и с недоверием ко мне, ведь я являюсь дражайшей икбаль (та, что носит под сердцем ребёнка) Шехзаде Ахмета Хазретлири—сына, люто ненавидимой тобой с Шехзаде Селимом и его Валиде Хандан Султан с сестрой Михримах Султан, Хасеки Хюррем Султан, что, вполне себе справедливо, ведь она очень коварна и мстительна по отношению ко всем соперницам и врагам, каковыми стали для неё вы все, ведь, хотя Достопочтенный Падишах и смягчил жестокий братоубийственный закон, созданный Великим предком Султаном Мехметом-завоевателем, Хюррем Султан всё равно продолжает настраивать сыновей против Шехзаде Селима, с чем Шехзаде Мустафа с Ахметом отчаянно борются, поддерживая с ним дружеские доверительные душевные отношения, так и их гаремы.—с душевной откровенностью проговорила, измождено вздыхая, Элеонур Хатун, медленно попивая мятный шербет из серебряного кубка, чем вызвала горькую язвительную ухмылку у юной Санавбер, печально констатировавшей:
--Жаль только, что Шехзаде Баязид поддался на коварные убеждения своей Валиде и стал очень жестоким!—после чего, сделав небольшой глоток ягодного шербета из другого серебряного кубка, поставила его на сундук, служащий им роль стола, и погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, внимательно заметив то, как хорошенькое лицо Элеонур Хатун, как и её, омрачилось невыносимой тревогой, с которой любимица Шехзаде Ахмета заключила:
--Шехзаде Баязид—отдельная, весьма щекотливая тема, Санавбер.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они продолжали наблюдать за рабынями, попивая шербет и заедая его свежими ягодами и фруктами из серебряной вазы.
Вот только они даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, Сессилия Хатун, отчаявшись, заполучить под свой контроль Шехзаде Селима, пришла в великолепные покои к Достопочтенной мудрой наставнице и покровительнице, каковой, вот уже на протяжении этих всех трёх лет, для неё является Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, которая уже находилась в своих покоях и душевно беседовала с бывшей кормилицей горячо любимого мужа Афифе Хатун, помогающей Нергиз-калфе в управленческих и воспитательных делах общего гарема, так как та ещё слишком молода для самостоятельности. Это была пожилая, но очень мудрая женщина, носящая постоянно тёмные одежды и обладающая строгим, но очень справедливым характером. Женщины душевно беседовали о внезапном возвращении в Топкапы Шехзаде Селима вместе с, неизвестно откуда им обретённой фавориткой.
--Девушка, конечно, очень красивая и, как я догадываюсь, умная и дальновидная, Афифе, что, разумеется, хорошо, но с другой стороны, мне с моими сыновьями надо опасаться её, ведь Хатун, если обзаведётся покровительством Михримах Султан, то они обе сделают Хандан сильнее, чего я не должна допустить.—настороженно рассуждала Хасеки Хюррем Султан, царственно восседая на парчовой тахте в ярких золотисто-медных лучах, уходящего за линию горизонта, солнца, на которые из-за мрачных мыслей не обращала никакого внимания, при этом молодая Султанша была облачена в шикарное атласное платье цвета морской волны темноватого синеватого оттенка.
--Вам не о чем беспокоиться, Госпожа. Хатун ещё только прибыла в гарем, да и, наоборот это даже очень хорошо, что младший Шехзаде, наконец-то обрёл душевное и сердечное счастье рядом с женщиной, которая сможет стать для него мудрым советником и другом, в отличии от глуповатой матери, изводящей его бесконечными истериками и не дающей ему никакой свободы в действиях с решениями. Хандан Султан задушила его бесконечной опекой.—вступилась за, новоприбывшую гёзде Шехзаде Селима, мудро рассудила Афифе Хатун, чем погрузила Хасеки Хюррем Султан в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей настроить юного Шехзаде Селима против собственной матери, пока, наконец, ни заметила, смиренно ожидающую её внимания, Сессилию Хатун, время которой, наконец-то, пришло, благодаря чему, положительно кивнула ей.
Девушка подошла ближе и, почтительно поклонившись мудрой наставнице, с нескрываемым сомнением в приятном мягком мелодичном голосе заговорила:
--Всё пропало, Госпожа! Шехзаде Селим никогда не обратит на меня внимание, ведь он неистово влюблён в эту проклятущую гречанку по имени Санавбер, которую привёз в гарем, а Хандан Султан приказала разместить её на этаже для фавориток!—чем заставила покровительницу доброжелательно улыбнуться и сдержанно вздохнуть:
--Никогда не говори никогда, Сессилия!—и, вновь пристально смотря на мудрую Афифе Хатун, деловито распорядилась.—Шехзаде Селим, непременно захочет сегодня пойти в хамам для того, чтобы смыть с себя дорожную пыль и немного отдохнуть, поэтому отправьте нашу Сессилию туда для того, чтобы она приготовила хамам для прихода юного Шехзаде, где она сможет помочь ему снять невыносимую усталость и доставить неописуемое наслаждение, Афифе!
Мудрая Афифе Хатун прекрасно поняла предусмотрительную главную Хасеки Повелителя, посчитав её действия, вполне себе благоразумными, в связи с чем бросила беглый взгляд на, уже отчаявшуюся, когда-либо попасть в «рай» Шехзаде Селима, наложницу и бесстрастным тоном:
--Идём со мной, Хатун!—покинула вместе с Сессилией роскошные покои Хюррем Султан, провожаемые благословляющим взглядом Хасеки Хюррем Султан, оставшейся в гордом одиночестве и в глубокой мрачной задумчивости.
Но, а чуть позже, когда очаровательная юная Сессилия Хатун уже находилась в хаммаме, подготавливая его к приходу Шехзаде Селима, он, погружённый в глубокую романтическую задумчивость о дражайшей Санавбер Хатун, проходил по, залитому яркими золотисто-медными солнечными лучами, мраморному дворцовому коридору, тяжело вздохнул и только сейчас заметил, стоявшую у входа в главный дворцовый хамам в почтительном поклоне, Джанфеде-калфу, что парня немного напрягло, ведь это означало лишь одно, что, вполне возможно то, что внутри сейчас, наверное, находится одна из её дражайших подопечных, отправленная в хамам по распоряжению его Валиде для того, чтобы помочь ему снять дорожную усталость вместе с мрачными мыслями о, крайне неприятном общении с братьями, особенно с Шехзаде Баязидом, к чему парень, совершенно не был готов, в связи с чем он измождённо вздохнул, и лишь только после этого, взявшись сильными руками за медную ручку арочной дубовой двери и, слегка надавив на неё, открыл её без особых усилий и прошёл вовнутрь, где в просторном мраморном колонном арочном, занесённом густыми клубами пара, зале, темноту которого разбавляло, исходящее от, горящего в золотых канделябрах, лёгкое медное мерцание, к парню на встречу выбежала воодушевлённая Сессилия Хатун, почтительно ему поклонившаяся и искренне пожелавшая, постепенно вступающего в свои законные права, доброго вечера.
--Возвращайся в гарем, Хатун! Я сегодня, совсем не настроен оказывать внимание наложницам.—с оттенком невыносимого душевно-эмоционального выгорания приказал рабыне юноша, что оказалось хорошо понято венецианкой, в связи с чем, она одобрительно кивнула хорошенькой черноволосой головой и, вновь тяжело вздохнув, собралась, наконец, с мыслями и с отважной решительностью взмолилась, осторожно взяв парня за руку, чем вызвала у него невольный тихий вздох:
--Шехзаде, прошу Вас, не прогоняйте меня! Позвольте мне помочь Вам, хоть немного расслабиться!—и, пристально всматриваясь в его такие добрые красивые серо-голубые глаза своими полными искреннего душевного участия и заботы с теплом изумрудными глазами, мысленно умоляя парня о взаимопонимании, что вызвало у Селима, куда ещё больший измученный вздох, с которым он царственно повернулся к ней спиной, предварительно отдёрнув её руку так, словно ошпарился и, давая ей понять о том, что их разговор на этом окончен, вновь с ледяным безразличием повторил своё, произнесённое ранее, хладнокровное непреклонное распоряжение:
--Возвращайся в гарем, Хатун!—что оказалось, хорошо услышано венецианкой, в связи с чем, она не стала больше спорить и, печально вздыхая, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего юный Шехзаде вздохнул с огромным облегчением и, терпеливо дождавшись момента, когда за наложницей закрылась дверь, полностью разделся и, сев на тёплый мраморный выступ, приступил к немедленному омовению, не понимая одного, зачем мать подослала к нему венецианскую наложницу, прекрасно зная о том, что он трепетно и нежно любит милую Санавбер Хатун. Что за плетение интриг за его спиной?
Вот только парень даже не догадывался о том, что черноволосую наложницу к нему в хаммам прислала не его дражайшая Валиде Хандан Султан, а коварная интриганка Хасеки Хюррем Султан с целью шпионажа за ним и его гаремом, но, в этот раз у неё ничего не получилось, так как Шехзаде прогнал рабыню, совершенно не подходящую его вкусам на женскую красоту, так как девушка выглядела слишком худощавой и бледной.
Но, а, что же касается Сессилии Хатун, то она, оставив Шехзаде Селима в гордом одиночестве, покинула хамам и отправилась по мраморному, плохо освещаемому, горящим пламенем в чугунных настенных факелах, дворцовому коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о понимании того, что, если Достопочтенная Хюррем Султан узнает о провале её задания, юной венецианке будет не вздобровать, а всё из-за проклятущей гречанки по имени Санавбер, из безграничной любви с преданностью к которой, Шехзаде Селим никого другого из наложниц к себе не подпускает.
«Необходимо срочно что-то предпринять для того, чтобы Шехзаде Селим обратил на меня внимание! Но, что? Кто мне в этом сможет помочь?»--размышляла про себя Сессилия Хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока ответ ни нашёлся сам по себе.—«Сюмбуль-ага!»
Обрадованная и воодушевлённая, найденным, как ей казалось, самым подходящим выходом, Сессилия Хатун вернулась в гарем и, воспользовавшись тем, что из его служителей до неё нет никакого дела, она незаметно подошла к покоям для отдыха евнухов и, громко постучавшись в дверь, ьерпеливо принялась ждать момента, когда ей откроют.
Вскоре, ожидание венецианки Сессилии Баффо оказалось щедро вознаграждено тем, что створка широкой двери, наконец-то, открылась, и к ней в мраморный коридор вышел, ничего не понимающий кизляр-ага Сюмбуль, который оказался крайне недоволен тем, что его оторвали от приятного отдыха в виде игры в «нарды», благодаря чему, окинул свою незваную гостью беглым равнодушным взглядом и с искренним негодованием спросил:
--Чего тебе, Хатун? Зачем пришла?
--Я хочу оказаться в «раю» Шехзаде Селима, да так, чтобы стать для него единственной! Помоги мне в этом, Сюмбуль-ага, за что я щедро вознагражу тебя.—сладким доброжелательным тоном с пленительной улыбкой объяснила кизляру-аге Сессилия Хатун, чем вызвала у своего влиятельного собеседника ироничный звонкий смех, с которым он презрительно отмахнулся:
--Ижь чего захотела! Хватит мечтать понапрасну! Лучше работой займись!—чем ввёл юную собеседницу в лёгкое разочарование, но, не подав вида, она даже и не собиралась сдаваться, благодаря чему, усилила натиск на кизляра-агу.
--Сюмбуль-ага, если ты в этом не поможешь, то мне ничего другого не останется, кроме, как доложить обо всём Хюррем Султан, а уж она придёт в огромную ярость!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого кизляр-ага оказался потрясён до глубины души дерзостью с наглостью венецианской рабыни, перешедшей все допустимые границы, благодаря чему, даже не заметил того, как к ним подошла ункяр-калфа Нергиз, бросившая на венецианку сердитый взгляд, с которым мгновенно рявкнула:
--Где ты всё время прохлаждаешься, Сессилия?! Почему тебя постоянно искать везде приходится?!—чем привлекла к себе внимание обоих собеседников, заставив кизляра-агу, вздохнуть с облегчением и одобрительно кивнуть, мысленно благодаря Нергиз-калфу за своевременное появление, а венецианку мгновенно опомнившись, почтительно поклониться главной гаремной калфе, вновь шикнувшей ей.—Отправляйся в общий хамам, Сессилия, и вместе с другими рабынями помоги Санавбер Хатун подготовиться к вечернему романтическому свиданию с Шехзаде Селимом!
Это жестокое распоряжение прозвучало для Сессилии Хатун, подобно безжалостному удару острым кинжалом по сердцу, что ещё сильнее ожесточило юную венецианку и настроило окончательно против, ни в чём неповинной Санавбер Хатун.
--Ты ещё здесь?! А, ну марш отсюда! Чтоб глаза мои тебя не видели!—поддерживая молоденькую ункяр-калфу, грозно рявкнул на венецианку Сюмбуль-ага, за что Нергиз-калфа была ему искренне благодарна, ведь она уже изрядно устала от бесконечных выходок Сессилии Хатун, вконец обнаглевшей из-за покровительства ей главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан.
Вот только разъярившаяся на ненавистную Санавбер Хатун, Сессилия Хатун даже и не собиралась внимать разумным словам кизляра-аги Сюмбуля, категорически отказавшегося помогать ей в сближении с юным Шехзаде Селимом, но зато покорилась приказу Нергиз-калфы, отправившей венецианку в общий хамам для того, чтобы помочь в омовении дражайшей гёзде младшего Шехзаде Санавбер Хатун, что было мстительной Сессилии Баффо лишь на руку, ведь она сможет таким образом, легко устранить соперницу, благодаря чему, венецианка воодушевилась и, не теряя времени даром, прошла в просторное мраморное помещение общего дворцового хаммама.
Там уже находилась Санавбер Хатун. Она сидела на тёплой мраморной плите возле умывальника, объятая лёгким медным мерцанием, исходящим от горящего пламени свечей в золотых, расставленных всюду, канделябрах и погружённая в глубокую мрачную задумчивость о недавнем разговоре с Элеонур Хатун, мысленно признаваясь себе в том, что, отныне ей предстоит бороться ни только за свою с Шехзаде Селимом любовь с душевным благополучием, которым угрожают другие наложницы, яростно завидующие своим более удачливым соперницам, но и за жизнь, коевая здесь, в Османской Империи, совершенно ничего не стоит, а значит, очаровательной Санавбер Хатун ничего другого не остаётся, кроме, как относиться с предельной бдительностью ко всему, что она надевает, ест, пьёт и с кем общается, а всё из-за того, что любая неосмотрительность, или просчёт с её стороны, могут легко лишить юную девушку жизни, благодаря чему, из её соблазнительной упругой пышной груди вырвался измождённый вздох:
--А чего ты, собственно, ожидала, Санавбер, влюбившись в Шехзаде?! Он всё равно, рано, или поздно забрал бы и привёз бы тебя во дворец к родителям и поселил бы в своём гареме!—что ни укрылось от музыкального слуха, находящейся немного в стороне и ожидающей подходящего момента для нападения, Сессилии Хатун, тоже сидящей на тёплом мраморном выступе, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер Хатун, ни нагнувшись над умывальником, из медного крана которого текла хорошей струёй приятная тёплая вода, принялась мыть шикарные густые длинные вьющиеся золотистые волосы.
Этим воспользовалась мстительная Сессилия Хатун тем, что бесшумно подошла к ненавистной сопернице и с воинственными словами:
--Вот и пришёл твой конец, Санавбер! Хасеки Хюррем Султан передаёт тебе «привет»!—грубо схватила её
--Жаль только, что Шехзаде Баязид поддался на коварные убеждения своей Валиде и стал очень жестоким!—после чего, сделав небольшой глоток ягодного шербета из другого серебряного кубка, поставила его на сундук, служащий им роль стола, и погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, внимательно заметив то, как хорошенькое лицо Элеонур Хатун, как и её, омрачилось невыносимой тревогой, с которой любимица Шехзаде Ахмета заключила:
--Шехзаде Баязид—отдельная, весьма щекотливая тема, Санавбер.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они продолжали наблюдать за рабынями, попивая шербет и заедая его свежими ягодами и фруктами из серебряной вазы.
Вот только они даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, Сессилия Хатун, отчаявшись, заполучить под свой контроль Шехзаде Селима, пришла в великолепные покои к Достопочтенной мудрой наставнице и покровительнице, каковой, вот уже на протяжении этих всех трёх лет, для неё является Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, которая уже находилась в своих покоях и душевно беседовала с бывшей кормилицей горячо любимого мужа Афифе Хатун, помогающей Нергиз-калфе в управленческих и воспитательных делах общего гарема, так как та ещё слишком молода для самостоятельности. Это была пожилая, но очень мудрая женщина, носящая постоянно тёмные одежды и обладающая строгим, но очень справедливым характером. Женщины душевно беседовали о внезапном возвращении в Топкапы Шехзаде Селима вместе с, неизвестно откуда им обретённой фавориткой.
--Девушка, конечно, очень красивая и, как я догадываюсь, умная и дальновидная, Афифе, что, разумеется, хорошо, но с другой стороны, мне с моими сыновьями надо опасаться её, ведь Хатун, если обзаведётся покровительством Михримах Султан, то они обе сделают Хандан сильнее, чего я не должна допустить.—настороженно рассуждала Хасеки Хюррем Султан, царственно восседая на парчовой тахте в ярких золотисто-медных лучах, уходящего за линию горизонта, солнца, на которые из-за мрачных мыслей не обращала никакого внимания, при этом молодая Султанша была облачена в шикарное атласное платье цвета морской волны темноватого синеватого оттенка.
--Вам не о чем беспокоиться, Госпожа. Хатун ещё только прибыла в гарем, да и, наоборот это даже очень хорошо, что младший Шехзаде, наконец-то обрёл душевное и сердечное счастье рядом с женщиной, которая сможет стать для него мудрым советником и другом, в отличии от глуповатой матери, изводящей его бесконечными истериками и не дающей ему никакой свободы в действиях с решениями. Хандан Султан задушила его бесконечной опекой.—вступилась за, новоприбывшую гёзде Шехзаде Селима, мудро рассудила Афифе Хатун, чем погрузила Хасеки Хюррем Султан в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей настроить юного Шехзаде Селима против собственной матери, пока, наконец, ни заметила, смиренно ожидающую её внимания, Сессилию Хатун, время которой, наконец-то, пришло, благодаря чему, положительно кивнула ей.
Девушка подошла ближе и, почтительно поклонившись мудрой наставнице, с нескрываемым сомнением в приятном мягком мелодичном голосе заговорила:
--Всё пропало, Госпожа! Шехзаде Селим никогда не обратит на меня внимание, ведь он неистово влюблён в эту проклятущую гречанку по имени Санавбер, которую привёз в гарем, а Хандан Султан приказала разместить её на этаже для фавориток!—чем заставила покровительницу доброжелательно улыбнуться и сдержанно вздохнуть:
--Никогда не говори никогда, Сессилия!—и, вновь пристально смотря на мудрую Афифе Хатун, деловито распорядилась.—Шехзаде Селим, непременно захочет сегодня пойти в хамам для того, чтобы смыть с себя дорожную пыль и немного отдохнуть, поэтому отправьте нашу Сессилию туда для того, чтобы она приготовила хамам для прихода юного Шехзаде, где она сможет помочь ему снять невыносимую усталость и доставить неописуемое наслаждение, Афифе!
Мудрая Афифе Хатун прекрасно поняла предусмотрительную главную Хасеки Повелителя, посчитав её действия, вполне себе благоразумными, в связи с чем бросила беглый взгляд на, уже отчаявшуюся, когда-либо попасть в «рай» Шехзаде Селима, наложницу и бесстрастным тоном:
--Идём со мной, Хатун!—покинула вместе с Сессилией роскошные покои Хюррем Султан, провожаемые благословляющим взглядом Хасеки Хюррем Султан, оставшейся в гордом одиночестве и в глубокой мрачной задумчивости.
Но, а чуть позже, когда очаровательная юная Сессилия Хатун уже находилась в хаммаме, подготавливая его к приходу Шехзаде Селима, он, погружённый в глубокую романтическую задумчивость о дражайшей Санавбер Хатун, проходил по, залитому яркими золотисто-медными солнечными лучами, мраморному дворцовому коридору, тяжело вздохнул и только сейчас заметил, стоявшую у входа в главный дворцовый хамам в почтительном поклоне, Джанфеде-калфу, что парня немного напрягло, ведь это означало лишь одно, что, вполне возможно то, что внутри сейчас, наверное, находится одна из её дражайших подопечных, отправленная в хамам по распоряжению его Валиде для того, чтобы помочь ему снять дорожную усталость вместе с мрачными мыслями о, крайне неприятном общении с братьями, особенно с Шехзаде Баязидом, к чему парень, совершенно не был готов, в связи с чем он измождённо вздохнул, и лишь только после этого, взявшись сильными руками за медную ручку арочной дубовой двери и, слегка надавив на неё, открыл её без особых усилий и прошёл вовнутрь, где в просторном мраморном колонном арочном, занесённом густыми клубами пара, зале, темноту которого разбавляло, исходящее от, горящего в золотых канделябрах, лёгкое медное мерцание, к парню на встречу выбежала воодушевлённая Сессилия Хатун, почтительно ему поклонившаяся и искренне пожелавшая, постепенно вступающего в свои законные права, доброго вечера.
--Возвращайся в гарем, Хатун! Я сегодня, совсем не настроен оказывать внимание наложницам.—с оттенком невыносимого душевно-эмоционального выгорания приказал рабыне юноша, что оказалось хорошо понято венецианкой, в связи с чем, она одобрительно кивнула хорошенькой черноволосой головой и, вновь тяжело вздохнув, собралась, наконец, с мыслями и с отважной решительностью взмолилась, осторожно взяв парня за руку, чем вызвала у него невольный тихий вздох:
--Шехзаде, прошу Вас, не прогоняйте меня! Позвольте мне помочь Вам, хоть немного расслабиться!—и, пристально всматриваясь в его такие добрые красивые серо-голубые глаза своими полными искреннего душевного участия и заботы с теплом изумрудными глазами, мысленно умоляя парня о взаимопонимании, что вызвало у Селима, куда ещё больший измученный вздох, с которым он царственно повернулся к ней спиной, предварительно отдёрнув её руку так, словно ошпарился и, давая ей понять о том, что их разговор на этом окончен, вновь с ледяным безразличием повторил своё, произнесённое ранее, хладнокровное непреклонное распоряжение:
--Возвращайся в гарем, Хатун!—что оказалось, хорошо услышано венецианкой, в связи с чем, она не стала больше спорить и, печально вздыхая, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего юный Шехзаде вздохнул с огромным облегчением и, терпеливо дождавшись момента, когда за наложницей закрылась дверь, полностью разделся и, сев на тёплый мраморный выступ, приступил к немедленному омовению, не понимая одного, зачем мать подослала к нему венецианскую наложницу, прекрасно зная о том, что он трепетно и нежно любит милую Санавбер Хатун. Что за плетение интриг за его спиной?
Вот только парень даже не догадывался о том, что черноволосую наложницу к нему в хаммам прислала не его дражайшая Валиде Хандан Султан, а коварная интриганка Хасеки Хюррем Султан с целью шпионажа за ним и его гаремом, но, в этот раз у неё ничего не получилось, так как Шехзаде прогнал рабыню, совершенно не подходящую его вкусам на женскую красоту, так как девушка выглядела слишком худощавой и бледной.
Но, а, что же касается Сессилии Хатун, то она, оставив Шехзаде Селима в гордом одиночестве, покинула хамам и отправилась по мраморному, плохо освещаемому, горящим пламенем в чугунных настенных факелах, дворцовому коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о понимании того, что, если Достопочтенная Хюррем Султан узнает о провале её задания, юной венецианке будет не вздобровать, а всё из-за проклятущей гречанки по имени Санавбер, из безграничной любви с преданностью к которой, Шехзаде Селим никого другого из наложниц к себе не подпускает.
«Необходимо срочно что-то предпринять для того, чтобы Шехзаде Селим обратил на меня внимание! Но, что? Кто мне в этом сможет помочь?»--размышляла про себя Сессилия Хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока ответ ни нашёлся сам по себе.—«Сюмбуль-ага!»
Обрадованная и воодушевлённая, найденным, как ей казалось, самым подходящим выходом, Сессилия Хатун вернулась в гарем и, воспользовавшись тем, что из его служителей до неё нет никакого дела, она незаметно подошла к покоям для отдыха евнухов и, громко постучавшись в дверь, ьерпеливо принялась ждать момента, когда ей откроют.
Вскоре, ожидание венецианки Сессилии Баффо оказалось щедро вознаграждено тем, что створка широкой двери, наконец-то, открылась, и к ней в мраморный коридор вышел, ничего не понимающий кизляр-ага Сюмбуль, который оказался крайне недоволен тем, что его оторвали от приятного отдыха в виде игры в «нарды», благодаря чему, окинул свою незваную гостью беглым равнодушным взглядом и с искренним негодованием спросил:
--Чего тебе, Хатун? Зачем пришла?
--Я хочу оказаться в «раю» Шехзаде Селима, да так, чтобы стать для него единственной! Помоги мне в этом, Сюмбуль-ага, за что я щедро вознагражу тебя.—сладким доброжелательным тоном с пленительной улыбкой объяснила кизляру-аге Сессилия Хатун, чем вызвала у своего влиятельного собеседника ироничный звонкий смех, с которым он презрительно отмахнулся:
--Ижь чего захотела! Хватит мечтать понапрасну! Лучше работой займись!—чем ввёл юную собеседницу в лёгкое разочарование, но, не подав вида, она даже и не собиралась сдаваться, благодаря чему, усилила натиск на кизляра-агу.
--Сюмбуль-ага, если ты в этом не поможешь, то мне ничего другого не останется, кроме, как доложить обо всём Хюррем Султан, а уж она придёт в огромную ярость!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого кизляр-ага оказался потрясён до глубины души дерзостью с наглостью венецианской рабыни, перешедшей все допустимые границы, благодаря чему, даже не заметил того, как к ним подошла ункяр-калфа Нергиз, бросившая на венецианку сердитый взгляд, с которым мгновенно рявкнула:
--Где ты всё время прохлаждаешься, Сессилия?! Почему тебя постоянно искать везде приходится?!—чем привлекла к себе внимание обоих собеседников, заставив кизляра-агу, вздохнуть с облегчением и одобрительно кивнуть, мысленно благодаря Нергиз-калфу за своевременное появление, а венецианку мгновенно опомнившись, почтительно поклониться главной гаремной калфе, вновь шикнувшей ей.—Отправляйся в общий хамам, Сессилия, и вместе с другими рабынями помоги Санавбер Хатун подготовиться к вечернему романтическому свиданию с Шехзаде Селимом!
Это жестокое распоряжение прозвучало для Сессилии Хатун, подобно безжалостному удару острым кинжалом по сердцу, что ещё сильнее ожесточило юную венецианку и настроило окончательно против, ни в чём неповинной Санавбер Хатун.
--Ты ещё здесь?! А, ну марш отсюда! Чтоб глаза мои тебя не видели!—поддерживая молоденькую ункяр-калфу, грозно рявкнул на венецианку Сюмбуль-ага, за что Нергиз-калфа была ему искренне благодарна, ведь она уже изрядно устала от бесконечных выходок Сессилии Хатун, вконец обнаглевшей из-за покровительства ей главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан.
Вот только разъярившаяся на ненавистную Санавбер Хатун, Сессилия Хатун даже и не собиралась внимать разумным словам кизляра-аги Сюмбуля, категорически отказавшегося помогать ей в сближении с юным Шехзаде Селимом, но зато покорилась приказу Нергиз-калфы, отправившей венецианку в общий хамам для того, чтобы помочь в омовении дражайшей гёзде младшего Шехзаде Санавбер Хатун, что было мстительной Сессилии Баффо лишь на руку, ведь она сможет таким образом, легко устранить соперницу, благодаря чему, венецианка воодушевилась и, не теряя времени даром, прошла в просторное мраморное помещение общего дворцового хаммама.
Там уже находилась Санавбер Хатун. Она сидела на тёплой мраморной плите возле умывальника, объятая лёгким медным мерцанием, исходящим от горящего пламени свечей в золотых, расставленных всюду, канделябрах и погружённая в глубокую мрачную задумчивость о недавнем разговоре с Элеонур Хатун, мысленно признаваясь себе в том, что, отныне ей предстоит бороться ни только за свою с Шехзаде Селимом любовь с душевным благополучием, которым угрожают другие наложницы, яростно завидующие своим более удачливым соперницам, но и за жизнь, коевая здесь, в Османской Империи, совершенно ничего не стоит, а значит, очаровательной Санавбер Хатун ничего другого не остаётся, кроме, как относиться с предельной бдительностью ко всему, что она надевает, ест, пьёт и с кем общается, а всё из-за того, что любая неосмотрительность, или просчёт с её стороны, могут легко лишить юную девушку жизни, благодаря чему, из её соблазнительной упругой пышной груди вырвался измождённый вздох:
--А чего ты, собственно, ожидала, Санавбер, влюбившись в Шехзаде?! Он всё равно, рано, или поздно забрал бы и привёз бы тебя во дворец к родителям и поселил бы в своём гареме!—что ни укрылось от музыкального слуха, находящейся немного в стороне и ожидающей подходящего момента для нападения, Сессилии Хатун, тоже сидящей на тёплом мраморном выступе, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер Хатун, ни нагнувшись над умывальником, из медного крана которого текла хорошей струёй приятная тёплая вода, принялась мыть шикарные густые длинные вьющиеся золотистые волосы.
Этим воспользовалась мстительная Сессилия Хатун тем, что бесшумно подошла к ненавистной сопернице и с воинственными словами:
--Вот и пришёл твой конец, Санавбер! Хасеки Хюррем Султан передаёт тебе «привет»!—грубо схватила её
