--Учить он меня вздумал! Я сам прекрасно знаю о том, как мне лучше поступить с нашим непутёвым братом, который у меня уже в печёнках сидит! Он—шантажист, не дающий нам всем спокойно жить своими угрозами! Мы обязаны перестать терпеть его глупые выходки и, просто должны заставить замолчать Селима навсегда!—благодаря чему, между братьями воцарилось долгое, очень мрачное, во время которого Шехзаде Ахмет измождено вздохнул:
--Ты весь пошёл в нашу Валиде Зюррем Султан, Баязид! Ты такой же мстительный, коварный и беспощадный.—и, не говоря больше ни единого слова, отправился в их общий шатёр.
Шехзаде Баязид остался в гордом одиночестве и, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, смотреть ему в след, но, а затем он стремительно прошёл в конюшню и, убедившись в том, что в ней никого из конюхов нет, подошёл к коню младшего брата и острым кинжалом перерезал ремни сидения.
А между тем, ни о чём не подозревающие, морально и физически измождённые юные Шехзаде Селим и Элеонора Хатун продолжали негодовать от распоряжения Шехзаде Мустафы выставить у всех входов в их шатёр вооружённых стражников, словно юноша с девушкой являлись, нарушившими закон, опасными преступниками, ожидающими справедливого суда, а затем смертной казни, но ничего поделать не могли и, ещё немного повозмущавшись, постепенно смирились, с безразличием наблюдая за тем, как слуги занесли в шатёр большую, хорошо засмолённую, деревянную бочку, которую, чуть позже заполнили приятной тёплой водой, что происходило под внимательным присмотром Федан-калфы с другими рабынями, одна из которых с молчаливого согласия Федан-калфы мягко подошла к юноше с девушкой и, почтительно им поклонившись им, доложила:
--Походная ванна готова, Шехзаде.—чем заставила их с восторгом переглянуться между собой и единогласно произнести:
--Ну, наконец-то!
Только вспомнив о том, что юная Элелнора ещё совсем невинна, Шехзаде Селим слегка смутился от, одолевающих его воображение, порочных мыслей и, постепенно собравшись с мыслями, понимающе вздохнул и, доброжелательно ей улыбнувшись, заключил:
--Можешь спокойно принимать ванну, Элеонора. Я не стану тебя смущать.—и, не произнося больше ни единого слова, царственно развернулся и решительно вышел из шатра, оставляя очаровательную юную девушку на заботливое попечение рабынь, которые помогли ей полностью раздеться и крайне осторожно спуститься по деревянным ступенькам в приятную тёплую воду, но, а после приняться бережно массировать и омывать её стройное соблазнительное девичье тело, что помогло Элеоноре постепенно полностью расслабиться и, забыв о, недавно перенесённом, словесном нравоучительном взыскании, учинённом для неё с Шехзаде Селимом, Шехзаде Мустафой, даже слегка задремать.
Только этот благодатный душевный покой оказался дерзко нарушен Федан-калфой, решившей наставленчески поговорить с Элеонорой Хатун, смутно надеясь на её понимание с благоразумием, благодаря чему, важно приблизилась к ней и заговорила, начав издалека и проявляя искреннюю доброжелательность к юной девушке:
--Я, конечно, хорошо знаю о том, что ты отчаянно отказываешься от официального вхождения в гарем к Шехзаде Селиму, категорически не желая становиться его наложницей, что вполне себе понятно, Элеонора. Только, хочешь того, или нет, но ты уже стала фавориткой Шехзаде Селима, пусть вы ещё и не разделили ложе, как мужчина с женщиной, но это произойдёт рано, или поздно.—что прозвучало для Элеоноры, подобно, очень болезненной пощёчине, заставив юную девушку, мгновенно спуститься с небес на землю, из-за чего она, терпеливо дождавшись окончания мытья, нервно прокричала:
--Оставьте меня все одну! Убирайтесь вон!
Рабыни-банщицы вместе с калфами, ошарашено переглядываясь между собой и пожимая плечами, постепенно разошлись, ничего не понимая о том, что, вдруг, такое нашло на юную фаворитку Шехзаде Селима, которая по-прежнему сидела на ступеньке в бочке, пылая пунцом и праведной яростью с желанием разгромить здесь всё, обратив в руины и хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди её неукротимое сердце, а из ясных голубых глаз по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы, а в златокудрой голове лихорадочно пульсировало: «Нет! Я не рабыня! Я скорее умру, чем стану одной из гаремных клуш!»--за что получила от Федан-калфы звонкую отрезвляющую пощёчину с резкими вразумительными словами:
--Живо успокойся! Ты, пока ещё никто для того, чтобы гонять рабынь! Будешь ещё истерить, я прикажу агам высечь тебя!—и, не говоря больше ни слова, ушла, оставляя разъярённую Элеонору Хатун наедине с её мрачными мыслями.
Только понимая, что в любой момент может в свой шатёр вернуться Шехзаде Селим для того, чтобы узнать о том, что опять с ней случилось такое, раз она с яростным криком выставила всех рабынь, Элеонора Хатун измождено вздохнула и, хотя постепенно успокоилась, но, оставаясь по-прежнему очень воинственной, принялась внимательно осматриваться по сторонам в поиске какой-нибудь чистой одежды, что продлилось лишь до тех пор, пока её взгляд ни остановился на, аккуратно разложенных на сундуке, бирюзового оттенка шёлковой сорочке с кружевными бретельками и шифоновым пеньюаре, благодаря чему, девушка решительно выбралась из походной ванны и, вытираясь широким однотонным мягким махровым полотенцем, подошла к сундуку и, медленно нагнувшись к нему, взяла в руки сорочку и принялась надевать её на стройное девственное тело, которое приятно охладила гладкая шёлковая ткань.
Только этого нельзя было сказать о мыслях Элеоноры Хатун, хаотично проносящихся в её золотоволосой голове, подобно беспощадному вихрю, сметающему всё на своём пути, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней, завязывающей кружевную тесьму на плече, в шатёр ни вернулся Шехзаде Селим, привлекательное лицо которого выражало полное негодование, смешанное с лёгким смущением от столь очаровательного и одновременно соблазнительного облика юной девушки, что не смог отвести от неё заворожённого взгляда.
--Шехзаде, с Вами всё хорошо?—привлекая к себе его внимание, участливо спросила у парня юная девушка, чем заставила его мгновенно опомниться и, собравшись с мыслями, встречно спросить:
--Что?
Элеонора сдержанно вздохнула:
--Всё понятно!—и, надев на себя шифоновый пеньюар, мягко приблизилась к парню и, не говоря больше ни единого слова, с огромной нежностью обвила его мужественную шею изящными руками и, и робко завладев мягкими губами парня, воссоединилась с ним в долгом, очень нежном поцелуе, чего Шехзаде совершенно не ожидал и был уверен в том, что Элеонора ещё долго будет отвергать своё социальное положение в качестве его фаворитки, из-за чего слегка растерялся, но на её поцелуй ответил с взаимностью.—Я поняла, что поступала всё это время, как самая настоящая глупая девчонка. Федан-калфа права в том, что мне действительно пора взрослеть и…
Юная девушка не договорила из-за того, что ей стало, крайне неловко от той смелости, которую она позволила себе, в данную минуту, благодаря чему, залилась румянцем смущения, что получилось на столько очаровательно, что Шехзаде Селим не удержался и, вновь завладев чувственными губами Элеоноры, поцеловал её с неистовым пылом, но, нехотя отстранившись от девушки, настороженно принялся смотреть в сторону выхода из шатра, куда вошёл личный оруженосец Шехзаде Баязида.
--Простите меня, Шехзаде, за то, что вынужден нарушить Ваше приятное общение с наложницей. Только Шехзаде Баязид приказал мне Вам передать о том, что он желает немедленно пообщаться с Вами в восточной стороне охотничьего лагеря.—почтительно поклонившись парочке, доложил оруженосец, чем заставил юношу с девушкой, вновь потрясённо между собой переглянуться, но, понимая, что ему совершенно не хочется выставлять себя трусом перед братьями, Шехзаде Селим с измождённым вздохом:
--Ну, раз мой брат желает поговорить со мной, я не возражаю!—и, не, говоря больше ни единого слова, покинул шатёр в сопровождении оруженосца Шехзаде Баязида, провожаемый обеспокоенным взглядом Элеоноры Хатун, оставшейся, снова в гордом одиночестве и снедаемая дурными предчувствиями, что сводило её с ума.
Не известно, сколько прошло времени с момента ухода Шехзаде Селима на встречу с братом, Элеонора Хатун была, словно на иголках от невыносимого беспокойства за его жизнь, благодаря чему, девушка, немного порывшись в сундуке и найдя там мужское одеяние в пиратском стиле, выполненное в голубых и серых тонах, быстро привела себя в благопристойный вид и, стремительно покинув шатёр, отправилась к месту братских выяснений отношений.
И как выяснилось, не зря, ведь, в эту самую минуту, когда она, опираясь о стволы деревьев, начала спускаться с холма, не обращая никакого внимания на, путающиеся под ногами, высокую траву и ветки кустов с корнями деревьев, а всё из-за того, что всем её вниманием завладели громкие голоса, принадлежащие Шехзаде Баязиду с Селимом, которые, снова яростно ссорились друг с другом и даже безжалостно дрались, что разрывало, истерзанную невыносимыми страданиями, хрупкую, подобно горному хрусталю, либо китайскому фарфору, душу юной девушки, которая, пока не торопилась вмешаться в спор братьев, а стояла, прижавшись к стволу какого-то дерева, с ужасом наблюдая за братьями.
Они даже и не собирались мириться, а, наоборот, их эмоциональный вооружённый поединок достиг такого мощного апогея, что Шехзаде Баязид изловчился и с яростным криком:
--Прощайся с жизнью, Селим! Я тебя сейчас отправлю к нашим праотцам!—толкнул младшего брата так, что тот, не устояв на ногах, рухнул, словно подкошенный, на пыльную дорогу, отчаянно пытаясь понять то, что произошло, и почему он оказался на земле, чем и воспользовался, пылающий яростью, смешанной с непреодолимой жаждой крови, Шехзаде Баязид, склонившийся над поверженным братом, как тень от несокрушимой скалы, приготовившись, нанести ему последний удар острым мечом, способным забрать жизнь у Шехзаде Селима и уже даже предвкушал долгожданную победу…
--Нет! Прекратите немедленно это бессмысленное безжалостное кровопролитие!—отчаянно крича и, подобно яростной львице, кинулась к молодым людям Элеонора Хатун и, решительно оттолкнув Шехзаде Баязида от его брата, дала ему звонкую отрезвляющую пощёчину и принялась бить изящными кулачками по его мужественной груди, продолжая отважно кричать.—Что же вы делаете, Шехзаде?! Откуда в Вас обоих взялось столько ненависти друг к другу?! Вы, же братья! Неужели проклятый престол Вашего отца убил в Вас всю братскую любовь?! Или это всё коварство проклятущей интриганки Хасеки Хюррем Султан, в которой из-за власти не осталось ничего святого?!
Шехзаде Баязид не знал, что и сказать этой яростной отважной воительнице, благодаря чему, не нашёл ничего лучше кроме, как ретироваться и уйти обратно в лагерь, оставляя младшего брата, ошалело валяться на пыльной дороге, что позволило Элеоноре Хатун постепенно отдышаться и успокоившись, приблизиться к Шехзаде Селиму и, опустившись рядом с ним на колени, заботливо помогла парню сесть, за что он был сердечно ей благодарен.
--Баязид убежал, словно нашкодивший мальчишка, не ожидавший того, что его победит девчонка, то есть ты, тоя Санавбер.—добродушно смеясь над сбежавшим братом, проговорил Селим, чем смутил свою очаровательную юную защитницу, заставив её застенчиво отвести взгляд, благодаря чему, парень продолжил разъяснение.—Ты не ослышалась. Отныне, твоё имя «Санавбер», что в переводе с персидского означает—«стойкая», либо «гармоничная».
--Красиво!—с одобрительным вздохом заключила юная Санавбер Хатун, краснея от смущения ещё больше, мысленно признаваясь себе в том, что она больше не желает бороться с, одолевающими её всю, пламенными чувствами и порывами, даже не догадываясь о том, что Шехзаде Селим, в данную минуту, испытывает то, же самое, в связи с чем, парочка, наконец, отдалась на волю бурному течению взаимных чувств.
И вот, затерявшись в густых зарослях для того, чтобы им никто не смог помешать приятно общаться друг с другом под заботливым шёлковым покрывалом приятной прохладной тени и, не говоря ни единого слова, неистово целовались в чувственные мягкие тёплые губы,
Между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, с которой они не смогли совладать и самозабвенно отдались на волю её бурного течения, накрывшего их ласковой тёплой волной, благодаря чему, возлюбленные нещадно и стремительно принялись избавляться от, уже начавшей, стеснять их движения, одежды, которой была уготована ими роль любовного ложа, куда юные парень с девушкой, абсолютно нагие легли, продолжая с неистовым жаром целоваться и обмениваться головокружительными ласками, коевым никак не наступал конец, а наоборот, пламя безжалостной неутолимой страсти лишь всё сильнее и больше повышало градус, заполняя их любовное гнёздышко единогласными сладострастными стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные, запыхавшись и разгорячившись, ни рухнули на собственную одежду, брошенную ими на шёлковую траву, отчаянно пытавшись отдышаться и привести мысли в порядок, но при всём этом, продолжая, обнимать друг друга, очень нежно.
--Пойду немного искупаюсь.—нехотя отстраняясь от дражайшей возлюбленной, проговорил юноша, нависая над ней, словно несокрушимая скала и восторженно улыбаясь, не говоря уже о том, что добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз друг друга, окончательно отдышавшись и постепенно собравшись с мыслями.
--Хорошо!—чуть слышно выдохнула Санавбер, не выпуская возлюбленного из нежных объятий и не обращая никакого внимания на лёгкий румянец, заливший ей бархатистые щёки, что сделало её ещё желаннее и очаровательнее, перед чем Селим не устоял и, вновь слившись с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, наконец, поднялся с их любовного ложа и, не замечая собственной наготы, уверенно спустился с холма и шагнул в приятную прохладу небольшой речушки, провожаемый заворожённым взглядом юной девушки, слегка приподнявшейся на локтях и доброжелательно ему улыбающейся, совершенно забыв о том, что сейчас она перестала быть невинной, собственно, как и испытала лёгкую, практически незаметную боль от утраты целомудрия. Она ни о чём не жалела, наоборот, была даже искренне рада тому, что познала пламенную любовь в объятиях юного Шехзаде Селима, к которому неумолимо тянулась душа и сердце, не говоря уже о том, что согласилась войти в его гарем, чего совершенно не боялась.
2 глава: "Первые робкие шаги маленькой фаворитки. Интриги Хуррем Султан".
Охотничий лагерь.
А между тем, что же касается Шехзаде Баязида, то о его жестоком нападении на младшего брата уже стало известно Шехзаде Мустафе с Ахметом, царственно восседающим на медных софах, обитых бархатом, под навесом и душевно беседовавшим о том, что Шехзаде Селиму с его дражайшей фавориткой Элеонорой Хатун пора возвращаться в Топкапы и готовиться к церемонии принесения клятвы в янычарский корпус и вручения меча, где будут присутствовать все братья Шехзаде Селима, что им пришлось внезапно прервать из-за неожиданного прихода Газанфера-аги—личного слуги их дражайшего младшего брата, который был по происхождению венецианцем.
--Ты весь пошёл в нашу Валиде Зюррем Султан, Баязид! Ты такой же мстительный, коварный и беспощадный.—и, не говоря больше ни единого слова, отправился в их общий шатёр.
Шехзаде Баязид остался в гордом одиночестве и, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, смотреть ему в след, но, а затем он стремительно прошёл в конюшню и, убедившись в том, что в ней никого из конюхов нет, подошёл к коню младшего брата и острым кинжалом перерезал ремни сидения.
А между тем, ни о чём не подозревающие, морально и физически измождённые юные Шехзаде Селим и Элеонора Хатун продолжали негодовать от распоряжения Шехзаде Мустафы выставить у всех входов в их шатёр вооружённых стражников, словно юноша с девушкой являлись, нарушившими закон, опасными преступниками, ожидающими справедливого суда, а затем смертной казни, но ничего поделать не могли и, ещё немного повозмущавшись, постепенно смирились, с безразличием наблюдая за тем, как слуги занесли в шатёр большую, хорошо засмолённую, деревянную бочку, которую, чуть позже заполнили приятной тёплой водой, что происходило под внимательным присмотром Федан-калфы с другими рабынями, одна из которых с молчаливого согласия Федан-калфы мягко подошла к юноше с девушкой и, почтительно им поклонившись им, доложила:
--Походная ванна готова, Шехзаде.—чем заставила их с восторгом переглянуться между собой и единогласно произнести:
--Ну, наконец-то!
Только вспомнив о том, что юная Элелнора ещё совсем невинна, Шехзаде Селим слегка смутился от, одолевающих его воображение, порочных мыслей и, постепенно собравшись с мыслями, понимающе вздохнул и, доброжелательно ей улыбнувшись, заключил:
--Можешь спокойно принимать ванну, Элеонора. Я не стану тебя смущать.—и, не произнося больше ни единого слова, царственно развернулся и решительно вышел из шатра, оставляя очаровательную юную девушку на заботливое попечение рабынь, которые помогли ей полностью раздеться и крайне осторожно спуститься по деревянным ступенькам в приятную тёплую воду, но, а после приняться бережно массировать и омывать её стройное соблазнительное девичье тело, что помогло Элеоноре постепенно полностью расслабиться и, забыв о, недавно перенесённом, словесном нравоучительном взыскании, учинённом для неё с Шехзаде Селимом, Шехзаде Мустафой, даже слегка задремать.
Только этот благодатный душевный покой оказался дерзко нарушен Федан-калфой, решившей наставленчески поговорить с Элеонорой Хатун, смутно надеясь на её понимание с благоразумием, благодаря чему, важно приблизилась к ней и заговорила, начав издалека и проявляя искреннюю доброжелательность к юной девушке:
--Я, конечно, хорошо знаю о том, что ты отчаянно отказываешься от официального вхождения в гарем к Шехзаде Селиму, категорически не желая становиться его наложницей, что вполне себе понятно, Элеонора. Только, хочешь того, или нет, но ты уже стала фавориткой Шехзаде Селима, пусть вы ещё и не разделили ложе, как мужчина с женщиной, но это произойдёт рано, или поздно.—что прозвучало для Элеоноры, подобно, очень болезненной пощёчине, заставив юную девушку, мгновенно спуститься с небес на землю, из-за чего она, терпеливо дождавшись окончания мытья, нервно прокричала:
--Оставьте меня все одну! Убирайтесь вон!
Рабыни-банщицы вместе с калфами, ошарашено переглядываясь между собой и пожимая плечами, постепенно разошлись, ничего не понимая о том, что, вдруг, такое нашло на юную фаворитку Шехзаде Селима, которая по-прежнему сидела на ступеньке в бочке, пылая пунцом и праведной яростью с желанием разгромить здесь всё, обратив в руины и хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди её неукротимое сердце, а из ясных голубых глаз по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы, а в златокудрой голове лихорадочно пульсировало: «Нет! Я не рабыня! Я скорее умру, чем стану одной из гаремных клуш!»--за что получила от Федан-калфы звонкую отрезвляющую пощёчину с резкими вразумительными словами:
--Живо успокойся! Ты, пока ещё никто для того, чтобы гонять рабынь! Будешь ещё истерить, я прикажу агам высечь тебя!—и, не говоря больше ни слова, ушла, оставляя разъярённую Элеонору Хатун наедине с её мрачными мыслями.
Только понимая, что в любой момент может в свой шатёр вернуться Шехзаде Селим для того, чтобы узнать о том, что опять с ней случилось такое, раз она с яростным криком выставила всех рабынь, Элеонора Хатун измождено вздохнула и, хотя постепенно успокоилась, но, оставаясь по-прежнему очень воинственной, принялась внимательно осматриваться по сторонам в поиске какой-нибудь чистой одежды, что продлилось лишь до тех пор, пока её взгляд ни остановился на, аккуратно разложенных на сундуке, бирюзового оттенка шёлковой сорочке с кружевными бретельками и шифоновым пеньюаре, благодаря чему, девушка решительно выбралась из походной ванны и, вытираясь широким однотонным мягким махровым полотенцем, подошла к сундуку и, медленно нагнувшись к нему, взяла в руки сорочку и принялась надевать её на стройное девственное тело, которое приятно охладила гладкая шёлковая ткань.
Только этого нельзя было сказать о мыслях Элеоноры Хатун, хаотично проносящихся в её золотоволосой голове, подобно беспощадному вихрю, сметающему всё на своём пути, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней, завязывающей кружевную тесьму на плече, в шатёр ни вернулся Шехзаде Селим, привлекательное лицо которого выражало полное негодование, смешанное с лёгким смущением от столь очаровательного и одновременно соблазнительного облика юной девушки, что не смог отвести от неё заворожённого взгляда.
--Шехзаде, с Вами всё хорошо?—привлекая к себе его внимание, участливо спросила у парня юная девушка, чем заставила его мгновенно опомниться и, собравшись с мыслями, встречно спросить:
--Что?
Элеонора сдержанно вздохнула:
--Всё понятно!—и, надев на себя шифоновый пеньюар, мягко приблизилась к парню и, не говоря больше ни единого слова, с огромной нежностью обвила его мужественную шею изящными руками и, и робко завладев мягкими губами парня, воссоединилась с ним в долгом, очень нежном поцелуе, чего Шехзаде совершенно не ожидал и был уверен в том, что Элеонора ещё долго будет отвергать своё социальное положение в качестве его фаворитки, из-за чего слегка растерялся, но на её поцелуй ответил с взаимностью.—Я поняла, что поступала всё это время, как самая настоящая глупая девчонка. Федан-калфа права в том, что мне действительно пора взрослеть и…
Юная девушка не договорила из-за того, что ей стало, крайне неловко от той смелости, которую она позволила себе, в данную минуту, благодаря чему, залилась румянцем смущения, что получилось на столько очаровательно, что Шехзаде Селим не удержался и, вновь завладев чувственными губами Элеоноры, поцеловал её с неистовым пылом, но, нехотя отстранившись от девушки, настороженно принялся смотреть в сторону выхода из шатра, куда вошёл личный оруженосец Шехзаде Баязида.
--Простите меня, Шехзаде, за то, что вынужден нарушить Ваше приятное общение с наложницей. Только Шехзаде Баязид приказал мне Вам передать о том, что он желает немедленно пообщаться с Вами в восточной стороне охотничьего лагеря.—почтительно поклонившись парочке, доложил оруженосец, чем заставил юношу с девушкой, вновь потрясённо между собой переглянуться, но, понимая, что ему совершенно не хочется выставлять себя трусом перед братьями, Шехзаде Селим с измождённым вздохом:
--Ну, раз мой брат желает поговорить со мной, я не возражаю!—и, не, говоря больше ни единого слова, покинул шатёр в сопровождении оруженосца Шехзаде Баязида, провожаемый обеспокоенным взглядом Элеоноры Хатун, оставшейся, снова в гордом одиночестве и снедаемая дурными предчувствиями, что сводило её с ума.
Не известно, сколько прошло времени с момента ухода Шехзаде Селима на встречу с братом, Элеонора Хатун была, словно на иголках от невыносимого беспокойства за его жизнь, благодаря чему, девушка, немного порывшись в сундуке и найдя там мужское одеяние в пиратском стиле, выполненное в голубых и серых тонах, быстро привела себя в благопристойный вид и, стремительно покинув шатёр, отправилась к месту братских выяснений отношений.
И как выяснилось, не зря, ведь, в эту самую минуту, когда она, опираясь о стволы деревьев, начала спускаться с холма, не обращая никакого внимания на, путающиеся под ногами, высокую траву и ветки кустов с корнями деревьев, а всё из-за того, что всем её вниманием завладели громкие голоса, принадлежащие Шехзаде Баязиду с Селимом, которые, снова яростно ссорились друг с другом и даже безжалостно дрались, что разрывало, истерзанную невыносимыми страданиями, хрупкую, подобно горному хрусталю, либо китайскому фарфору, душу юной девушки, которая, пока не торопилась вмешаться в спор братьев, а стояла, прижавшись к стволу какого-то дерева, с ужасом наблюдая за братьями.
Они даже и не собирались мириться, а, наоборот, их эмоциональный вооружённый поединок достиг такого мощного апогея, что Шехзаде Баязид изловчился и с яростным криком:
--Прощайся с жизнью, Селим! Я тебя сейчас отправлю к нашим праотцам!—толкнул младшего брата так, что тот, не устояв на ногах, рухнул, словно подкошенный, на пыльную дорогу, отчаянно пытаясь понять то, что произошло, и почему он оказался на земле, чем и воспользовался, пылающий яростью, смешанной с непреодолимой жаждой крови, Шехзаде Баязид, склонившийся над поверженным братом, как тень от несокрушимой скалы, приготовившись, нанести ему последний удар острым мечом, способным забрать жизнь у Шехзаде Селима и уже даже предвкушал долгожданную победу…
--Нет! Прекратите немедленно это бессмысленное безжалостное кровопролитие!—отчаянно крича и, подобно яростной львице, кинулась к молодым людям Элеонора Хатун и, решительно оттолкнув Шехзаде Баязида от его брата, дала ему звонкую отрезвляющую пощёчину и принялась бить изящными кулачками по его мужественной груди, продолжая отважно кричать.—Что же вы делаете, Шехзаде?! Откуда в Вас обоих взялось столько ненависти друг к другу?! Вы, же братья! Неужели проклятый престол Вашего отца убил в Вас всю братскую любовь?! Или это всё коварство проклятущей интриганки Хасеки Хюррем Султан, в которой из-за власти не осталось ничего святого?!
Шехзаде Баязид не знал, что и сказать этой яростной отважной воительнице, благодаря чему, не нашёл ничего лучше кроме, как ретироваться и уйти обратно в лагерь, оставляя младшего брата, ошалело валяться на пыльной дороге, что позволило Элеоноре Хатун постепенно отдышаться и успокоившись, приблизиться к Шехзаде Селиму и, опустившись рядом с ним на колени, заботливо помогла парню сесть, за что он был сердечно ей благодарен.
--Баязид убежал, словно нашкодивший мальчишка, не ожидавший того, что его победит девчонка, то есть ты, тоя Санавбер.—добродушно смеясь над сбежавшим братом, проговорил Селим, чем смутил свою очаровательную юную защитницу, заставив её застенчиво отвести взгляд, благодаря чему, парень продолжил разъяснение.—Ты не ослышалась. Отныне, твоё имя «Санавбер», что в переводе с персидского означает—«стойкая», либо «гармоничная».
--Красиво!—с одобрительным вздохом заключила юная Санавбер Хатун, краснея от смущения ещё больше, мысленно признаваясь себе в том, что она больше не желает бороться с, одолевающими её всю, пламенными чувствами и порывами, даже не догадываясь о том, что Шехзаде Селим, в данную минуту, испытывает то, же самое, в связи с чем, парочка, наконец, отдалась на волю бурному течению взаимных чувств.
И вот, затерявшись в густых зарослях для того, чтобы им никто не смог помешать приятно общаться друг с другом под заботливым шёлковым покрывалом приятной прохладной тени и, не говоря ни единого слова, неистово целовались в чувственные мягкие тёплые губы,
Между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, с которой они не смогли совладать и самозабвенно отдались на волю её бурного течения, накрывшего их ласковой тёплой волной, благодаря чему, возлюбленные нещадно и стремительно принялись избавляться от, уже начавшей, стеснять их движения, одежды, которой была уготована ими роль любовного ложа, куда юные парень с девушкой, абсолютно нагие легли, продолжая с неистовым жаром целоваться и обмениваться головокружительными ласками, коевым никак не наступал конец, а наоборот, пламя безжалостной неутолимой страсти лишь всё сильнее и больше повышало градус, заполняя их любовное гнёздышко единогласными сладострастными стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные, запыхавшись и разгорячившись, ни рухнули на собственную одежду, брошенную ими на шёлковую траву, отчаянно пытавшись отдышаться и привести мысли в порядок, но при всём этом, продолжая, обнимать друг друга, очень нежно.
--Пойду немного искупаюсь.—нехотя отстраняясь от дражайшей возлюбленной, проговорил юноша, нависая над ней, словно несокрушимая скала и восторженно улыбаясь, не говоря уже о том, что добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз друг друга, окончательно отдышавшись и постепенно собравшись с мыслями.
--Хорошо!—чуть слышно выдохнула Санавбер, не выпуская возлюбленного из нежных объятий и не обращая никакого внимания на лёгкий румянец, заливший ей бархатистые щёки, что сделало её ещё желаннее и очаровательнее, перед чем Селим не устоял и, вновь слившись с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, наконец, поднялся с их любовного ложа и, не замечая собственной наготы, уверенно спустился с холма и шагнул в приятную прохладу небольшой речушки, провожаемый заворожённым взглядом юной девушки, слегка приподнявшейся на локтях и доброжелательно ему улыбающейся, совершенно забыв о том, что сейчас она перестала быть невинной, собственно, как и испытала лёгкую, практически незаметную боль от утраты целомудрия. Она ни о чём не жалела, наоборот, была даже искренне рада тому, что познала пламенную любовь в объятиях юного Шехзаде Селима, к которому неумолимо тянулась душа и сердце, не говоря уже о том, что согласилась войти в его гарем, чего совершенно не боялась.
2 глава: "Первые робкие шаги маленькой фаворитки. Интриги Хуррем Султан".
Охотничий лагерь.
А между тем, что же касается Шехзаде Баязида, то о его жестоком нападении на младшего брата уже стало известно Шехзаде Мустафе с Ахметом, царственно восседающим на медных софах, обитых бархатом, под навесом и душевно беседовавшим о том, что Шехзаде Селиму с его дражайшей фавориткой Элеонорой Хатун пора возвращаться в Топкапы и готовиться к церемонии принесения клятвы в янычарский корпус и вручения меча, где будут присутствовать все братья Шехзаде Селима, что им пришлось внезапно прервать из-за неожиданного прихода Газанфера-аги—личного слуги их дражайшего младшего брата, который был по происхождению венецианцем.
