Так студентка МГУ Вита приняла на свои хрупкие плечи груз обязанностей Тюремщика Флифа. За прошедшие с тех пор годы её знакомство с колдунами перешло в тесное сотрудничество, а её любимым и отцом её ребёнка стал бессмертный Тьмы – бог, которому была посвящена Фая.
При всём при том Вита оставалась человеком материального мира, человеком науки. И невозможность закрепить свои научные успехи защитой докторской диссертации грызла её тупыми зубами.
Фая дружески потрепала её по предплечью. Она разделяла чувства Виты: рыжей колдунье тоже приходилось давать обеты. Некоторое время назад она вынуждена была соблюдать клятву не пить спиртного, и воздержание давалось ей с трудом и сопровождалось страданиями. Но, с другой стороны, она-то никогда не собиралась защищать диссертацию. И, честно говоря, с трудом понимала, для чего это вообще нужно.
Вита посмотрела на большую установку препаративной хроматографии. Процесс шёл нормально, на выходе что-то капало в очередной приёмник. Скоро Фая получит свои ингредиенты в исходном виде. Она подбросит её до Хешширамана на джипе – в таком положении колдунье не стоит телепортироваться – и отправится домой готовиться к симпозиуму.
Хешшкор улыбался. Если бы кто-то мог видеть его улыбку, у него душа ушла бы в пятки. Улыбка была злой.
Пальцы бегали по клавиатуре, на экране появлялись буквы, цифры, символы. Со стороны юноша походил больше на одержимого программиста, чем на мага. А так ли уж различны эти профессии? Хороший хакер всегда немножко колдун, и ни одно заклинание не обходится без алгоритмов, циклов и массивов переменных, хоть и обозначается всё это в классике другими словами… Сложись его жизнь иначе, Хешшкор мог бы стать талантливым программистом.
Но жизнь его сложилась так, как сложилась.
В младенчестве он считал себя бессмертным богом. В этом его уверяла прекрасная золотоволосая женщина с ласковыми руками. Он звал её мамой и верил ей. Его детство было беззаботным и розовым. Он жил в чудесном месте, где всегда стояла хорошая погода и не было ни болезней, ни смерти. Он был счастлив и беспечен, и все его желания исполнялись. И он любил эту женщину, которая дала ему имя и звала сыном. Первое, что он помнил в своей жизни – это тепло её груди и нежность рук, расчёсывающих его детские кудри.
Ему до сих пор иногда снилось, будто он младенец, и время абсолютного счастья ещё не кончилось. Он сидит на пушистом облачке, мягком, воздушном и всегда сухом, как лучший в мире подгузник, и играет солнечными зайчиками и разноцветными снежинками, вовсе не холодными, а тёплыми и приятными на ощупь, мягко щекочущими ладони. А потом приходит мама, такая добрая и красивая, берёт его на руки, прижимает к себе и шепчет на ухо глупые нежные словечки, смысл которых крохе не ясен, только настроение. Беспечальные, ласковые сны.
Тем горше пробуждение.
Она его предала. Ему и пяти лет не сравнялось, когда она вдруг выросла перед ним, встрёпанная и сердитая, и какая-то чужая – такой он никогда до тех пор её не видел. Он был малышом, но сразу понял: чему-то пришёл конец. И конец действительно пришёл.
– Я ошиблась, – бросила его прекрасная мама, не глядя на него – словно не ему, а куда-то мимо. – Ты не бог. Ты простой смертный ублюдок.
Она схватила его за руку – не ласково коснулась, как прежде, а именно схватила, цепко и слегка брезгливо. Его мир, солнечный, чудесный и любимый, закружился перед глазами и исчез навсегда.
Она оставила его посреди степи, в колючей траве и пыли, и растворилась в воздухе. Тогда ротик малыша непроизвольно искривился, из горла вырвался обиженный стон, и что-то потекло из глаз. Он не понимал, что это: ведь ему никогда до тех пор не приходилось плакать. Он плакал долго и безнадёжно – первый раз, но не последний.
Он чудом не умер от голода, палящего дневного жара и холода ночи. И ещё – от острого, режущего, не имеющего названия чувства, что поселилось в нём надолго и терзало то яростней, то слабее.
На третьи сутки его подобрали пастухи. Чумазого, обожжённого солнцем, икающего от слёз ребёнка накормили, завернули в большую, не по росту, некрашеную рубаху и привезли в посёлок. Так началась его новая жизнь, настолько непохожая на прежнюю, что он думал иногда: а может, он всё-таки умер, а то, что происходит теперь – это жизнь какого-то совсем другого мальчика, случайно носящего то же самое имя?
Он не остался без крыши над головой и без куска хлеба. Но он не был никому родным. Его заставили работать: носить воду, бегать с поручениями, пасти птицу и коз, а когда чуть подрос – лошадей. У него не было игрушек и хорошей одежды, и никто не защищал его, когда его били соседские мальчишки. Только что он был богом, а стал никем. И все его наивные представления о мире хозяин выколотил тугим кожаным ремнём. Вначале он много плакал, потом – озлобился. В десять лет он дал сдачи хозяйскому сыну, что был старше его на три года и не уставал издеваться над безответным приёмышем, и его вышвырнули из дома.
Теперь он уже был не столь беспомощен. Он многое успел узнать об окружающем его мире. Мир был злым. В лучшие дни – равнодушным, но чаще злым. И, если хочешь жить, с ним следовало бороться. Драться с такими же босоногими нищими за лучшее место на рыночной площади. Драться с пацанвой, претендующей на ту же грязную работу. Врать придирчивым нанимателям, увеличивая свой возраст. Обирать ночных пьяниц и мертвецов. Отбиваться зубами, ногтями и жалким ножиком от извращенцев, охочих до красивых мальчиков, и от потерявших человеческий облик матёрых бомжей, видящих в нём кусок свежего мяса.
Когда он бродил босоногим беспризорником от одного города до другого, воровал или ишачил за мелкую монету, ночевал в подворотнях и под открытым небом, ему приснился сон. Совсем новый сон, не о былом, а о грядущем. Во сне была величественная женщина в богатой фиолетовой накидке, с крупными тёмно-фиолетовыми глазами, с длинными чёрными волосами и губами, алыми и зовущими. Нет, это была не обычная подростковая грёза, после которой просыпаешься мокрый и сконфуженный. У него даже мысли не возникло, что эта гордая незнакомка может быть желанна. Она звала его не для любви – для власти. И снилась ему впоследствии не раз. И однажды во сне он пал перед ней на колени и сказал, что готов вручить ей свою душу и принять власть из её рук.
А наутро всё изменилось. И небо, и земля – всё казалось окрашенным в неземные, неведомые цвета, и собственное тело показалось ему незнакомым и чужим. И, когда он увидел свою госпожу наяву, даже не очень удивился.
– Не бойся своей новой силы, – шепнула она. – С её помощью ты достигнешь всего, чего пожелаешь.
Ему стало везти, и он реже попадался на кражах. Он начал замечать за собой странные способности: например, насылать сон и зажигать огонь движением руки. Госпожа посещала его всё чаще и нашептывала секреты и советы. Он бросил мелкое воровство и, несколько раз сжульничав по-крупному, обзавёлся документами и жильем. Он стал следить за своей внешностью, учиться читать и писать, и составлять заклинания, и плести незримые сети…
Госпоже он был обязан всем, что знал и имел. И она не предавала его, как те две женщины.
На самом деле их было две. Золотоволосая «мама» вовсе не приходилась ему матерью, теперь он знал. Родная мать бросила его, новорождённого, на верную смерть, украв всю божественную силу, положенную ему по рождению, и отдав её другому своему сыну. Он, конечно, не помнил этого – что может помнить младенец, у которого ещё пуповина не отпала? Но так сказала госпожа, а он ей верил.
Госпожа всегда поддерживала его. И искренне радовалась, когда он решил восстановить справедливость. Вернуть себе принадлежавшее ему бессмертие. И наказать предательниц. Воздать обеим за каждую слезинку, пролитую невинным ребёнком.
Скомпонованное заклинание, настроенное на уничтожение всего живого в радиусе трёхсот метров, пустилось в путь по компьютерной сети.
Вита не сбавляла скорость. Она двигалась к цели, видимой ей одной – к замку, чьи призрачные очертания уже начали вырисовываться вдали меж деревьев Битцевского парка. Хешшираман, обитель Фаираты Хешшкора Огненный Локон, колдуньи Чёрного Круга, существовал в ином пространстве, но порой – когда это было нужно его хозяйке или одобренным ею гостям – проявлялся на Земле. Увы, в строго определённом месте, куда не во всякий сезон было удобно и быстро добираться на машине. На то, чтобы материализовать замок в произвольной точке, сил у Фаираты не хватало.
Джип промчался мимо зловеще чернеющей Бетреморогской башни – обиталища Флифа Пожирателя Душ, воплощения Тьмы, чьей Тюремщицей и являлась Вита, – и затормозил у крыльца, едва успевшего окончательно утратить призрачность и окаменеть. Вита выскочила, не озаботившись поставить машину на сигнализацию, и промчалась по ступенькам вверх. Зачарованные двери сами распахнулись перед ней, признав старую добрую знакомую.
Девушка с длинным хвостиком прямых русых волос ойкнула и поспешно отпрянула от хмурого парня с таким же хвостиком, только рыжим и кудрявым.
– Извините, – буркнула Вита и хотела нестись дальше в поисках Фаи, но вовремя подумала, что лучше спросить. – Фёдор, где мать?
– По лесу гуляет, – промолвил рыжик. – Дышит свежим воздухом. Да вы садитесь, тетя Вита, выпейте вина.
Вита плюхнулась в кресло, обитое пурпурной кожей, и взяла бокал, сам собой появившийся на столе. Пока она пила, перед ней возникла тарелка с сэндвичами. Вита не находила в этом ничего удивительного: в колдовском замке прислуживают невидимые духи, дело житейское. Она откусила сэндвич. Терпкое вино пошло хорошо – вина у Фаираты всегда отменные. Заклинания она над ними читает, что ли?
– Что, Федя, невесел, голову повесил? Даже Катя тебе не в радость?
Сын её подруги Фёдор, известный в Чёрном Круге как Феод Хешшкора, всегда с удовольствием общался с Катенькой, иначе говоря, Катриной Хешшвитала. Они дружили с детства и лет пятнадцать назад играли вместе с сыном Виты. Тогда, в детсадовском возрасте, Федя очень обижался, что Катенька ходит хвостом за Виталиком и смотрит ему в рот, а на него, такого замечательного рыжего карапуза, почти не обращает внимания. Но прошли годы, и девушка, выросшая из тонконогой серенькой девчонки, стала уделять ему гораздо больше времени. А он, в свою очередь, смирился с тем, что главное место в её сердце всегда будет занимать так и не повзрослевший Виталик – Хешшвитал, сын Хешшкора Всемогущего, бессмертный Тьмы.
– Мне, тётя Вита, повестку прислали, – мрачно объяснил Фёдор. – Из Черёмушкинского военкомата.
Вита не удержалась от кривой ухмылки:
– А я тебе предлагала: поступай к нам на химфак. Был бы студентом – и в армию бы не пошёл, и чему-нибудь полезному, глядишь, научился. Не всё ж мне одной зелья на заказ варить.
– Да-а, вам смешно… Между прочим, чтобы на ваш химфак поступить, надо кучу экзаменов сдать.
– Мне бы твои проблемы, парень! – фыркнула она. – Откоси, делов-то.
– Как это? – полюбопытствовал он.
– Боже мой! – Вита воздела очи горе.
Она не вкладывала в эти слова никакого личного обращения, считая их всего лишь фразеологическим оборотом, но Катя хихикнула. Маги имели со своими богами вполне конкретные отношения. Вот только тётя Вита не отдавала свою душу ни одному богу. Вопреки мнению некоторых товарищей из Чёрного Круга, она вовсе не была посвящённой Хешшкора. Связь её с бессмертным Тьмы была равноправной. Любовной, где-то даже семейной. Но он не являлся её богом. Ни он, ни кто-либо другой. Это порой восхищало Катю, порой пугало, а иногда – вот как сейчас – забавляло.
– Федя, колдун ты или нет, в конце концов? Вот и наколдуй что-нибудь, чтобы приняли тебя за инвалида детства! А если фантазии не хватит или умений – приходи, сварганю тебе какую-нибудь отраву, за психа сойдёшь.
– Спасибо, тётя Вита, – искренне поблагодарил Фёдор и даже нашёл в себе силы улыбнуться Кате.
Дверь отворилась, и в обеденную залу вплыла хозяйка. Фаирата была в простой прогулочной одежде: джинсовый комбинезон для беременных с раздвижным брюшком и персикового цвета маечка, но пышные волосы, переливающиеся сполохами огня, были убраны со лба не какой-нибудь дешёвой бижутерией, а заколкой с натуральным розовым жемчугом – таким же, как в ушах. Фаю сопровождал подтянутый подвижный мужчина с редкими нитями седины в стильной короткой бороде и с фотоаппаратом, висящим на шее.
– Привет, ма, па, – сказал Федя. – А у нас гости.
– Если ты имеешь в виду Катрину, – с улыбкой ответила мать, – то, думаю, она не обустраивает собственный замок потому, что собирается поселиться в нашем. Так что её можно назвать гостьей лишь с большой натяжкой… – тут взгляд колдуньи, расслабленный её положением, добрался наконец до угла, в котором сидела Вита, угрюмо уткнувшись в бокал, и она оживилась: – О, Витка!
– Привет. – Та подняла глаза. – Здравствуй, Саша.
Саша приветливо пожал ей руку и, отодвинув изящное кресло, сел к столу. Перед ним начали возникать тарелки с разнообразной снедью. Но Фая садиться не торопилась.
– Что с тобой? – забеспокоилась она, всматриваясь в Витино лицо. – Что, небо рухнуло на землю аккурат над твоим химфаком? – Она знала не понаслышке, какие железные нервы у подруги, и если Вита так подавлена…
– Со мной – ничего. И химфак стоит, не обвалился. Аррхх… Сядь, Фая. – Она подождала, пока та усядется за стол, и собралась с духом. – Не хочется тебя расстраивать, но и утаить не могу. Аррхх мёртв.
– О Всемогущий Хешшкор! – Фаирата нашарила на груди амулет в виде золотой раковины и вцепилась в него, словно желая почерпнуть сил. – Как же так? Разве он может умереть?
– Он умер не сам, это очевидно. – Вита тяжко вздохнула. – И не только он. Рыбки в аквариуме, тараканы на кухне, комары и мухи в саду.
До сих пор перед её взором стояла земля, усыпанная трупиками насекомых. Она только что вернулась из Бордо, в мозгу крутился чей-то запомнившийся доклад, и она даже не сразу поняла, что это – пока не увидела толстый длинный канат, чёрный и обтрёпанный до лохмотьев, и вдруг до неё дошло, что это клочья обгоревшей кожи, кое-где на них остались золотинки… Тело гигантского змея съёжилось, а на месте всепонимающих пурпурных глаз зияли чёрные провалы.
Гибель надёжного друга, которого Вита в глубине души считала бессмертным, хотя он ни разу не подтвердил этого ни единым словом, потрясла её. Аррхх был древним и мудрым существом, уникальным в своём роде, рождённым от Света и Тьмы на заре времён. Он насчитывал больше лет, чем многие бессмертные боги. Долгое время он жил в колдовском клане, последними представителями которого были умершая при родах Файгамея и её дочь Фаирата, оказывая им услуги – то ли отдавая долг, о сути которого никто уже не помнил, то ли из личной симпатии, то ли от скуки. А потом в жизни Фаираты появилась Вита, и завертелось колесо событий, в ходе которых змей привязался к храброй, независимой девушке, на чьи плечи легла тяжкая ноша. Вита доверяла Аррхху больше, чем даже Хешшкору, с которым её связывала страстная любовь и общий ребёнок. Аррхх не раз прикрывал ей спину, помогал советом или удачным намёком. Вместе с Аррххом они сражались против чёрных порождений Флифа, вместе пересекали границы миров.
При всём при том Вита оставалась человеком материального мира, человеком науки. И невозможность закрепить свои научные успехи защитой докторской диссертации грызла её тупыми зубами.
Фая дружески потрепала её по предплечью. Она разделяла чувства Виты: рыжей колдунье тоже приходилось давать обеты. Некоторое время назад она вынуждена была соблюдать клятву не пить спиртного, и воздержание давалось ей с трудом и сопровождалось страданиями. Но, с другой стороны, она-то никогда не собиралась защищать диссертацию. И, честно говоря, с трудом понимала, для чего это вообще нужно.
Вита посмотрела на большую установку препаративной хроматографии. Процесс шёл нормально, на выходе что-то капало в очередной приёмник. Скоро Фая получит свои ингредиенты в исходном виде. Она подбросит её до Хешширамана на джипе – в таком положении колдунье не стоит телепортироваться – и отправится домой готовиться к симпозиуму.
Глава 6. Детство хакера
Хешшкор улыбался. Если бы кто-то мог видеть его улыбку, у него душа ушла бы в пятки. Улыбка была злой.
Пальцы бегали по клавиатуре, на экране появлялись буквы, цифры, символы. Со стороны юноша походил больше на одержимого программиста, чем на мага. А так ли уж различны эти профессии? Хороший хакер всегда немножко колдун, и ни одно заклинание не обходится без алгоритмов, циклов и массивов переменных, хоть и обозначается всё это в классике другими словами… Сложись его жизнь иначе, Хешшкор мог бы стать талантливым программистом.
Но жизнь его сложилась так, как сложилась.
В младенчестве он считал себя бессмертным богом. В этом его уверяла прекрасная золотоволосая женщина с ласковыми руками. Он звал её мамой и верил ей. Его детство было беззаботным и розовым. Он жил в чудесном месте, где всегда стояла хорошая погода и не было ни болезней, ни смерти. Он был счастлив и беспечен, и все его желания исполнялись. И он любил эту женщину, которая дала ему имя и звала сыном. Первое, что он помнил в своей жизни – это тепло её груди и нежность рук, расчёсывающих его детские кудри.
Ему до сих пор иногда снилось, будто он младенец, и время абсолютного счастья ещё не кончилось. Он сидит на пушистом облачке, мягком, воздушном и всегда сухом, как лучший в мире подгузник, и играет солнечными зайчиками и разноцветными снежинками, вовсе не холодными, а тёплыми и приятными на ощупь, мягко щекочущими ладони. А потом приходит мама, такая добрая и красивая, берёт его на руки, прижимает к себе и шепчет на ухо глупые нежные словечки, смысл которых крохе не ясен, только настроение. Беспечальные, ласковые сны.
Тем горше пробуждение.
Она его предала. Ему и пяти лет не сравнялось, когда она вдруг выросла перед ним, встрёпанная и сердитая, и какая-то чужая – такой он никогда до тех пор её не видел. Он был малышом, но сразу понял: чему-то пришёл конец. И конец действительно пришёл.
– Я ошиблась, – бросила его прекрасная мама, не глядя на него – словно не ему, а куда-то мимо. – Ты не бог. Ты простой смертный ублюдок.
Она схватила его за руку – не ласково коснулась, как прежде, а именно схватила, цепко и слегка брезгливо. Его мир, солнечный, чудесный и любимый, закружился перед глазами и исчез навсегда.
Она оставила его посреди степи, в колючей траве и пыли, и растворилась в воздухе. Тогда ротик малыша непроизвольно искривился, из горла вырвался обиженный стон, и что-то потекло из глаз. Он не понимал, что это: ведь ему никогда до тех пор не приходилось плакать. Он плакал долго и безнадёжно – первый раз, но не последний.
Он чудом не умер от голода, палящего дневного жара и холода ночи. И ещё – от острого, режущего, не имеющего названия чувства, что поселилось в нём надолго и терзало то яростней, то слабее.
На третьи сутки его подобрали пастухи. Чумазого, обожжённого солнцем, икающего от слёз ребёнка накормили, завернули в большую, не по росту, некрашеную рубаху и привезли в посёлок. Так началась его новая жизнь, настолько непохожая на прежнюю, что он думал иногда: а может, он всё-таки умер, а то, что происходит теперь – это жизнь какого-то совсем другого мальчика, случайно носящего то же самое имя?
Он не остался без крыши над головой и без куска хлеба. Но он не был никому родным. Его заставили работать: носить воду, бегать с поручениями, пасти птицу и коз, а когда чуть подрос – лошадей. У него не было игрушек и хорошей одежды, и никто не защищал его, когда его били соседские мальчишки. Только что он был богом, а стал никем. И все его наивные представления о мире хозяин выколотил тугим кожаным ремнём. Вначале он много плакал, потом – озлобился. В десять лет он дал сдачи хозяйскому сыну, что был старше его на три года и не уставал издеваться над безответным приёмышем, и его вышвырнули из дома.
Теперь он уже был не столь беспомощен. Он многое успел узнать об окружающем его мире. Мир был злым. В лучшие дни – равнодушным, но чаще злым. И, если хочешь жить, с ним следовало бороться. Драться с такими же босоногими нищими за лучшее место на рыночной площади. Драться с пацанвой, претендующей на ту же грязную работу. Врать придирчивым нанимателям, увеличивая свой возраст. Обирать ночных пьяниц и мертвецов. Отбиваться зубами, ногтями и жалким ножиком от извращенцев, охочих до красивых мальчиков, и от потерявших человеческий облик матёрых бомжей, видящих в нём кусок свежего мяса.
Когда он бродил босоногим беспризорником от одного города до другого, воровал или ишачил за мелкую монету, ночевал в подворотнях и под открытым небом, ему приснился сон. Совсем новый сон, не о былом, а о грядущем. Во сне была величественная женщина в богатой фиолетовой накидке, с крупными тёмно-фиолетовыми глазами, с длинными чёрными волосами и губами, алыми и зовущими. Нет, это была не обычная подростковая грёза, после которой просыпаешься мокрый и сконфуженный. У него даже мысли не возникло, что эта гордая незнакомка может быть желанна. Она звала его не для любви – для власти. И снилась ему впоследствии не раз. И однажды во сне он пал перед ней на колени и сказал, что готов вручить ей свою душу и принять власть из её рук.
А наутро всё изменилось. И небо, и земля – всё казалось окрашенным в неземные, неведомые цвета, и собственное тело показалось ему незнакомым и чужим. И, когда он увидел свою госпожу наяву, даже не очень удивился.
– Не бойся своей новой силы, – шепнула она. – С её помощью ты достигнешь всего, чего пожелаешь.
Ему стало везти, и он реже попадался на кражах. Он начал замечать за собой странные способности: например, насылать сон и зажигать огонь движением руки. Госпожа посещала его всё чаще и нашептывала секреты и советы. Он бросил мелкое воровство и, несколько раз сжульничав по-крупному, обзавёлся документами и жильем. Он стал следить за своей внешностью, учиться читать и писать, и составлять заклинания, и плести незримые сети…
Госпоже он был обязан всем, что знал и имел. И она не предавала его, как те две женщины.
На самом деле их было две. Золотоволосая «мама» вовсе не приходилась ему матерью, теперь он знал. Родная мать бросила его, новорождённого, на верную смерть, украв всю божественную силу, положенную ему по рождению, и отдав её другому своему сыну. Он, конечно, не помнил этого – что может помнить младенец, у которого ещё пуповина не отпала? Но так сказала госпожа, а он ей верил.
Госпожа всегда поддерживала его. И искренне радовалась, когда он решил восстановить справедливость. Вернуть себе принадлежавшее ему бессмертие. И наказать предательниц. Воздать обеим за каждую слезинку, пролитую невинным ребёнком.
Скомпонованное заклинание, настроенное на уничтожение всего живого в радиусе трёхсот метров, пустилось в путь по компьютерной сети.
Глава 7. Список подозреваемых
Вита не сбавляла скорость. Она двигалась к цели, видимой ей одной – к замку, чьи призрачные очертания уже начали вырисовываться вдали меж деревьев Битцевского парка. Хешшираман, обитель Фаираты Хешшкора Огненный Локон, колдуньи Чёрного Круга, существовал в ином пространстве, но порой – когда это было нужно его хозяйке или одобренным ею гостям – проявлялся на Земле. Увы, в строго определённом месте, куда не во всякий сезон было удобно и быстро добираться на машине. На то, чтобы материализовать замок в произвольной точке, сил у Фаираты не хватало.
Джип промчался мимо зловеще чернеющей Бетреморогской башни – обиталища Флифа Пожирателя Душ, воплощения Тьмы, чьей Тюремщицей и являлась Вита, – и затормозил у крыльца, едва успевшего окончательно утратить призрачность и окаменеть. Вита выскочила, не озаботившись поставить машину на сигнализацию, и промчалась по ступенькам вверх. Зачарованные двери сами распахнулись перед ней, признав старую добрую знакомую.
Девушка с длинным хвостиком прямых русых волос ойкнула и поспешно отпрянула от хмурого парня с таким же хвостиком, только рыжим и кудрявым.
– Извините, – буркнула Вита и хотела нестись дальше в поисках Фаи, но вовремя подумала, что лучше спросить. – Фёдор, где мать?
– По лесу гуляет, – промолвил рыжик. – Дышит свежим воздухом. Да вы садитесь, тетя Вита, выпейте вина.
Вита плюхнулась в кресло, обитое пурпурной кожей, и взяла бокал, сам собой появившийся на столе. Пока она пила, перед ней возникла тарелка с сэндвичами. Вита не находила в этом ничего удивительного: в колдовском замке прислуживают невидимые духи, дело житейское. Она откусила сэндвич. Терпкое вино пошло хорошо – вина у Фаираты всегда отменные. Заклинания она над ними читает, что ли?
– Что, Федя, невесел, голову повесил? Даже Катя тебе не в радость?
Сын её подруги Фёдор, известный в Чёрном Круге как Феод Хешшкора, всегда с удовольствием общался с Катенькой, иначе говоря, Катриной Хешшвитала. Они дружили с детства и лет пятнадцать назад играли вместе с сыном Виты. Тогда, в детсадовском возрасте, Федя очень обижался, что Катенька ходит хвостом за Виталиком и смотрит ему в рот, а на него, такого замечательного рыжего карапуза, почти не обращает внимания. Но прошли годы, и девушка, выросшая из тонконогой серенькой девчонки, стала уделять ему гораздо больше времени. А он, в свою очередь, смирился с тем, что главное место в её сердце всегда будет занимать так и не повзрослевший Виталик – Хешшвитал, сын Хешшкора Всемогущего, бессмертный Тьмы.
– Мне, тётя Вита, повестку прислали, – мрачно объяснил Фёдор. – Из Черёмушкинского военкомата.
Вита не удержалась от кривой ухмылки:
– А я тебе предлагала: поступай к нам на химфак. Был бы студентом – и в армию бы не пошёл, и чему-нибудь полезному, глядишь, научился. Не всё ж мне одной зелья на заказ варить.
– Да-а, вам смешно… Между прочим, чтобы на ваш химфак поступить, надо кучу экзаменов сдать.
– Мне бы твои проблемы, парень! – фыркнула она. – Откоси, делов-то.
– Как это? – полюбопытствовал он.
– Боже мой! – Вита воздела очи горе.
Она не вкладывала в эти слова никакого личного обращения, считая их всего лишь фразеологическим оборотом, но Катя хихикнула. Маги имели со своими богами вполне конкретные отношения. Вот только тётя Вита не отдавала свою душу ни одному богу. Вопреки мнению некоторых товарищей из Чёрного Круга, она вовсе не была посвящённой Хешшкора. Связь её с бессмертным Тьмы была равноправной. Любовной, где-то даже семейной. Но он не являлся её богом. Ни он, ни кто-либо другой. Это порой восхищало Катю, порой пугало, а иногда – вот как сейчас – забавляло.
– Федя, колдун ты или нет, в конце концов? Вот и наколдуй что-нибудь, чтобы приняли тебя за инвалида детства! А если фантазии не хватит или умений – приходи, сварганю тебе какую-нибудь отраву, за психа сойдёшь.
– Спасибо, тётя Вита, – искренне поблагодарил Фёдор и даже нашёл в себе силы улыбнуться Кате.
Дверь отворилась, и в обеденную залу вплыла хозяйка. Фаирата была в простой прогулочной одежде: джинсовый комбинезон для беременных с раздвижным брюшком и персикового цвета маечка, но пышные волосы, переливающиеся сполохами огня, были убраны со лба не какой-нибудь дешёвой бижутерией, а заколкой с натуральным розовым жемчугом – таким же, как в ушах. Фаю сопровождал подтянутый подвижный мужчина с редкими нитями седины в стильной короткой бороде и с фотоаппаратом, висящим на шее.
– Привет, ма, па, – сказал Федя. – А у нас гости.
– Если ты имеешь в виду Катрину, – с улыбкой ответила мать, – то, думаю, она не обустраивает собственный замок потому, что собирается поселиться в нашем. Так что её можно назвать гостьей лишь с большой натяжкой… – тут взгляд колдуньи, расслабленный её положением, добрался наконец до угла, в котором сидела Вита, угрюмо уткнувшись в бокал, и она оживилась: – О, Витка!
– Привет. – Та подняла глаза. – Здравствуй, Саша.
Саша приветливо пожал ей руку и, отодвинув изящное кресло, сел к столу. Перед ним начали возникать тарелки с разнообразной снедью. Но Фая садиться не торопилась.
– Что с тобой? – забеспокоилась она, всматриваясь в Витино лицо. – Что, небо рухнуло на землю аккурат над твоим химфаком? – Она знала не понаслышке, какие железные нервы у подруги, и если Вита так подавлена…
– Со мной – ничего. И химфак стоит, не обвалился. Аррхх… Сядь, Фая. – Она подождала, пока та усядется за стол, и собралась с духом. – Не хочется тебя расстраивать, но и утаить не могу. Аррхх мёртв.
– О Всемогущий Хешшкор! – Фаирата нашарила на груди амулет в виде золотой раковины и вцепилась в него, словно желая почерпнуть сил. – Как же так? Разве он может умереть?
– Он умер не сам, это очевидно. – Вита тяжко вздохнула. – И не только он. Рыбки в аквариуме, тараканы на кухне, комары и мухи в саду.
До сих пор перед её взором стояла земля, усыпанная трупиками насекомых. Она только что вернулась из Бордо, в мозгу крутился чей-то запомнившийся доклад, и она даже не сразу поняла, что это – пока не увидела толстый длинный канат, чёрный и обтрёпанный до лохмотьев, и вдруг до неё дошло, что это клочья обгоревшей кожи, кое-где на них остались золотинки… Тело гигантского змея съёжилось, а на месте всепонимающих пурпурных глаз зияли чёрные провалы.
Гибель надёжного друга, которого Вита в глубине души считала бессмертным, хотя он ни разу не подтвердил этого ни единым словом, потрясла её. Аррхх был древним и мудрым существом, уникальным в своём роде, рождённым от Света и Тьмы на заре времён. Он насчитывал больше лет, чем многие бессмертные боги. Долгое время он жил в колдовском клане, последними представителями которого были умершая при родах Файгамея и её дочь Фаирата, оказывая им услуги – то ли отдавая долг, о сути которого никто уже не помнил, то ли из личной симпатии, то ли от скуки. А потом в жизни Фаираты появилась Вита, и завертелось колесо событий, в ходе которых змей привязался к храброй, независимой девушке, на чьи плечи легла тяжкая ноша. Вита доверяла Аррхху больше, чем даже Хешшкору, с которым её связывала страстная любовь и общий ребёнок. Аррхх не раз прикрывал ей спину, помогал советом или удачным намёком. Вместе с Аррххом они сражались против чёрных порождений Флифа, вместе пересекали границы миров.
