связанных с главной султанской резиденцией; радостных и горестных, но, не смотря на это, очень дорогих, от мрачных мыслей о чём, совершенно не заметила того, как измождённо вздохнула, что не укрылось от внимания верного Бюльбуля-аги, полностью согласившегося с мудрым решением Султанши:
--Вы правы, Султанша! Баш Хасеки Нурбану Султан натворила достаточно зла с тиранией в гареме Падишаха, что несчастные девушки даже боялись собираться в группы для того, чтобы поделиться впечатлениями, либо что-то обсудить между собой. Только можете быть спокойны. За управление гаремом, вновь взялась пятнадцатилетняя Мейлишах Султан—дражайшая законная жена Повелителя, добросердечная и справедливая госпожа, которую очень любят, ценят и уважают в гареме все его обитатели.—чем вызвал в венценосной собеседнице огромное негодование, которое она обрушила на верного слугу:
--Да, кто такая эта Мейлишах-хатун, раз её так любят в гареме?! Что может сделать эта юная и совсем неопытная в управленческих делах наложница?! По закону гарема, им должны управлять: либо Валиде Султан, либо кто-нибудь из сестёр правящего Падишаха, но никак не главная наложница, тем-более столь юная!—и, не говоря больше ни единого слова, наконец, уверенно прошла в гарем, где по распоряжению главной Хасеки Мейлишах Султан все гаремные обитатели уже выстроились по обе стороны «султанской тропы», замерев в почтительном поклоне и в трепетном ожидании долгожданного появления Дилашуб-Арзу Султан, не смея поднять голов и взглянуть на гаремные ворота.
Только этого нельзя было сказать о самой главной Хасеки юного Падишаха Мейлишах Султан, которая уже стояла на балконе территории для фавориток, оперевшись изящными руками о деревянную перекладину такого же ограждения, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей следует вести себя с гостьей так, чтобы ни обзавестись своим новым врагом в её лице, из-за чего измождено вздохнула и устремила пристальный взгляд в сторону, распахнутых настежь, широких ворот, на пороге которых появился Бюльбуль-ага, громко прокричавший:
--Внимание! Дилашуб-Арзу Султан Хазретлири!—чем незамедлительно привлёк к себе внимание всех гаремных обитателей и заставил выйти из глубоко мрака задумчивости главную Хасеки Султана Селим хана Мейлишах Султан, благодаря чему, мгновенно все оживились и замерли в волнительном ожидании появления долгожданной Султанши, которая не заставила себя долго ждать и, наконец, появившись на пороге гарема, одарила всех пристальным изучающим взглядом, мысленно отмечая про себя, что из-за, бушующей в округе эпидемии чумы, гарем значительно поредел и выглядел каким-то уж слишком мрачным и тихим, хотя это и поправимо.
--Нигяр-калфа, раздайте золото наложницам, но, а вечером пусть устроят праздник!—беззаботно распорядилась Султанша, терпеливо дождавшись момента, когда к ней бесшумно подошли ункяр-калфа вместе с кизляром-агой и приветственно поклонились ей.
--Как Вам будет угодно, Султанша!—хором выдохнули они, озадаченно переглянувшись между собой, но, не произнося больше ни единого слова, взяли из её рук бархатные мешки с золотыми монетами и, вновь почтительно поклонившись, отправились выполнять распоряжение Дилашуб-Арзу Султан, в чём их сопровождали её верные Эсманур с Кёсем-хатун и Бюльбулем-агой, провожаемые одобрительным кивком белокурой головы Султанши, которая с мрачной глубокой задумчивостью и, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией развернулась и, слегка придерживая полы роскошного изумрудного атласного платья, с решительной уверенностью отправилась в главные покои, провожаемая обеспокоенным взглядом, стоявшей в общем строю, Селимие-хатун, почувствовавшей, что внезапный приезд Султанши не сулит для гарема ничем хорошим. В нём опять начнутся бесконечные склоки с интригами, а значит, не будет девушка никакого покоя, как и их добросердечной Мейлишах Султан, которая только начала приходить в себя после безжалостной деспотии Баш Хасеки Нурбану Султан с её злобной младшей сестрицей Мелексимой-хатун, от коевых все только-только отделались, выслав в старый дворец, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной груди афинской султанской икбаль вырвался измождённый вздох:
--И вновь начинается бесконечный бой! Когда же всё это уже закончится, и в гареме наступит долгожданный мир и покой!—до чего никому не было никакого дела по той лишь простой причине, что все принялись восторженно восхвалять Дилашуб-Арзу Султан за щедрость при получении золотых монет от её верных слуг, даже не догадываясь о том, что творилось, в данную минуту, в главных султанских покоях.
И вот, сразу после того, как Дилашуб-Арзу Султан терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники распахнули перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, молодая белокурая и сероглазая Султанша уверенно перешагнула порог главных покоев и оказалась приятно удивлена тем, что в них её с трепетным волнением ждал не только восемнадцатилетний Падишах, но и горячо любимая матушка Гюльфем-кадын Султан—тридцати восьмилетняя русоволосая, весьма привлекательная и стройная, как молодая сосна, сероглазая молодая женщина, облачённая в обшитое серебристым гипюром атласное красное платье, при этом Султанша с Повелителем о чём-то чуть слышно душевно беседовали друг с другом, что продлилось ровно до тех пор, пока их вниманием ни завладела Дилашуб-Арзу Султан, почтительно им, поклонившись и, с доброжелательной улыбкой, произнеся:
--Вот мы и снова вместе, Повелитель! Валиде!—благодаря чему, они раскрыли перед ней широкие объятия с единогласными приветственными словами:
--С возвращением в родные пенаты, Дилашуб!—что позволило Султанше обменяться с ними крепкими объятиями, поочерёдно, мысленно подбирая, крайне деликатные слова для того, чтобы заговорить с ними о делах в гареме, требующем незамедлительной перестановки кадров с новыми назначениями.
--Повелитель, Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, но Бюльбуль-ага уже поставил меня в известность о том, какие сложные времена претерпел гарем во время правления Баш Хасеки Нурбану Султан, оказавшуюся, вполне себе справедливо отправленной в старый дворец. Только теперь необходимо, тщательно исправлять и вычищать всё то, что натворили венецианки.—собравшись, наконец, с мыслями, деловито произнесла Дилашуб-Арзу Султан, невольно приведя это к тому, что Султан Селим с добродушной усмешкой:
--Не успела отдышаться и смыть с себя дорожную пыль, а уже рвётся управлять гаремом! В этом вся моя воинственная сестрица, госпожа!—вновь переглянулся с Гюльфем Султан, полностью согласившейся с юным Повелителем и также добродушно заключившей:
--И не говорите, Повелитель!—чем вызвал в сестре лёгкое негодование, с которым она пристально уставилась на брата и на мать и всё с той же деловитостью, вновь переспросила:
--Так, как Вы к этому относитесь, Повелитель? Могу я возглавить Ваш гарем, как то гласят наши обычаи?
Только юный Падишах считал иначе, о чём и поспешил с добродушной любезностью заверить горячо любимую сестру:
--В этом нет срочной необходимости, сестра. Лучше отправляйся в хамам и хорошенько отдохни с дороги. На счёт управления гаремом не беспокойся, ведь им уже, вполне успешно занимается моя дражайшая главная Хасеки Мейлишах Султан, которую очень любят и уважают за справедливость с добросердечием все обитатели гарема. Ей во всём помогают ункяр-калфа Нигяр и кизляр-ага Сюмбуль со старшим агой Гюлем, собственно, как и наши дражайшая тётя Шаххубан Султан с Великим визирем Лютфи-пашой. Скоро ты с ними встретишься.
Между ними воцарилось длительное мрачное молчание, во время которого, погружённая в глубокую задумчивость, Дилашуб-Арзу Султан мысленно призналась себе в том, что ей, совершенно не нравится подобный расклад, но спорить не стала. Вместо этого Султанша почтительно откланялась матери с братом и с их молчаливого одобрения, незамедлительно покинула главные покои, решив отправиться в главный дворцовый хамам, провожаемая их понимающим благословляющим взглядом.
Оказавшись, наконец, за пределами великолепных главных покоев, Дилашуб-Арзу Султан прошла немного по мраморному дворцовому коридору, где стала невольной свидетельницей беззаботного душевного разговора Мейлишах Султан с Кёсем-хатун, что сопровождалось звонким весёлым смехом обеих девушек, что очень сильно не понравилось белокурой Султаншей, поспешившей незамедлительно подойти к ним и в резкой форме одёрнуть невестку:
--На твоём бы месте, я не стала бы столь душевно щебетать с рабынями, которые могут в любой момент стать твоими потенциальными, либо, вполне реальными соперницами, Мейлишах!—что прозвучало для обеих девиц, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно привлёкшей внимание к Султанше и заставившей их с измождённым вздохом:
--Султанша!—почтительно поклониться, чувствуя, что её резкие слова больно ударили, уже успевших, найти подход друг к другу и даже подружиться, девушек по самолюбию, что совсем не тронуло Дилашуб-Арзу Султан, оставшуюся при своём мнении, благодаря чему, она уверенно подошла к ним и продолжила разговаривать с невесткой в том же тоне.
--Твоё время правления в сердце моего правящего брата, отныне закончилось, Мейлишах! Отныне тебе придётся довольствоваться лишь ночами четверга!—отрезвляюще произнесла Султанша, словно наслаждаясь негодованием обеих девушек, успевших с огромным негодованием переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что Дилашуб-Арзу Султан приехала в Топкапы специально для того, чтобы рассорить всех со всеми, чем, в данную минуту, и занималась.
--Зачем вы так со мной, госпожа, ведь я ничего вам не сделала?—собравшись постепенно с мыслями, крайне осторожно поспешила выяснить у белокурой династийки юная главная Хасеки Султана Селим хана Мейлишах Султан, чем вызвала в собеседнице презрительную усмешку с ядовитыми колкими словами:
--Вот именно, хатун! Твоё счастье, что ты мне ничего не сделала, иначе, сейчас бы уже покоилась на дне Босфора! Я говорю с тобой так, чтобы ты не зазнавалась и помнила своё место! Пора вернуть в гарем его суровые правила о том, что одна наложница может родить лишь только одного Шехзаде. У тебя же их вместе с сыном опальной Нурбану-хатун-два. Вот и занимайся ими!—и, не говоря больше ни единого слова, подала Кёсем-хатун повелительный знак о том, чтобы она следовала за ней и не задавала, никому не нужных вопросов, благодаря чему, ошалевшая до глубины души русоволосая, весьма привлекательная, облачённая в простенькое светлое бирюзовое, ближе к зеленоватому оттенку, шёлковое платье, сочувственно взглянула на, потрясённую до глубины души грубостью Султанши, новоиспечённую подругу и, почтительно ей, поклонившись, последовала за Дилашуб Султан, провожаемые озадаченным взглядом главной Хасеки, оставшейся стоять посреди коридора в гордом одиночестве.
Простояв так какое-то время, больно ущемлённая по оскорблённому самолюбию, юная главная Хасеки Мейлишах Султан отправилась в тайный сад, напоминающий, заросшие травой с многочисленной растительностью и затерянные в джунглях, развалины феодального замка лишь для того, чтобы побыть немного в гордом одиночестве, так как, в данную минуту, не хотела никого видеть и уж тем-более общаться, при этом, не обращая никакого внимания на то, что плотная пелена из горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться по пунцовым бархатистым щекам тонкими ручьями, застлала ей глаза, благодаря чему, юная девушка сама того не заметила, как дошла до тайного сада и, потеряно опустившись на мраморную ступень, закрыла мокрое лицо руками и, наконец, дала волю чувствам с беззвучными горькими рыданиями, ни на что не обращая никакого внимания, глубоко погрузившись в мрачные мысли.
Вот только её одиночество оказалось дерзко нарушено, вошедшим в свой тайный сад, Султаном Селимом, пожелавшим, тоже побыть какое-то время в гордом одиночестве, но какого, же было его приятное удивление, когда он застал здесь свою дражайшую возлюбленную, горько плачущую, пусть и беззвучно, но, прекрасно зная о том, что истинной виновницей плачевного душевного состояния очаровательной возлюбленной является его средняя сестра Дилашуб-Арзу Султан, благодаря чему из мужественной груди венценосного юноши произвольно вырвался понимающий тихий вздох:
--Мейлишах, ну зачем ты так болезненно реагируешь на колкие слова моей сестрицы?! Конечно, они жалят очень сильно, подобно гремучей песчаной змее и, зачастую, мою сестрицу хочется побить, но необходимо относиться к ним с равнодушием.—с которым парень бесшумно подошёл к возлюбленной и, опустившись рядом на корточки, заботливо коснулся её изящного плеча, чем заставил юную девушку невольно вздрогнуть от неожиданности, но, постепенно собравшись с мыслями, печально выпалить:
--Повелитель, ну зачем она так со мной, ведь я ничего плохого ей не сделала?! Она втоптала меня в грязь, сказав, что, отныне я тебя буду видеть лишь в ночь четверга, либо вообще во снах, а моё место рядом с тобой будут занимать наложницы! Это, просто невыносимо! Мне больно! Сердце болит и обливается кровью!
Взгляды возлюбленных супругов встретились и надолго задержались друг на друге, благодаря чему, Селиму непреодолимо захотелось, немедленно утешить любимую жену тем, что он плавно и очень медленно дотянулся до её чувственных губ и, решительно завладев ими, принялся целовать с заботливой нежностью и с осторожностью, невольно приведя это к тому, что Мейлишах робко откликнулась на его трепетный зов и неуверенно ответила на поцелуй, инстинктивно прижавшись к возлюбленному в бережные объятия, согревающие её приятным душевным теплом.
Возлюбленные так сильно увлеклись своим трепетным чувством, что совершенно не заметили того, как постепенно над столицей Османской империей сгустились сумерки, окутав всё в синие и голубые тёмные тона. Становилось темно. В свои законные права плавно вступил вечер. Во всех просторных помещениях великолепного дворца Топкапы слуги зажгли факелы и канделябры с подсвечниками, что позволило гаремным обитателям постепенно завершить повседневные дела и, свершив вечерний намаз, приступить к ужину.
Но, а, что же касается юной правящей венценосной четы Султана Селима с Мейлишах Султан, то они для их общего удобства перешли в главные покои и, приказав хранителю покоев никого вовнутрь не впускать, продолжили своё приятное общение тем, что, вновь, заключив друг друга в крепкие объятия, отчаянно попытались забыть обо всём и обо всех и, добровольно утопая в ласковой бирюзовой бездне своих глаз, хорошо ощущали то, с каким неистовым трепетом колотится в груди их справедливое, полное огромной взаимной любви, доброе сердце.
--Это настоящее безумие какое-то, Селим. Мы сейчас находимся здесь одни в то время, как, наверняка, Дилашуб Султан уже во всю готовит для тебя наложницу для этой ночи. Мы же нарушаем её планы.—залившись румянцем явного смущения, чуть слышно проговорила Мейлишах Султан, легонько щекоча возлюбленного горячим дыханием, от которого по телу юного Падишаха пробежали приятные мурашки, заставившие его всего затрепетать, благодаря чему, он нежно вздохнул и, разумно произнеся:
--Вы правы, Султанша! Баш Хасеки Нурбану Султан натворила достаточно зла с тиранией в гареме Падишаха, что несчастные девушки даже боялись собираться в группы для того, чтобы поделиться впечатлениями, либо что-то обсудить между собой. Только можете быть спокойны. За управление гаремом, вновь взялась пятнадцатилетняя Мейлишах Султан—дражайшая законная жена Повелителя, добросердечная и справедливая госпожа, которую очень любят, ценят и уважают в гареме все его обитатели.—чем вызвал в венценосной собеседнице огромное негодование, которое она обрушила на верного слугу:
--Да, кто такая эта Мейлишах-хатун, раз её так любят в гареме?! Что может сделать эта юная и совсем неопытная в управленческих делах наложница?! По закону гарема, им должны управлять: либо Валиде Султан, либо кто-нибудь из сестёр правящего Падишаха, но никак не главная наложница, тем-более столь юная!—и, не говоря больше ни единого слова, наконец, уверенно прошла в гарем, где по распоряжению главной Хасеки Мейлишах Султан все гаремные обитатели уже выстроились по обе стороны «султанской тропы», замерев в почтительном поклоне и в трепетном ожидании долгожданного появления Дилашуб-Арзу Султан, не смея поднять голов и взглянуть на гаремные ворота.
Только этого нельзя было сказать о самой главной Хасеки юного Падишаха Мейлишах Султан, которая уже стояла на балконе территории для фавориток, оперевшись изящными руками о деревянную перекладину такого же ограждения, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей следует вести себя с гостьей так, чтобы ни обзавестись своим новым врагом в её лице, из-за чего измождено вздохнула и устремила пристальный взгляд в сторону, распахнутых настежь, широких ворот, на пороге которых появился Бюльбуль-ага, громко прокричавший:
--Внимание! Дилашуб-Арзу Султан Хазретлири!—чем незамедлительно привлёк к себе внимание всех гаремных обитателей и заставил выйти из глубоко мрака задумчивости главную Хасеки Султана Селим хана Мейлишах Султан, благодаря чему, мгновенно все оживились и замерли в волнительном ожидании появления долгожданной Султанши, которая не заставила себя долго ждать и, наконец, появившись на пороге гарема, одарила всех пристальным изучающим взглядом, мысленно отмечая про себя, что из-за, бушующей в округе эпидемии чумы, гарем значительно поредел и выглядел каким-то уж слишком мрачным и тихим, хотя это и поправимо.
--Нигяр-калфа, раздайте золото наложницам, но, а вечером пусть устроят праздник!—беззаботно распорядилась Султанша, терпеливо дождавшись момента, когда к ней бесшумно подошли ункяр-калфа вместе с кизляром-агой и приветственно поклонились ей.
--Как Вам будет угодно, Султанша!—хором выдохнули они, озадаченно переглянувшись между собой, но, не произнося больше ни единого слова, взяли из её рук бархатные мешки с золотыми монетами и, вновь почтительно поклонившись, отправились выполнять распоряжение Дилашуб-Арзу Султан, в чём их сопровождали её верные Эсманур с Кёсем-хатун и Бюльбулем-агой, провожаемые одобрительным кивком белокурой головы Султанши, которая с мрачной глубокой задумчивостью и, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией развернулась и, слегка придерживая полы роскошного изумрудного атласного платья, с решительной уверенностью отправилась в главные покои, провожаемая обеспокоенным взглядом, стоявшей в общем строю, Селимие-хатун, почувствовавшей, что внезапный приезд Султанши не сулит для гарема ничем хорошим. В нём опять начнутся бесконечные склоки с интригами, а значит, не будет девушка никакого покоя, как и их добросердечной Мейлишах Султан, которая только начала приходить в себя после безжалостной деспотии Баш Хасеки Нурбану Султан с её злобной младшей сестрицей Мелексимой-хатун, от коевых все только-только отделались, выслав в старый дворец, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной груди афинской султанской икбаль вырвался измождённый вздох:
--И вновь начинается бесконечный бой! Когда же всё это уже закончится, и в гареме наступит долгожданный мир и покой!—до чего никому не было никакого дела по той лишь простой причине, что все принялись восторженно восхвалять Дилашуб-Арзу Султан за щедрость при получении золотых монет от её верных слуг, даже не догадываясь о том, что творилось, в данную минуту, в главных султанских покоях.
И вот, сразу после того, как Дилашуб-Арзу Султан терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники распахнули перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, молодая белокурая и сероглазая Султанша уверенно перешагнула порог главных покоев и оказалась приятно удивлена тем, что в них её с трепетным волнением ждал не только восемнадцатилетний Падишах, но и горячо любимая матушка Гюльфем-кадын Султан—тридцати восьмилетняя русоволосая, весьма привлекательная и стройная, как молодая сосна, сероглазая молодая женщина, облачённая в обшитое серебристым гипюром атласное красное платье, при этом Султанша с Повелителем о чём-то чуть слышно душевно беседовали друг с другом, что продлилось ровно до тех пор, пока их вниманием ни завладела Дилашуб-Арзу Султан, почтительно им, поклонившись и, с доброжелательной улыбкой, произнеся:
--Вот мы и снова вместе, Повелитель! Валиде!—благодаря чему, они раскрыли перед ней широкие объятия с единогласными приветственными словами:
--С возвращением в родные пенаты, Дилашуб!—что позволило Султанше обменяться с ними крепкими объятиями, поочерёдно, мысленно подбирая, крайне деликатные слова для того, чтобы заговорить с ними о делах в гареме, требующем незамедлительной перестановки кадров с новыми назначениями.
--Повелитель, Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, но Бюльбуль-ага уже поставил меня в известность о том, какие сложные времена претерпел гарем во время правления Баш Хасеки Нурбану Султан, оказавшуюся, вполне себе справедливо отправленной в старый дворец. Только теперь необходимо, тщательно исправлять и вычищать всё то, что натворили венецианки.—собравшись, наконец, с мыслями, деловито произнесла Дилашуб-Арзу Султан, невольно приведя это к тому, что Султан Селим с добродушной усмешкой:
--Не успела отдышаться и смыть с себя дорожную пыль, а уже рвётся управлять гаремом! В этом вся моя воинственная сестрица, госпожа!—вновь переглянулся с Гюльфем Султан, полностью согласившейся с юным Повелителем и также добродушно заключившей:
--И не говорите, Повелитель!—чем вызвал в сестре лёгкое негодование, с которым она пристально уставилась на брата и на мать и всё с той же деловитостью, вновь переспросила:
--Так, как Вы к этому относитесь, Повелитель? Могу я возглавить Ваш гарем, как то гласят наши обычаи?
Только юный Падишах считал иначе, о чём и поспешил с добродушной любезностью заверить горячо любимую сестру:
--В этом нет срочной необходимости, сестра. Лучше отправляйся в хамам и хорошенько отдохни с дороги. На счёт управления гаремом не беспокойся, ведь им уже, вполне успешно занимается моя дражайшая главная Хасеки Мейлишах Султан, которую очень любят и уважают за справедливость с добросердечием все обитатели гарема. Ей во всём помогают ункяр-калфа Нигяр и кизляр-ага Сюмбуль со старшим агой Гюлем, собственно, как и наши дражайшая тётя Шаххубан Султан с Великим визирем Лютфи-пашой. Скоро ты с ними встретишься.
Между ними воцарилось длительное мрачное молчание, во время которого, погружённая в глубокую задумчивость, Дилашуб-Арзу Султан мысленно призналась себе в том, что ей, совершенно не нравится подобный расклад, но спорить не стала. Вместо этого Султанша почтительно откланялась матери с братом и с их молчаливого одобрения, незамедлительно покинула главные покои, решив отправиться в главный дворцовый хамам, провожаемая их понимающим благословляющим взглядом.
Оказавшись, наконец, за пределами великолепных главных покоев, Дилашуб-Арзу Султан прошла немного по мраморному дворцовому коридору, где стала невольной свидетельницей беззаботного душевного разговора Мейлишах Султан с Кёсем-хатун, что сопровождалось звонким весёлым смехом обеих девушек, что очень сильно не понравилось белокурой Султаншей, поспешившей незамедлительно подойти к ним и в резкой форме одёрнуть невестку:
--На твоём бы месте, я не стала бы столь душевно щебетать с рабынями, которые могут в любой момент стать твоими потенциальными, либо, вполне реальными соперницами, Мейлишах!—что прозвучало для обеих девиц, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно привлёкшей внимание к Султанше и заставившей их с измождённым вздохом:
--Султанша!—почтительно поклониться, чувствуя, что её резкие слова больно ударили, уже успевших, найти подход друг к другу и даже подружиться, девушек по самолюбию, что совсем не тронуло Дилашуб-Арзу Султан, оставшуюся при своём мнении, благодаря чему, она уверенно подошла к ним и продолжила разговаривать с невесткой в том же тоне.
--Твоё время правления в сердце моего правящего брата, отныне закончилось, Мейлишах! Отныне тебе придётся довольствоваться лишь ночами четверга!—отрезвляюще произнесла Султанша, словно наслаждаясь негодованием обеих девушек, успевших с огромным негодованием переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что Дилашуб-Арзу Султан приехала в Топкапы специально для того, чтобы рассорить всех со всеми, чем, в данную минуту, и занималась.
--Зачем вы так со мной, госпожа, ведь я ничего вам не сделала?—собравшись постепенно с мыслями, крайне осторожно поспешила выяснить у белокурой династийки юная главная Хасеки Султана Селим хана Мейлишах Султан, чем вызвала в собеседнице презрительную усмешку с ядовитыми колкими словами:
--Вот именно, хатун! Твоё счастье, что ты мне ничего не сделала, иначе, сейчас бы уже покоилась на дне Босфора! Я говорю с тобой так, чтобы ты не зазнавалась и помнила своё место! Пора вернуть в гарем его суровые правила о том, что одна наложница может родить лишь только одного Шехзаде. У тебя же их вместе с сыном опальной Нурбану-хатун-два. Вот и занимайся ими!—и, не говоря больше ни единого слова, подала Кёсем-хатун повелительный знак о том, чтобы она следовала за ней и не задавала, никому не нужных вопросов, благодаря чему, ошалевшая до глубины души русоволосая, весьма привлекательная, облачённая в простенькое светлое бирюзовое, ближе к зеленоватому оттенку, шёлковое платье, сочувственно взглянула на, потрясённую до глубины души грубостью Султанши, новоиспечённую подругу и, почтительно ей, поклонившись, последовала за Дилашуб Султан, провожаемые озадаченным взглядом главной Хасеки, оставшейся стоять посреди коридора в гордом одиночестве.
Простояв так какое-то время, больно ущемлённая по оскорблённому самолюбию, юная главная Хасеки Мейлишах Султан отправилась в тайный сад, напоминающий, заросшие травой с многочисленной растительностью и затерянные в джунглях, развалины феодального замка лишь для того, чтобы побыть немного в гордом одиночестве, так как, в данную минуту, не хотела никого видеть и уж тем-более общаться, при этом, не обращая никакого внимания на то, что плотная пелена из горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться по пунцовым бархатистым щекам тонкими ручьями, застлала ей глаза, благодаря чему, юная девушка сама того не заметила, как дошла до тайного сада и, потеряно опустившись на мраморную ступень, закрыла мокрое лицо руками и, наконец, дала волю чувствам с беззвучными горькими рыданиями, ни на что не обращая никакого внимания, глубоко погрузившись в мрачные мысли.
Вот только её одиночество оказалось дерзко нарушено, вошедшим в свой тайный сад, Султаном Селимом, пожелавшим, тоже побыть какое-то время в гордом одиночестве, но какого, же было его приятное удивление, когда он застал здесь свою дражайшую возлюбленную, горько плачущую, пусть и беззвучно, но, прекрасно зная о том, что истинной виновницей плачевного душевного состояния очаровательной возлюбленной является его средняя сестра Дилашуб-Арзу Султан, благодаря чему из мужественной груди венценосного юноши произвольно вырвался понимающий тихий вздох:
--Мейлишах, ну зачем ты так болезненно реагируешь на колкие слова моей сестрицы?! Конечно, они жалят очень сильно, подобно гремучей песчаной змее и, зачастую, мою сестрицу хочется побить, но необходимо относиться к ним с равнодушием.—с которым парень бесшумно подошёл к возлюбленной и, опустившись рядом на корточки, заботливо коснулся её изящного плеча, чем заставил юную девушку невольно вздрогнуть от неожиданности, но, постепенно собравшись с мыслями, печально выпалить:
--Повелитель, ну зачем она так со мной, ведь я ничего плохого ей не сделала?! Она втоптала меня в грязь, сказав, что, отныне я тебя буду видеть лишь в ночь четверга, либо вообще во снах, а моё место рядом с тобой будут занимать наложницы! Это, просто невыносимо! Мне больно! Сердце болит и обливается кровью!
Взгляды возлюбленных супругов встретились и надолго задержались друг на друге, благодаря чему, Селиму непреодолимо захотелось, немедленно утешить любимую жену тем, что он плавно и очень медленно дотянулся до её чувственных губ и, решительно завладев ими, принялся целовать с заботливой нежностью и с осторожностью, невольно приведя это к тому, что Мейлишах робко откликнулась на его трепетный зов и неуверенно ответила на поцелуй, инстинктивно прижавшись к возлюбленному в бережные объятия, согревающие её приятным душевным теплом.
Возлюбленные так сильно увлеклись своим трепетным чувством, что совершенно не заметили того, как постепенно над столицей Османской империей сгустились сумерки, окутав всё в синие и голубые тёмные тона. Становилось темно. В свои законные права плавно вступил вечер. Во всех просторных помещениях великолепного дворца Топкапы слуги зажгли факелы и канделябры с подсвечниками, что позволило гаремным обитателям постепенно завершить повседневные дела и, свершив вечерний намаз, приступить к ужину.
Но, а, что же касается юной правящей венценосной четы Султана Селима с Мейлишах Султан, то они для их общего удобства перешли в главные покои и, приказав хранителю покоев никого вовнутрь не впускать, продолжили своё приятное общение тем, что, вновь, заключив друг друга в крепкие объятия, отчаянно попытались забыть обо всём и обо всех и, добровольно утопая в ласковой бирюзовой бездне своих глаз, хорошо ощущали то, с каким неистовым трепетом колотится в груди их справедливое, полное огромной взаимной любви, доброе сердце.
--Это настоящее безумие какое-то, Селим. Мы сейчас находимся здесь одни в то время, как, наверняка, Дилашуб Султан уже во всю готовит для тебя наложницу для этой ночи. Мы же нарушаем её планы.—залившись румянцем явного смущения, чуть слышно проговорила Мейлишах Султан, легонько щекоча возлюбленного горячим дыханием, от которого по телу юного Падишаха пробежали приятные мурашки, заставившие его всего затрепетать, благодаря чему, он нежно вздохнул и, разумно произнеся:
