Он почтительно им поклонившегося и доложившего о, случившейся драке между Шехзаде Селимом с Баязидом, инициатором которой стал второй из братьев, попытавшийся вероломно убить первого, но, благодаря своевременному приходу Элеоноры Хатун, которая решительно вмешалась и разняла братьев, страшной беды удалось избежать, из-за чего все остались живы и здоровы, но, не смотря на это, Мустафа вместе с Ахметом, всё равно пришли в неописуемую справедливую ярость, пожелав незамедлительно разобраться с, уже изрядно начавшим действовать им на нервы, Баязидом.
--Что всё это значит, Баязид?! Когда ты уже, наконец, перестанешь нападать на нашего младшего брата?!—накинулся на, вернувшегося к ним, Шехзаде Баязида, выглядевшего каким-то уж слишком перевозбуждённым, Шехзаде Мустафа, который итак уже знал неутешительный ответ, озвученный братом, язвительно просмеявшимся:
--Наверное, когда Селим умрёт! Ему не следовало появляться на свет! Лучше бы он умер при рождении! Нам всем было бы лишь лучше!—за что получил оглушительный отрезвляющий удар в лицо от, бросившегося на него, Шехзаде Ахмета с яростными криками:
--Да, как ты можешь говорить такое, Баязид?! Ты, не Господь Бог, чтобы решать о том, кому рождаться на свет, а кому нет!
Между братьями возникла беспощадная драка, в ходе которой, никто из них не захотел уступать друг другу, невольно приведя это к тому, что Шехзаде Мустафа не выдержал и, вмешавшись в их драку, разнял их и, встав между ними, вразумительно прокричал:
--Прекратите это немедленно! Хватит! Вы не оставляете мне другого выхода кроме, как отправить нашего общего младшего брата Шехзаде Селима обратно в Топкапы сегодня же!—что мгновенно привело его братьев в чувства, заставив ошарашено уставиться на него, продолжая время от времени враждебно переглядываться между собой и тяжело дыша.—А теперь живо разошлись по своим шатрам и сидите в них до тех пор, пока я, снова ни захочу вас всех видеть!
Ахмет с Баязидом, хотя и попытались, снова сцепиться друг с другом, но подчинились воле старшего брата и, не говоря больше ни единого слова, всё-таки разошлись по своим шатрам, оставляя Мустафу в гордом одиночестве, вновь сидеть на тахте, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о беспощадной вражде своих братьев, от чего уже изрядно устал, но никак не мог ничего изменить, от чего, вновь измождено вздохнул и отрешённо принялся смотреть куда-то вдаль.
Дворец Топкапы.
И вот, когда летнее солнце уже начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг я яркие золотисто-медные тона и оттенки, вооружённая конная процессия, возглавляемая Шехзаде Селимом, наконец-то прибыли в Центр Мира величественный город Стамбул, а именно в главную резиденцию Османской династии роскошный и, напоминающий неприступную крепость, а внутри воздушный, как облако и похожий, благодаря арочным коридорам, фонтанам на беседку, украшенную золотой лепниной и дорогими тканями, разноцветными витражами и окружённую пальмовым садом, где гуляли павлины, надёжно охраняемыми вооружёнными стражниками, дворец Топкапы, что позволило всей процессии остановиться на тропе, ведущей прямо к широким дворцовым воротам.
Только юный Шехзаде Селим ещё не торопился спешиваться со своего верного коня. Вместо этого юноша бросил кратковременный взгляд на мраморный балкон главных султанских покоев, где к своему глубокому неудовольствию увидел, стоявших там обнявшись, горячо любимого отца—Султана Сулеймана с его рыжеволосой Хасеки Хюррем Султан. Они душевно разговаривали друг с другом о том, что Хюррем Султан из искреннего желания помириться с Хандан Султан, решила подарить Шехзаде Селиму, вышколенную по её личному приказу, пятнадцатилетнюю венецианскую наложницу по имени Сессилия, обладающую хватким изворотливым умом, хорошими манерами и огромным честолюбием, что мудрый Падишах одобрил, считая поступок возлюбленной, очень даже благоразумным, да и его горячо любимому сыну уже как год пора быть в санджаке, но из-за капризов Хандан, несчастный юноша продолжает киснуть в гареме главного дворца, которым даже не пользуется, а теоретический опыт в постельных утехах, выбранной дражайшей Хюррем, наложницы будет весьма кстати.
Вот только их разговор внезапно пришлось прервать, а всё из-за того, что, в эту самую минуту венценосные супруги заметили то, как кто-то из охранников спустил ступеньки роскошной, обитой парчой и украшенной золотом, кареты, створки двери которой открылись, и из неё вышла, очень красивая юная золотоволосая девушка, одетая в изящное яркое розовато-сиреневое, обшитое гипюром и дополненное шифоном, платье. Она мягко приблизилась к юному Шехзаде, уже, тоже стоявшему на брусчатой тропе и одарившему прекрасную голубоглазую юную незнакомку, очень искренней доброжелательной улыбкой, готовой растопить любые, даже самые несокрушимые льды.
--Мы прибыли домой, Санавбер!—с измождённым вздохом объявил возлюбленной Шехзаде Селим, что юную девушку совсем не обрадовало, а всё из-за того, что жизнь в гареме, где ей предстоит делить своего Шехзаде с другими девушками, совершенно было ей не по душе, хотя и прекрасно понимала, что ей всё равно, хочет она того, либо нет, но придётся смириться.
--Эта красивая рыжеволосая женщина, стоявшая на балконе рядом с Падишахом, и есть та самая знаменитая Хюррем Султан, Шехзаде?—отвлечась от мрачных размышлений, поинтересовалась у возлюбленного юная девушка, заметив его, прикованный к балкону, мрачный взгляд, что заставило юношу, наконец, опомниться и, положительно кивнув, заключить:
--Хасеки Хюррем Султан действительно очень красивая и одновременно коварная женщина, Санавбер, способная путём беспощадных изощрённых интриг низвести соперника, либо соперницу в ад! Будь с ней предельно осторожна и очень предусмотрительна, иначе погибнешь.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они, наконец, вошли во дворец, предварительно дождавшись момента, когда стражники распахнули перед ними тяжёлые дубовые створки широких входных ворот.
А между тем, оказавшись, наконец, в мраморных стенах главной султанской резиденции, Шехзаде Селим вместе с Санавбер Хатун, с мрачной глубокой задумчивостью, смешанной с настороженностью, озирающейся по сторонам, шла по коридору, ведущему к гарему, у входа в общую просторную комнату с колоннами которого выстроились все дворцовые обитатели в почтительном поклоне и, не поднимая глаз, за исключением Хасеки Хандан Султан, одетой в яркое красное парчовое платье, с единственной дочерью по имени Михримах Султан, облачённой в атласное, яичного яркого жёлтого оттенка, обшитое золотистым гипюром, роскошное платье, а их густые русые волосы подобраны к верху в изящную причёску, увенчанную бриллиантовой тиарой с, ниспадающей от неё вуалью из шифона.
Женщины стояли, выпрямившись и с трепетным волнением смотря в ту сторону, откуда к ним ко всем должен вот-вот выйти Шехзаде Селим, об истинной причине внезапного возвращения которого мать с дочерью строили мрачные предположения, оказавшиеся резко развеянными громкими словами кизляра-аги Сюмбуля:
--Внимание! Шехзаде Селим Хазретлири!
И вот, спустя, буквально какое-то мгновение, ко всем, собравшимся здесь, людям важной уверенной походкой вышел сам виновник всеобщего переполоха, сопровождаемый верным слугой Газанфером и дражайшей фавориткой Санавбер Хатун, которые, мягко приблизившись к Хандан с Михримах Султан, поприветствовали их почтительным поклоном, после чего Шехзаде Селим с восторженной лучезарной улыбкой крепко обнялся с каждой из них, поочерёдно.
--Валиде! Сестра!—радостно выдохнул он, встреченный их взаимными вздохами:
--Сынок!
--Брат!
Только вся эта семейная радость встречи продлилась лишь до тех пор, пока они все, случайно ни заметили, стоявшую немного в стороне от них и замершую в почтительном поклоне, очаровательную Санавбер Хатун, терпеливо ожидающую момента, когда о ней вспомнят.
Ждать ей пришлось не долго. И вот, с нескрываемым негодованием посматривая на неё, Хасеки Хандан Султан настороженно спросила у сына:
--Селим, кто эта очаровательная юная девушка, что приехала с тобой?—невольно приведя это к тому, что юноша, вновь весь просиял от безграничного счастья с нежностью, во время чего трепетно выдохнул:
--Эта очаровательная юная девушка—моя дражайшая фаворитка Санавбер Хатун. Ей четырнадцать лет. Она приехала к нам из Греции с острова Кефалония.
После чего, Шехзаде откровенно пересказал матери с сестрой историю юной девушки и то, при каких условиях они встретились и с какого момента зародилась их трепетная чистая, как родниковая вода и утренняя роса, нежная любовь, чем сам того не ведая, ошеломил мать с сестрой, с искренним сожалением переглянувшимися между собой, что продлилось лишь до тех пор, пока вовремя ни собравшись с мыслями, Хасеки Хандан Султан, внезапно ни подозвав к себе кизляра-агу Сюмбуля с младшими калфой и агой, приказала им разместить дражайшую гёзде Шехзаде Селима в одной из комнат, расположенной на этаже для султанских фавориток, которые всё равно пустуют, так как Хасеки Хюррем Султан никого из наложниц не подпускает к мужу.
Сюмбуль-ага вместе с помощниками, прекрасно всё поняли и, почтительно откланявшись Хасеки Хандан Султан с её дочерью и сыном, подошли к, ничего не понимающей, Санавбер Хатун и, объяснив ей решение Султанши, сопроводили во внутрь общей гаремной комнаты, на ходу объясняя базовые правила с законами, провожаемые заворожённым взглядом Шехзаде Селима, продолжающего о чём-то душевно беседовать с матерью и с сестрой.
И вот, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается поступить, в данную минуту, Санавбер Хатун мысленно признавалась себе в том, что она не может больше бунтовать против той системы, в которой девушка сейчас не может, да и не готова, а всё из-за того, что, искренне не хочет быть сурово наказанной смотрителями гарема, не говоря уже о том, что, благодаря, обрушившимся на неё, бедам, Санавбер Хатун стала взрослее и благоразумнее.
--Нергиз-калфа, немедленно сюда!—позвал, стоявшую немного в стороне, о чём-то наставленчески беседуя с худощавой хорошенькой брюнеткой с изумрудными глазами, одетой в простенькое форменное серое ситцевое платье, золотоволосую голубоглазую красавицу-славянку, которой на вид было, где-то около двадцати-двадцати двух дет Сюмбуль-ага.
Нергиз-калфа поняла кизляра-агу и, отдав подопечной непреклонное распоряжение:
--Возвращайся на своё место, Сессилия!—внимательно проследила за незамедлительным его выполнением и, лишь только после этого подойдя к, терпеливо ожидающему её, кизляру-аге с какой-то очень хорошенькой, совсем ещё юной новой наложницей, Нергиз-калфа, с нитересом посматривая на неё, осведомилась у главного евнуха.—Чем я могу быть тебе полезна, Сюмбуль-ага, да и, кто эта Хатун?
--Эта Хатун—фаворитка Шехзаде Селима Санавбер Хатун, Наргиз-калфа. Она приехала во дворец вместе с Шехзаде, вернее сказать, он сам привёз её из Бейкоза. Хасеки Хандан Султан распорядилась о том, чтобы мы разместили Санавбер Хатун в одной из комнат на территории фавориток.—разъяснил своей внимательной сослуживице Сюмбуль-ага, даже не догадываясь о том, что невольной свидетельницей всего их делового разговора стала, стоявшая чуть поодаль от них, Сессилия Хатун, к глубокому разочарованию, осознавшая одно, что у неё появилась очень опасная соперница, успешно справиться с которой венецианке сможет помочь лишь один человек, а именно её мудрая наставница и покровительница Достопочтенная Хасеки Хюррем Султан, благодаря чему, юная Сессилия незамедлительно отправилась в великолепные покои к ней, смутно надеясь на то, что госпожа уже вернулась от Повелителя, воспользовавшись тем, что калфам с агами до Сессилии нет никакого дела.
Так и было на самом деле. Ункяр-калфа Нергиз, абсолютно забыла о венецианке, а всё из-за того, что она, проявляя активное внимание к дражайшей гёзде Шехзаде Селима, деловито проговорила:
--Надеюсь на то, что Федан-калфа тебе объяснила о том, что ты и Шехзаде Селим не сможете иметь детей до тех пор, пока Повелитель ни отправит своего младшего сына в санджак, Хатун?! Это запрещено.
--Можете не беспокоиться, Нергиз-калфа. В самое ближайшее время, я не собираюсь обзаводиться детьми. Мне ещё хочется пожить для себя.—ядовито усмехнувшись, небрежно отмахнулась Санавбер Хатун, чем вызвала вздох огромного облегчения у влиятельной мудрой собеседницы, доброжелательно ей, вновь улыбнувшейся:
--Вот и славно, Хатун! Мне приятно осознавать то, что ты остаёшься благоразумной. Тебе сейчас надо уделить всё внимание своему обучению для того, чтобы из тебя получилась успешная наложница.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они сами того не заметили, как подошли к деревянной лестнице, ведущей на этаж с комнатами для фавориток и, поднявшись по ступенькам, отправились выбирать подходящую.
Они остановились на просторной комнате, выполненной в спокойных зелёных и розовых тонах с мебелью из дорогого красного дерева с позолотой и бархатной рубинового оттенка обивкой, дорогим персидским ковром и парчовыми шторами на окнах с медной решёткой, где уже во всю над благоустройством трудились рабыни под бдительным наблюдением Элеонур Хатун—семнадцатилетней белокурой привлекательной голубоглазой икбаль Шехзаде Ахмета, привезённая им из Алепо, которая, в данную минуту, была одета в тёмное синее шёлковое, обшитое кружевом, платье.
Узнав о приезде Шехзаде Селима вместе с дражайшей фавориткой, которую, как гласят многовековые гаремные правила, непременно поселят на этаже для фавориток, Элеонур Хатун изъявила добровольное желание поучаствовать в благоустройстве комнаты.
--А у тебя хороший вкус, Элеонур!—с одобрением оценивая, окружающую их обстановку и доброжелательно улыбаясь, вставшей в почтительном поклоне, белокурой девушке, заключила Нергиз-калфа, чем невольно заставила её залиться румянцем лёгкого смущения и, застенчиво улыбнувшись, скромно выдохнула:
--Вы мне льстите, Нергиз-калфа! Я, просто захотела проявить искреннюю гостеприимность к дражайшей фаворитке Шехзаде Селима Санавбер Хатун, а заодно и помочь ей, как можно скорее освоиться к жизни в гареме.—невольно приведя это к тому, что, стоявшая всё это время рядом с Нергиз-калфой, Санавбер Хатун была тронута до глубины души, проявленной о ней искренней заботой со стороны Элеонур Хатун, смотрящей на неё с огромным интересом, что ни укрылось от внимания главной гаремной калфы, решившей вернуться к делам главного гарема, произнеся в заключение:
--Ну, раз уж между вами, здесь намечается дружба, не стану вам мешать.—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и ушла, провожаемая их благодарственным взглядом.
Выждав немного времени после того, как за Нергиз-калфой закрылись дубовые створки широкой двери, девушки принялись с искренней доброжелательностью общаться друг с другом, удобно сидя на тахте из рубинового бархата в то время, как другие рабыни продолжали обустраивать скромную, но по-своему уютную комнату.
--Мне хорошо понятно твоё недоумение с настороженностью
--Что всё это значит, Баязид?! Когда ты уже, наконец, перестанешь нападать на нашего младшего брата?!—накинулся на, вернувшегося к ним, Шехзаде Баязида, выглядевшего каким-то уж слишком перевозбуждённым, Шехзаде Мустафа, который итак уже знал неутешительный ответ, озвученный братом, язвительно просмеявшимся:
--Наверное, когда Селим умрёт! Ему не следовало появляться на свет! Лучше бы он умер при рождении! Нам всем было бы лишь лучше!—за что получил оглушительный отрезвляющий удар в лицо от, бросившегося на него, Шехзаде Ахмета с яростными криками:
--Да, как ты можешь говорить такое, Баязид?! Ты, не Господь Бог, чтобы решать о том, кому рождаться на свет, а кому нет!
Между братьями возникла беспощадная драка, в ходе которой, никто из них не захотел уступать друг другу, невольно приведя это к тому, что Шехзаде Мустафа не выдержал и, вмешавшись в их драку, разнял их и, встав между ними, вразумительно прокричал:
--Прекратите это немедленно! Хватит! Вы не оставляете мне другого выхода кроме, как отправить нашего общего младшего брата Шехзаде Селима обратно в Топкапы сегодня же!—что мгновенно привело его братьев в чувства, заставив ошарашено уставиться на него, продолжая время от времени враждебно переглядываться между собой и тяжело дыша.—А теперь живо разошлись по своим шатрам и сидите в них до тех пор, пока я, снова ни захочу вас всех видеть!
Ахмет с Баязидом, хотя и попытались, снова сцепиться друг с другом, но подчинились воле старшего брата и, не говоря больше ни единого слова, всё-таки разошлись по своим шатрам, оставляя Мустафу в гордом одиночестве, вновь сидеть на тахте, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о беспощадной вражде своих братьев, от чего уже изрядно устал, но никак не мог ничего изменить, от чего, вновь измождено вздохнул и отрешённо принялся смотреть куда-то вдаль.
Дворец Топкапы.
И вот, когда летнее солнце уже начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг я яркие золотисто-медные тона и оттенки, вооружённая конная процессия, возглавляемая Шехзаде Селимом, наконец-то прибыли в Центр Мира величественный город Стамбул, а именно в главную резиденцию Османской династии роскошный и, напоминающий неприступную крепость, а внутри воздушный, как облако и похожий, благодаря арочным коридорам, фонтанам на беседку, украшенную золотой лепниной и дорогими тканями, разноцветными витражами и окружённую пальмовым садом, где гуляли павлины, надёжно охраняемыми вооружёнными стражниками, дворец Топкапы, что позволило всей процессии остановиться на тропе, ведущей прямо к широким дворцовым воротам.
Только юный Шехзаде Селим ещё не торопился спешиваться со своего верного коня. Вместо этого юноша бросил кратковременный взгляд на мраморный балкон главных султанских покоев, где к своему глубокому неудовольствию увидел, стоявших там обнявшись, горячо любимого отца—Султана Сулеймана с его рыжеволосой Хасеки Хюррем Султан. Они душевно разговаривали друг с другом о том, что Хюррем Султан из искреннего желания помириться с Хандан Султан, решила подарить Шехзаде Селиму, вышколенную по её личному приказу, пятнадцатилетнюю венецианскую наложницу по имени Сессилия, обладающую хватким изворотливым умом, хорошими манерами и огромным честолюбием, что мудрый Падишах одобрил, считая поступок возлюбленной, очень даже благоразумным, да и его горячо любимому сыну уже как год пора быть в санджаке, но из-за капризов Хандан, несчастный юноша продолжает киснуть в гареме главного дворца, которым даже не пользуется, а теоретический опыт в постельных утехах, выбранной дражайшей Хюррем, наложницы будет весьма кстати.
Вот только их разговор внезапно пришлось прервать, а всё из-за того, что, в эту самую минуту венценосные супруги заметили то, как кто-то из охранников спустил ступеньки роскошной, обитой парчой и украшенной золотом, кареты, створки двери которой открылись, и из неё вышла, очень красивая юная золотоволосая девушка, одетая в изящное яркое розовато-сиреневое, обшитое гипюром и дополненное шифоном, платье. Она мягко приблизилась к юному Шехзаде, уже, тоже стоявшему на брусчатой тропе и одарившему прекрасную голубоглазую юную незнакомку, очень искренней доброжелательной улыбкой, готовой растопить любые, даже самые несокрушимые льды.
--Мы прибыли домой, Санавбер!—с измождённым вздохом объявил возлюбленной Шехзаде Селим, что юную девушку совсем не обрадовало, а всё из-за того, что жизнь в гареме, где ей предстоит делить своего Шехзаде с другими девушками, совершенно было ей не по душе, хотя и прекрасно понимала, что ей всё равно, хочет она того, либо нет, но придётся смириться.
--Эта красивая рыжеволосая женщина, стоявшая на балконе рядом с Падишахом, и есть та самая знаменитая Хюррем Султан, Шехзаде?—отвлечась от мрачных размышлений, поинтересовалась у возлюбленного юная девушка, заметив его, прикованный к балкону, мрачный взгляд, что заставило юношу, наконец, опомниться и, положительно кивнув, заключить:
--Хасеки Хюррем Султан действительно очень красивая и одновременно коварная женщина, Санавбер, способная путём беспощадных изощрённых интриг низвести соперника, либо соперницу в ад! Будь с ней предельно осторожна и очень предусмотрительна, иначе погибнешь.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они, наконец, вошли во дворец, предварительно дождавшись момента, когда стражники распахнули перед ними тяжёлые дубовые створки широких входных ворот.
А между тем, оказавшись, наконец, в мраморных стенах главной султанской резиденции, Шехзаде Селим вместе с Санавбер Хатун, с мрачной глубокой задумчивостью, смешанной с настороженностью, озирающейся по сторонам, шла по коридору, ведущему к гарему, у входа в общую просторную комнату с колоннами которого выстроились все дворцовые обитатели в почтительном поклоне и, не поднимая глаз, за исключением Хасеки Хандан Султан, одетой в яркое красное парчовое платье, с единственной дочерью по имени Михримах Султан, облачённой в атласное, яичного яркого жёлтого оттенка, обшитое золотистым гипюром, роскошное платье, а их густые русые волосы подобраны к верху в изящную причёску, увенчанную бриллиантовой тиарой с, ниспадающей от неё вуалью из шифона.
Женщины стояли, выпрямившись и с трепетным волнением смотря в ту сторону, откуда к ним ко всем должен вот-вот выйти Шехзаде Селим, об истинной причине внезапного возвращения которого мать с дочерью строили мрачные предположения, оказавшиеся резко развеянными громкими словами кизляра-аги Сюмбуля:
--Внимание! Шехзаде Селим Хазретлири!
И вот, спустя, буквально какое-то мгновение, ко всем, собравшимся здесь, людям важной уверенной походкой вышел сам виновник всеобщего переполоха, сопровождаемый верным слугой Газанфером и дражайшей фавориткой Санавбер Хатун, которые, мягко приблизившись к Хандан с Михримах Султан, поприветствовали их почтительным поклоном, после чего Шехзаде Селим с восторженной лучезарной улыбкой крепко обнялся с каждой из них, поочерёдно.
--Валиде! Сестра!—радостно выдохнул он, встреченный их взаимными вздохами:
--Сынок!
--Брат!
Только вся эта семейная радость встречи продлилась лишь до тех пор, пока они все, случайно ни заметили, стоявшую немного в стороне от них и замершую в почтительном поклоне, очаровательную Санавбер Хатун, терпеливо ожидающую момента, когда о ней вспомнят.
Ждать ей пришлось не долго. И вот, с нескрываемым негодованием посматривая на неё, Хасеки Хандан Султан настороженно спросила у сына:
--Селим, кто эта очаровательная юная девушка, что приехала с тобой?—невольно приведя это к тому, что юноша, вновь весь просиял от безграничного счастья с нежностью, во время чего трепетно выдохнул:
--Эта очаровательная юная девушка—моя дражайшая фаворитка Санавбер Хатун. Ей четырнадцать лет. Она приехала к нам из Греции с острова Кефалония.
После чего, Шехзаде откровенно пересказал матери с сестрой историю юной девушки и то, при каких условиях они встретились и с какого момента зародилась их трепетная чистая, как родниковая вода и утренняя роса, нежная любовь, чем сам того не ведая, ошеломил мать с сестрой, с искренним сожалением переглянувшимися между собой, что продлилось лишь до тех пор, пока вовремя ни собравшись с мыслями, Хасеки Хандан Султан, внезапно ни подозвав к себе кизляра-агу Сюмбуля с младшими калфой и агой, приказала им разместить дражайшую гёзде Шехзаде Селима в одной из комнат, расположенной на этаже для султанских фавориток, которые всё равно пустуют, так как Хасеки Хюррем Султан никого из наложниц не подпускает к мужу.
Сюмбуль-ага вместе с помощниками, прекрасно всё поняли и, почтительно откланявшись Хасеки Хандан Султан с её дочерью и сыном, подошли к, ничего не понимающей, Санавбер Хатун и, объяснив ей решение Султанши, сопроводили во внутрь общей гаремной комнаты, на ходу объясняя базовые правила с законами, провожаемые заворожённым взглядом Шехзаде Селима, продолжающего о чём-то душевно беседовать с матерью и с сестрой.
И вот, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается поступить, в данную минуту, Санавбер Хатун мысленно признавалась себе в том, что она не может больше бунтовать против той системы, в которой девушка сейчас не может, да и не готова, а всё из-за того, что, искренне не хочет быть сурово наказанной смотрителями гарема, не говоря уже о том, что, благодаря, обрушившимся на неё, бедам, Санавбер Хатун стала взрослее и благоразумнее.
--Нергиз-калфа, немедленно сюда!—позвал, стоявшую немного в стороне, о чём-то наставленчески беседуя с худощавой хорошенькой брюнеткой с изумрудными глазами, одетой в простенькое форменное серое ситцевое платье, золотоволосую голубоглазую красавицу-славянку, которой на вид было, где-то около двадцати-двадцати двух дет Сюмбуль-ага.
Нергиз-калфа поняла кизляра-агу и, отдав подопечной непреклонное распоряжение:
--Возвращайся на своё место, Сессилия!—внимательно проследила за незамедлительным его выполнением и, лишь только после этого подойдя к, терпеливо ожидающему её, кизляру-аге с какой-то очень хорошенькой, совсем ещё юной новой наложницей, Нергиз-калфа, с нитересом посматривая на неё, осведомилась у главного евнуха.—Чем я могу быть тебе полезна, Сюмбуль-ага, да и, кто эта Хатун?
--Эта Хатун—фаворитка Шехзаде Селима Санавбер Хатун, Наргиз-калфа. Она приехала во дворец вместе с Шехзаде, вернее сказать, он сам привёз её из Бейкоза. Хасеки Хандан Султан распорядилась о том, чтобы мы разместили Санавбер Хатун в одной из комнат на территории фавориток.—разъяснил своей внимательной сослуживице Сюмбуль-ага, даже не догадываясь о том, что невольной свидетельницей всего их делового разговора стала, стоявшая чуть поодаль от них, Сессилия Хатун, к глубокому разочарованию, осознавшая одно, что у неё появилась очень опасная соперница, успешно справиться с которой венецианке сможет помочь лишь один человек, а именно её мудрая наставница и покровительница Достопочтенная Хасеки Хюррем Султан, благодаря чему, юная Сессилия незамедлительно отправилась в великолепные покои к ней, смутно надеясь на то, что госпожа уже вернулась от Повелителя, воспользовавшись тем, что калфам с агами до Сессилии нет никакого дела.
Так и было на самом деле. Ункяр-калфа Нергиз, абсолютно забыла о венецианке, а всё из-за того, что она, проявляя активное внимание к дражайшей гёзде Шехзаде Селима, деловито проговорила:
--Надеюсь на то, что Федан-калфа тебе объяснила о том, что ты и Шехзаде Селим не сможете иметь детей до тех пор, пока Повелитель ни отправит своего младшего сына в санджак, Хатун?! Это запрещено.
--Можете не беспокоиться, Нергиз-калфа. В самое ближайшее время, я не собираюсь обзаводиться детьми. Мне ещё хочется пожить для себя.—ядовито усмехнувшись, небрежно отмахнулась Санавбер Хатун, чем вызвала вздох огромного облегчения у влиятельной мудрой собеседницы, доброжелательно ей, вновь улыбнувшейся:
--Вот и славно, Хатун! Мне приятно осознавать то, что ты остаёшься благоразумной. Тебе сейчас надо уделить всё внимание своему обучению для того, чтобы из тебя получилась успешная наложница.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они сами того не заметили, как подошли к деревянной лестнице, ведущей на этаж с комнатами для фавориток и, поднявшись по ступенькам, отправились выбирать подходящую.
Они остановились на просторной комнате, выполненной в спокойных зелёных и розовых тонах с мебелью из дорогого красного дерева с позолотой и бархатной рубинового оттенка обивкой, дорогим персидским ковром и парчовыми шторами на окнах с медной решёткой, где уже во всю над благоустройством трудились рабыни под бдительным наблюдением Элеонур Хатун—семнадцатилетней белокурой привлекательной голубоглазой икбаль Шехзаде Ахмета, привезённая им из Алепо, которая, в данную минуту, была одета в тёмное синее шёлковое, обшитое кружевом, платье.
Узнав о приезде Шехзаде Селима вместе с дражайшей фавориткой, которую, как гласят многовековые гаремные правила, непременно поселят на этаже для фавориток, Элеонур Хатун изъявила добровольное желание поучаствовать в благоустройстве комнаты.
--А у тебя хороший вкус, Элеонур!—с одобрением оценивая, окружающую их обстановку и доброжелательно улыбаясь, вставшей в почтительном поклоне, белокурой девушке, заключила Нергиз-калфа, чем невольно заставила её залиться румянцем лёгкого смущения и, застенчиво улыбнувшись, скромно выдохнула:
--Вы мне льстите, Нергиз-калфа! Я, просто захотела проявить искреннюю гостеприимность к дражайшей фаворитке Шехзаде Селима Санавбер Хатун, а заодно и помочь ей, как можно скорее освоиться к жизни в гареме.—невольно приведя это к тому, что, стоявшая всё это время рядом с Нергиз-калфой, Санавбер Хатун была тронута до глубины души, проявленной о ней искренней заботой со стороны Элеонур Хатун, смотрящей на неё с огромным интересом, что ни укрылось от внимания главной гаремной калфы, решившей вернуться к делам главного гарема, произнеся в заключение:
--Ну, раз уж между вами, здесь намечается дружба, не стану вам мешать.—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и ушла, провожаемая их благодарственным взглядом.
Выждав немного времени после того, как за Нергиз-калфой закрылись дубовые створки широкой двери, девушки принялись с искренней доброжелательностью общаться друг с другом, удобно сидя на тахте из рубинового бархата в то время, как другие рабыни продолжали обустраивать скромную, но по-своему уютную комнату.
--Мне хорошо понятно твоё недоумение с настороженностью
