой возможности?
— Злата, у нас нет семьи, — устало говорит он. — У нас есть юридическое оформление отношений и общий ребенок. Это не одно и то же.
Он прав. Опять прав. И мне от этого ещё больнее.
— Я понимаю, что ты злишься, — продолжает он. — Понимаю, что чувствуешь себя преданной. Но подумай честно — разве ты счастлива в нашем браке?
Я молчу. Потому что ответ на этот вопрос мне самой не нравится.
— Мы можем развестись цивилизованно, — говорит он. — Без скандалов, без попыток уничтожить друг друга. Ради Савелия.
— А можем и не цивилизованно, — отвечаю я, вытирая слезы. — Ради меня.
Он смотрит на меня внимательно.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что если ты думаешь, будто я просто так отдам тебе половину всего, что мы нажили, то ты ошибаешься. Ты хочешь новую жизнь? Плати за неё.
— Злата...
— Я буду драться за каждый рубль, — говорю я твердо. — За дом, за машину, за твой бизнес. За всё. И если твоя Виолетточка думает, что получит богатого мужичка, то она просчиталась. Получит руины.
— Ты хочешь войны? — спрашивает он.
— Я не хочу, — отвечаю я. — Ты её уже начал. Когда решил изменять мне с молоденькой стервочкой. А теперь получай по полной программе.
Я разворачиваюсь и иду к своей машине. За спиной слышу его голос:
— Злата! Злата, подожди!
Я не оборачиваюсь. Стою у машины и думаю: всё, теперь я знаю правду. Мой муж, видите ли, влюбился — и теперь ради свежеотбеленной блондинки с интеллектом не тяжелее пузырька шампанского и моралью уличной кошки готов превратить двенадцать лет нашего брака в строительный мусор. Наверное, она обещала ему не только молодость, но и скидку на пластику его увядающего эго.
А в голове крутится мысль о том, что он готов ради неё разрушить всё. Даже сына, гад, не жалеет. Но почему-то в этот момент внутри меня растекается не только боль, но и странная холодная невозмутимость. Я не плачу. Не кричу. Просто стою и думаю: "Хорошо. Теперь я знаю, что делаю. И я сделаю это так, что он запомнит на всю жизнь".
Ну что ж, договорились. Война, так война. Только вот победителей в этой войне не будет. Мы все проиграем. И он, и я, и Савелий. И даже его драгоценная Виолетта.
Потому что любовь, построенная на чужих слезах, долго не живёт. А я позабочусь о том, чтобы слез было много.
В этот момент за спиной раздается звук шагов. Я оборачиваюсь — и вижу, как от офисного здания удаляется арендодатель моей студии. На лице у него такое выражение, которое я не могу расшифровать. "Он что-то знает. Или что-то скрывает". И где-то у меня внутри возникает необъяснимое беспокойство.
Глава 6: Я продам твою мастерскую
Телефон звонит в половине седьмого утра. Я хватаю трубку спросонья, думая, что это что-то с Савелием.
— Злата Владиславовна? — знакомый мужской голос звучит виновато. — Это Геннадий Петрович Малков, арендодатель вашей студии.
Мозг мгновенно включается на полную мощность. Что-то не так. Очень не так.
— Слушаю вас, — выдавливаю я из себя, садясь на кровати.
— Понимаете, ситуация неловкая получилась... — мямлит он. — Я вынужден расторгнуть договор аренды.
— Что? — голос срывается на визг. — Какого черта? У нас же договор до конца года!
— Дело в том, что... Ваш супруг вчера обратился с предложением о выкупе помещения. Цена... очень привлекательная.
Я чувствую, как по спине ползет холод. Этот сукин сын. Этот мерзавец.
— Какая цена? — шепчу я.
— В два с половиной раза выше рыночной стоимости, — мямлит Малков. — Понимаете, я не могу отказаться от такого предложения. У меня семья, дети...
— А у меня что, нет семьи? — ору я в трубку. — Геннадий Петрович, это же моя студия! Я здесь работаю уже три года!
— Злата Владиславовна, я понимаю... Но юридически я имею право расторгнуть договор с двухмесячным уведомлением. Ваш муж предложил компенсировать возможные потери и мне, и вам, так что у вас есть месяц на поиск нового помещения.
У меня трясутся руки. Весь мир рушится, а этот корыстный придурок говорит о каких-то компенсациях.
— Месяц? — выдавливаю я сквозь зубы. — Найти в этом городе студию за месяц?
— Ваш супруг сказал, что на окраине много свободных помещений по доступной цене...
Я бросаю трубку, не дослушав. Руки трясутся так, что едва могу набрать номер Руслана. Гудки. Много гудков.
— Алло, — его голос спокойный, деловой.
— Ублюдок! — кричу я в трубку. — Как ты мог?!
— И тебе, Злата, доброе утро. О чем речь?
— Не притворяйся! Студия! Ты купил мою студию!
Молчание. Потом его саркастический смешок.
— А, это. Ну да, купил. Отличная инвестиция, кстати. В центре города недвижимость только дорожает. Хотел ещё вчера тебя обрадовать, но у тебя на уме…
— Руслан, это моя жизнь! — перебиваю я. — Моя работа! Ты не можешь вот так просто...
— Могу, — обрывает он меня. — Деньги решают всё, Злата. Ты это знаешь.
— Зачем? — голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Зачем ты это делаешь?
— Ты начала войну, помнишь? — в его тоне появляется жестокость. — Вызывала всех инспекторов, устраивала публичные истерики, строила из себя мученицу... Теперь получай ответку.
— Но студия... она же не имеет отношения к нашему дому!
— Она имеет отношение к тебе. А ты имеешь отношение ко мне. Пока что. — Пауза. — У тебя есть месяц, чтобы освободить помещение. Поищи что-нибудь подешевле. На объездном шоссе, например, полно пустых складов.
— Склады? — не верю я своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я работала в складе?
— Я хочу, чтобы ты поняла: игры закончились, Злата. Это война. Настоящая война. И в войне не бывает пощады.
Он отключает трубку. Я сижу на кровати, держа телефон в руках, и понимаю, что дрожу всем телом. Господи, как же больно. Как может человек, с которым ты прожил двенадцать лет, быть таким жестоким?
Студия... Моя студия. Единственное место в мире, где я чувствую себя по-настоящему живой. Где я создала все свои лучшие работы. Где познала счастье творчества.
Быстро одеваюсь и еду туда. Нужно увидеть всё своими глазами. Понять, что происходит.
Утренний город еще сонный, пробки небольшие. Добираюсь за двадцать минут. Паркуюсь у знакомого старинного здания в историческом центре и поднимаюсь на третий этаж.
Ключи дрожат в моих пальцах. Открываю дверь и вхожу.
Запах. Господи, этот запах льняного масла, красок, растворителя... Он сразу ударяет в нос, и на глаза наворачиваются слезы. Здесь моя душа. Здесь моё сердце.
Мольберты стоят по углам, на них натянутые холсты с недописанными картинами. Полки вдоль стен заставлены баночками с красками, кистями разных размеров, палитрами. У окна стоит мой рабочий стол, заваленный эскизами и набросками. А рядом — старое кожаное кресло, в котором я люблю сидеть, обдумывая новые идеи.
Каждый сантиметр этого пространства пропитан воспоминаниями. Вот здесь я написала портрет Савелия в восемь лет. Там — пейзажи с дачи родителей. А на том мольберте до сих пор стоит картина, которую я начала в прошлом месяце, — абстракция в красно-черных тонах. Теперь понимаю, откуда взялись эти цвета. Предчувствие.
