Не развод, а война

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не идут. Потому что он прав. Когда это случилось? Когда мы превратились в соседей по квартире?
       — Видишь? — говорит Руслан. — Ты даже ответить не можешь.
       — А ты? — Я нахожу в себе силы дать отпор. — Когда ты последний раз говорил мне, что я красивая? Когда дарил цветы не на праздники? Когда мы с тобой просто разговаривали?
       Он молчит, и я понимаю, что задела за живое.
       — То-то же, — говорю я. — Мы оба виноваты в том, что наш брак развалился. Но ты решил свалить всю вину на меня и сбежать.
       — Я не сбегаю, — тихо отвечает Руслан. — Я просто больше не могу так жить.
       — А я могла? — Мой голос срывается. — Ты думаешь, мне было легко? Каждый день ждать, когда ты, наконец, заметишь, что я существую?
       Мы смотрим друг на друга, и в этой тишине столько боли, что хочется кричать.
       — Тогда зачем ты борешься за этот дом? — спрашивает он. — Зачем тебе всё это, если мы оба были несчастны?
       — Потому что у нас есть сын, — отвечаю я. — Потому что я не хочу, чтобы он думал, что любовь — это что-то, от чего можно просто отказаться, когда становится трудно.
       — Но ведь любви между нами уже нет, — произносит Руслан, и каждое его слово — как удар ножом.
       — Откуда ты знаешь? — спрашиваю я. — Может, она просто заблудилась среди наших обид и усталости?
       Он долго молчит, потом заводит машину.
       — А ведь я действительно могу завтра вернуться, — говорит он. — И тогда у меня будут все нужные разрешения. Подумай об этом.
       Машина отъезжает, а я стою посреди пустого двора и чувствую себя полностью опустошённой. Что за маразм с нами происходит? Ещё утром я была полна решимости бороться, а сейчас...
       Сейчас я просто устала. Устала злиться, устала доказывать свою правоту, устала жить в этой войне.
       Захожу в дом и сажусь на кухне с чашкой чая. Руки дрожат, и я не могу понять — от злости или от того разговора, который у нас только что был.
       В половине шестого приезжает Савелий.
       — Мам, а что у папы случилось? — спрашивает он, снимая рюкзак, — Почему он уехал?
       — Наверное, какие-то дела, — уклончиво отвечаю я.
       Савелий молча идёт к холодильнику, достаёт молоко. Потом вдруг поворачивается ко мне:
       — Мам, а вы с папой когда-нибудь были счастливы?
       Вопрос застаёт меня врасплох. Как объяснить одиннадцатилетнему ребёнку то, что я сама до конца не понимаю?
       — Были, — говорю я после паузы. — В самом начале мы были очень счастливы.
       — А что случилось потом?
       — Потом... — Я ищу правильные слова. — Потом жизнь стала сложнее. Работа, заботы, усталость. И мы забыли, как быть счастливыми.
       Савелий кивает, как будто это объяснение его устраивает.
       — А можно это вспомнить? — спрашивает он.
       — Не знаю, сынок, — честно отвечаю я. — Может быть, можно. А может быть, уже поздно.
       Он обнимает меня, и я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слёзы.
       — Я не хочу, чтобы вы расходились, — шепчет Савелий.
       — Я тоже не хочу, — признаюсь я. — Но иногда люди не могут жить вместе, даже если они этого не хотят.
       Вечером, когда сын ложится спать, я сижу в гостиной и думаю о сегодняшнем дне. Его слова — "Ты не знаешь, с кем связалась" — ещё висят в воздухе, как неприятный запах.
       Но почему-то внутри меня зарождается что-то новое: не страх, не ярость, а холодная, расчётливая решимость. Я не просто защищаюсь — я готовлюсь к атаке.
       Руслан прав — я не знаю, с кем связалась. Но он тоже не знает, на что способна женщина, которая в одно мгновенье потеряла всё.
       Завтра он вернётся с новыми попытками меня сломить. А я буду готова. Потому что это не просто война за дом. Это война за мою жизнь, за будущее моего сына, за то, чтобы не сдаться без боя.
       И если Руслан думает, что сегодняшняя суета с инспекторами — это всё, на что я способна, то он очень сильно ошибается. Я только начинаю.
       Война разгорается — и я не намерена её проигрывать.
       Внезапно в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Я отвечаю, и серьёзный голос на другом конце скребёт ледяными пальцами по моей спине: "Злата Владиславовна? Вам нужно поговорить с адвокатом. Срочно". Кто это? И почему у меня вдруг возникло ощущение, что Руслан уже сделал свой новый ход первым — только не там, где я ожидала?
       
       «Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
       

       Глава 4: Мой адвокат съест твоего на завтрак

       
       Когда я захожу в офис адвоката Тихона Мензурова, моё сердце колотится так, будто я иду на операцию. И в каком-то смысле так и есть — сегодня будут резать по живому.
       — Злата Владиславовна, — Тихон встает из-за стола, протягивая мне руку. — Готовы к битве?
       — Готова к войне, — отвечаю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую.
       Господи, как же я нервничаю. Руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это не было заметно. Мензуров — мужчина лет пятидесяти, худощавый, в очках, с проницательным взглядом. Говорят, он может вытащить из грязи любое дело. Надеюсь, и моё тоже.
       — Садитесь, — он указывает на кресло напротив. — Через пять минут придёт ваш муж со своим адвокатом. Скобеев, кажется?
       — Модест Скобеев, — киваю я. — Тяжеловес. Говорят, беспринципный, но эффективный.
       — О, знаю его, — усмехается Тихон. — Агрессивный переговорщик. Любит с места в карьер. Но у меня двадцать лет опыта бракоразводных процессов, так что не волнуйтесь.
       Я смотрю на него и думаю: "А если я волнуюсь? Если трясусь как осиновый лист?" Но вслух говорю только:
       — Мой муж не из тех, кто сдаётся легко.
       — И вы не из таких, судя по всему, — отвечает он, поправляя очки.
       В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит Руслан. Чёрт, как же он хорошо выглядит в этом темно-синем костюме. Всегда умел одеваться со вкусом. За ним следует высокий представительный мужчина в дорогом костюме — это, должно быть, Скобеев.
       — Здравствуйте, — холодно говорит Руслан, даже не глядя в мою сторону.
       — Модест Валерьевич Скобеев, — представляется его адвокат, пожимая руку Мензурову. — Приятно познакомиться, коллега.
       Мы рассаживаемся по разные стороны стола. Я в своём строгом чёрном костюме, волосы убраны в элегантный пучок — боевой раскрас на лице. Руслан напротив, руки сжаты в кулаки, челюсти напряжены. Взгляды встречаются на секунду, и я вижу в его глазах что-то похожее на сожаление. Или мне кажется?
       — Итак, господа, — начинает Мензуров, — попробуем решить всё мирным путем. Моя клиентка готова к разумному компромиссу.
       — Мой клиент тоже, — отвечает Скобеев, однако его тон говорит об обратном. — Но только на справедливых условиях.
       — Справедливые условия — это когда жена после двенадцати лет брака получает половину совместно нажитого имущества, — парирует Тихон.
       — Половину?! — усмехается Скобеев. — За что? За то, что сидела дома и тратила деньги мужа?
       Меня будто пощечиной ударили. Кровь приливает к лицу, и я чувствую, как щёки горят.
       — Я не сидела дома! — вскакиваю я со стула. — У меня своя студия, своя работа!
       — Которая приносит копейки, — холодно замечает Руслан. — Твоя арт-студия — это хобби, а не бизнес.
       — Хобби?! — голос дрожит от возмущения. — Я работаю с утра до вечера! Веду мастер-классы, продаю картины, учу детей!
       — На аренду едва хватает, — отрезает он.
       Господи, какой же он стал жестокий. Когда успел так измениться? Или я просто не замечала?
       — Руслан Дмитриевич, — вмешивается Мензуров, — давайте говорить по существу. Семейный кодекс четко регламентирует права супругов.
       — Семейный кодекс не учитывает реальный вклад каждого в создание благосостояния, — отвечает Скобеев. — Мой клиент построил бизнес с нуля, работал по шестнадцать часов в сутки, а госпожа Громова...
       — Рожала и воспитывала ребенка! — не выдерживаю я. — Поддерживала мужа во всем! Вела дом, создавала уют!
       — Содержание семьи — прямая обязанность женщины, — говорит Руслан, и его слова режут по живому. — За это дополнительно не платят.
       Мне хочется швырнуть в него что-нибудь тяжелое. Лучше всего — этот массивный стеклянный пресс-папье со стола Мензурова.
       — Ты серьезно так думаешь? — шепчу я. — Двенадцать лет... Савелий... Все это ничего не стоит?
       Он отводит взгляд. Хоть капля совести осталась.
       — Стоит, — отвечает он тихо. — Но не половины моего бизнеса.
       — Тогда сколько? — вступает Тихон. — Треть? Четверть? Назовите цифру.
       — Личные вещи, — отвечает Скобеев. — Картины, украшения, одежда. Машину тоже оставим. Этого достаточно.
       — Вы шутите? — Мензуров снимает очки и протирает их. — Это не компенсация, а подачка.
       — Это справедливо, — настаивает Скобеев.
       Я встаю и подхожу к окну. Нужно успокоиться, иначе наделаю глупостей. За стеклом серый осенний день, моросит дождь. Как подходяще.
       — Злата, — вдруг говорит Руслан, — я не хочу оставить тебя ни с чем.
       Я поворачиваюсь к нему. В его голосе появились нотки того мужчины, которого я когда-то любила.
       — Тогда объясни мне, — говорю я, пытаясь держать голос ровным, — почему ты считаешь, что имеешь право на всё, а я — только на крохи со стола?
       — Потому что я это заработал! — взрывается он. — Пока ты рисовала картинки, я строил империю!
       — Картинки?! — кричу я. — Это моя душа, моё искусство!
       — Искусство не кормит семью!
       — А любовь? Забота? Поддержка? Это тоже не кормит?
       — Хватит, — устало говорит он. — Мы ходим по кругу.
       Я возвращаюсь к столу. Мензуров и Скобеев смотрят на нас, как на спектакль. Наверное, для них это обычное дело — разваливающиеся семьи.
       — Предлагаю вернуться к конструктиву, — говорит Тихон. — Дом. Как быть с домом?
       — Дом остается за мной, — без колебаний отвечает Руслан. — Я его покупал до брака.
       — Но ремонты делали во время брака, — возражаю я. — Я выбирала обои, мебель, создавала интерьер. Это тоже мой вклад.
       — Твой вклад — это мой кошелёк, — едко замечает он.
       — Сволочь, — шепчу я.
       — Что ты сказала?
       — Я сказала "сволочь", — повторяю я громче. — И это ещё мягко сказано.
       Скобеев кашляет.
       — Может, сделаем перерыв? — предлагает он. — Эмоции зашкаливают.
       — Нет, — говорю я. — Продолжим. Хочу услышать всё до конца.
       Мензуров листает бумаги.
       — Бизнес. Строительная компания "ГрандСтрой". По закону половина доли принадлежит супруге.
       — По закону, может быть, — говорит Скобеев. — Но по справедливости — нет. Госпожа Громова не принимала участия в управлении компанией.
       — Зато принимала участие в жизни управляющего этой компанией, — парирую я. — Готовила ужины для партнеров, устраивала приемы, была идеальной женой бизнесмена.
       — Это называется выполнением супружеских обязанностей, — холодно отвечает Скобеев.
       Меня трясет от ярости. Супружеские обязанности? Как будто я проститутка на содержании!
       — Руслан, — поворачиваюсь я к мужу, — скажи мне в глаза, что я была просто... обслуживающим персоналом.
       Он молчит, смотрит в стол.
       — Скажи! — повышаю я свой голос.
       — Ты была хорошей женой, — тихо отвечает он.
       — Хорошей женой, которая не заслуживает ничего, кроме личных вещей?
       Опять молчание.
       — Отлично, — говорю я. — Тогда я буду драться за каждый рубль. За каждый долбаный квадратный метр. За каждую долю процента в твоей компании.
       — Попробуй, — холодно отвечает он.
       — Обязательно попробую.
       Мензуров и Скобеев переглядываются. Понимают, что мирные переговоры провалились.
       — В таком случае, — говорит Тихон, — дело пойдет в суд.
       — Прекрасно, — отвечает Скобеев. — Мы готовы.
       — И мы готовы, — добавляю я.
       Руслан встает.
       — Значит, война? — спрашивает он.
       — Ты сам её объявил, — отвечаю я. — В день нашей годовщины. Или забыл?
       Его лицо каменеет.
       — Помню. И не жалею.
       — А я пожалею о многом, — говорю я. — Но не о том, что буду драться за справедливость.
       Он направляется к двери, Скобеев за ним.
       — Увидимся в суде, коллега, — говорит адвокат Руслана Мензурову.
       — С удовольствием, — отвечает Тихон.
       Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своим адвокатом.
       — Ну что, — говорю я, — будете меня защищать от этих акул?
       — Буду, — кивает он. — И знаете что? Ваш муж совершил ошибку.
       — Какую?
       — Недооценил вас. А это в бракоразводных процессах смертельно опасно.
       Я смотрю на него и вдруг понимаю: да, может быть, Руслан меня недооценил. Может быть, он привык к покорной жене, которая соглашается на всё. Но я изменилась. Война меня изменила.
       — Тихон Аркадьевич, — говорю я, — а, правда, что вы можете вытащить любое дело?
       — Не любое, — честно отвечает он. — Но ваше — смогу. У нас есть все шансы на победу.
       — Тогда начинаем готовиться к бою?
       — Уже начали, — улыбается он. — С сегодняшнего дня.
       Я выхожу из офиса со странным чувством. С одной стороны, страшно — впереди долгая судебная тягомотина. С другой — я почему-то уверена, что справлюсь. Должна справиться. Ради себя, ради Савелия, ради справедливости.
       Руслан думает, что я сломаюсь? Ошибается. Я только начинаю сражаться.
       На парковке возле офиса Руслан ждёт меня у моей машины. Стоит, прислонившись к капоту, курит. Когда он успел снова начать курить? Бросил ведь пять лет назад.
       — Поговорим? — говорит он, когда я подхожу.
       — О чем тут говорить? — отвечаю я, доставая ключи. — Всё уже сказано.
       — Не всё.
       Он затягивается сигаретой, и я вижу, как немного дрожат его пальцы. Нервничает? Или просто холодно?
       — Слушаю, — говорю я, но к машине не подхожу. Держу дистанцию.
       — Это безумие, Злата. Судебные тяжбы затянутся на месяцы. Адвокаты обдерут нас обоих как липку.
       — Ты об этом должен был подумать раньше.
       — Я думал, ты будешь разумной.
       Я смеюсь. Даже самой смешно от этого звука — такой истеричный получается.
       — Разумной? Это блин когда примерная жена после двенадцати лет брака соглашается на подачки?
       — Это не подачки, — он бросает сигарету и давит её каблуком. — Я обеспечу тебя и Савелия. Дам денег на квартиру, на жизнь.
       — Сколько? — спрашиваю я прямо. — Назови сумму.
       Он молчит.
       — Два миллиона? Три? Пять?
       — Злата, не делай из меня скота.
       — А что ты делаешь из меня? — кричу я. — Думаешь, я не знаю, сколько стоит твоя компания? Сколько стоит дом? Машины? Всё, что мы нажили вместе?
       — Мы? — он подходит ближе, и я чувствую знакомый запах его парфюма. — Это я нажил. Своими руками, своим потом, своими бессонными ночами!
       — А я что делала? Маникюр по утрам?
       — Ты была женой и матерью. Хорошей женой и матерью. Но это не повод претендовать на мой бизнес.
       Меня трясёт. От холода, от злости, от отчаяния — от всего сразу.
       — Знаешь что, Руслан? — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди к черту.
       — Элегантно, — усмехается он.
       — А ты хотел элегантности? После того, как унизил меня перед гостями в день годовщины?
       Его лицо меняется. Появляется что-то похожее на вину.
       — Это было... неудачно, — признаёт он.
       — Неудачно? — повторяю я. — Руслан, ты разрушил мою жизнь на глазах у наших друзей! Ты сделал из меня посмешище!
       — Я не хотел...
       — Что ты не хотел? Разводиться? Тогда зачем заявил об этом?
       Он проводит рукой по волосам — знакомый жест. Всегда так делал, когда нервничал.