Вера
— Веера-а! — я изо всех сил сжимала ногами мотик, руками – сестру, пытаясь распластаться по ним обоим в надежде не упасть. Нужно найти как можно больше точек соприкосновения! Срочно! Сейчас! Стоит потерять хотя бы одну… При любом движении казалось, что я вот-вот слечу. От истины это было совсем не далеко!
Мы мчались по заброшенной дороге, игнорируя ямы, выбоины, взлетая на невесть откуда взявшихся крышках канализационных люков, накреняясь для поворотов под диким углом. Под колесами ручейками и реками мелькали трещины в асфальте, а краем глаза я еле успевала замечать проносящиеся мимо заборы и заросли деревьев и кустов.
— Вера-а-а! Тормози-и! Сбавь скорооость!
Мои слова – словно ветер в ушах. Вера смеялась в ответ. Противная девчонка!
Меньше часа назад я поймала ее у своего дома, откуда она пыталась угнать мотик. Она уже перекинула ногу через сиденье с той самой улыбкой на губах, которая заставила бы каждого, кто с ней знаком, хотя бы немного насторожиться, но тут что-то заставило ее повернуть голову. Мои шаги.
Она не испугалась, не смутилась, на лице явно читалось успокоено-разочарованное "А, это всего лишь ты!". Как плевок в душу. Холодненький такой, остывший.
— А, привет! — сказала она, как будто ничего необычного и не происходило. — Будешь со мной кататься?
И плюхнулась на сиденье.
Как будто это ее мотик.
— Давай не сегодня? — но мой отказ лишь усилил блеск в ее глазах. Не к добру!
— Ой, ну ты вот будто старуха уже! Честное слово! Съехала от нас, и что – всё? Даже в пятницу расслабиться не можешь?! — я проигнорировала ее выпад.
— Тебе еще рано об этом знать. Давай, слезай с мотика, и.., — я все меньше узнавала родную сестру. — Может, я тебя какао угощу?
— Какао?! Сестрища, сколько, по-твоему, мне лет? — скривилась она.
— Ну, как считать до тринадцати, я еще на забыла! И знаю, что какао ты любишь до сих пор, как бы тут сейчас не выделывалась!
Я держалась за ручку мотика.
— Кофе, — чуть подумав, отчеканила Вера. — И все же – потом! Сначала мы с тобой покатаемся!
Я должна была знать, что она это не забудет то случайно брошенное обещание...
— Сонь, ну ты же не хочешь, чтобы я ездила одна? — вкрадчиво сказала она. — Без прав?
— А ты и не будешь!
Мне все это уже надоело.
Но она крутанула ручки и мотик рыкнул, нешуточно намекая на скорый старт. Я вцепилась Вере в запястье. Она упрямо сверлила меня взглядом.
Вдруг, в какой-то миг, она расслабилась и подняла руки. Как будто пластинку сменили.
— Ну ладно, ладно, не вышло!.. Вот он, твой, целый, на месте стоит, не трогаю! ...Может, в другой раз повезет, - не упустила случая добавить она.
Но мотик опустился на подножку.
— Так что, зайдешь? ...Кофе? — все еще не веря, спросила я. Внезапная перемена удивляла. Как быстро все начинает меняться, проходить мимо тебя, когда уезжаешь из родительского дома! Раз, и твоя маленькая сестренка – опытная манипуляторша!
— Можно и какао, — хитро улыбалась Вера, будто раунд остался за ней. Я выдохнула. Пусть лучше так, чем... Мы пошли к дому.
Так, ключи в кармане, карман в рюкзаке, рюкзак… Ну да, ключи еще и зацепились за что-то скрученное! Уже у самых дверей я занималась их вызволением, когда за моей спиной раздался быстрый топот ног.
Вера летела к мотику.
В долю секунды она вцепилась в руль, убрала подножку, и уже была готова сорваться с места, но я все же успела ее нагнать. Даже не надеясь ослабить ее хватку, сомкнула руки вокруг талии, потянула, но куда там?! Тщедушная, будто не кормят, и где столько упорства помещается в ней? Чтобы стащить эту беспокойную душу на землю, пришлось упереться в сиденье ногой. В этом был мой просчет. В тот же миг сестра дергает ручку, я теряю опору, а мотик понимает, что больше его никто не держит, и срывается, унося нас обеих под радостный вопль Веры.
Утром я проснулась от сквозняка. Он мерзенькими ручонками забрался в большую щель под одеялом и щекотал меня по голому животу. В чем бы я ни спала – это вечно перекручивается, и к утру укрывает только мои подмышки. Обычно от таких проделок меня спасал маленький комочек Вериного тельца. В сумерках, ближе к утру, она прокрадывалась по остывшей комнате, забиралась ко мне, и, как точная ответная деталь, прилипала спиной к моему телу. Так мы спали ещё пару часов, прежде чем звенящее механическое чудовище окончательно разрушало наш тёплый союз.
Но сегодня я успела покрыться мурашками. Веры под боком не было.
Натянув пижаму (или то, что я так называла), чтобы она все же скрыла мою кожу от стылых щупалец воздуха, я поднялась в постели. Кинула взгляд на соседнюю кровать – Вера сегодня слишком крепко спит? Но в куче одеял я так и не смогла понять, есть среди них ребёнок, или нет. Мои тапочки, конечно, улетели куда-то к задней стенке, под кровать. Босиком, ставя ногу на ребро, и стараясь как можно меньше соприкасаться с полом, я сделала три больших шага и запрыгнула на Верину постель. То, что её там нет, стало очевидно ещё при приближении, но стоять на холодном полу желания не было никакого. Я повертела головой – дверь была закрыта. Вера никогда не закрывает за собой дверь. Какой-то тонкий внутренний расчёт её сил – и между косяком и полотном двери всегда остаются ровно два сантиметра пространства. Я с сомнением заглянула под кровать. Ещё один старый тапочек, пыль, игрушка, пыль.
— Вера, где ты? — прошептала я. Как же сегодня холодно! Без Веры, одеяла и тапочек я успела окончательно замерзнуть. Ночью, наверное, снова выпал снег.
Снег я любила. Белый, как Ничто. Зыбкость и основательность в одном. Хрупкое соцветье снежинок, исчезающие в облаке одного дыхания и вечная мерзлота. (С ноября – и по апрель! И кто бы поспорил, что целых полгода, да ещё и в твои двенадцать – это не вечность?!) Мне нравилось кутаться в пару свитеров (второй – папин, совсем старый, еще с его юности), прятать руки в мои мохнатые варежки, а ноги – в снег. Потому что, когда бредешь по сугробам, ты все равно рано или поздно обуваешься в снег. А потом мама сушит дома ботинки и тихо ворчит себе под нос. А я любуюсь на талые лужицы исчезнувшего снега на полу под ними.
Явно играя в "лаву", добираюсь до окна. Холодные доски не имеют ничего общего с чистотой снега. Шторы несильно колышутся. Вот откуда приползло это зимнедышащее чудище, разбудившее меня! А само окно - открыто.
Совсем чуть-чуть. Сантиметра на два.
Рывком распахнула створки, вывалилась наполовину наружу. Вера в одной пижаме сидела на самом краю карниза и раскачивалась вперед-назад.
— Двадцать ше-есть, — услышала я тихий голосок, нараспев произносящий цифры, — двадцать се-емь...
На каждый счёт Вера наклонялась вперёд, рискуя свалиться, но тут же, как кукла-неваляшка, возвращалась в исходную точку.
— Вера! — негромко позвала я. — И тут же пожалела. А если она испугается и упадет?
«А если проснется и испугается мама?» — вторым голосом в моей голове затараторила Мысль. Если испугается мама – страшно будет всем вокруг. Но Вера подняла голову.
— Доброе утро, Солнечка! – проговорила она своим тонким голоском. — Я не хотела тебя будить.
— Вера, а что ты делаешь? — ногами я уже перелезла через подоконник, и опустила их в кучку налетевшего таки снега. Кожу тут же обожгло, но лишь на чуть. Потом снег растаял, исчез.
— Лиза вчера сказала, что тут нельзя удержаться. Что все равно свалишься, не дойдя до двадцати. Она та-ак грохнулась! Три вывиха было! А я сбиваюсь... Но я уже несколько раз до десяти досчитала, но все еще тут сижу!., — Вера как-то разочарованно пожала плечиками, а мне показалось, что вот сейчас-то она и достигнет цели своей игры.
— Лиза тебе наврала, — как можно безразличнее сказала я. Ну, подумаешь, мы сидим на краю (я – подоконника, Вера – карниза), а не на диване.
— Как это?
Ложь Вере была еще не знакома.
— Это когда говоришь то, чего на самом деле не было, — сестренка вытаращила глаза. Эх, мне бы в ее пять лет, и верить всему, что тебе скажут!
— Наврала? — возмущенно протянула она.
— Ага. Ты сама-то когда-нибудь слышала, чтобы Лиза считала, да еще и до двадцати?
Вера помотала головой. Уж лучше бы она говорила и не двигалась! Заноза мелкая!
— Потому что она и не умеет! — подвела свою мысль я. Вера насупилась.
— Я тут что, просто так на холоде сижу?!
— Так а что сидишь то? Заходи! — я только надеялась, что не слишком рьяно агитирую сестренку.
— Ладно, — немного подумав, все же сказала она. — Ты подашь мне руку? Я не дотянусь.
Холодные пятки Веры упирались мне в бедра. Чтобы согреться, мы набросили сверху оба наших одеяла. Окно я крепко закрыла.
— Я никогда не вру! — тут Вера была задета за живое. — Никогда!
— А вот и неправда, — теперь уже со смехом возразила я. — Вчера ты сказала, что не хочешь есть, хотя тебе просто не нравится этот суп.
— Но ведь мама бы обиделась?
— Угу. И в таких случаях ложь называют вежливостью, — Вера надулась, как пузырь, желая что-то возразить, но, не совладав со своими эмоциями и роем противоречивых мыслей, лишь громко засопела.
— Чушь какая-то, — лишь через некоторое время сказала она.
От напряжения мышцы свело. Пальцы ослабли и грозили вот-вот отпустить свою и так ненадежную опору, а скорость и не думала уменьшаться. От страха я забывала, как дышать.
— Вераа-а! Прекрати! Я же сейчас слечу! — едва ли не орала я.
— И что?
Такой простой ответ. За которым скрывалась беда всего нашего поколения. Вера повернулась ко мне. В ее глазах бурлил адреналин. О, нет!
— И что же случится? А?
Рискуя свалиться, я разорвала сцепление своих рук и со всей силы двинула ей по щеке. От падения на асфальт меня спасла только случайность.
— Смотри на дорогу, дура!
Вера будто и не почувствовала пощечины. Она летела, и скорость только увеличивалась. Адреналин выкручен на максимум. С возрастом контролировать ее становилось все труднее.
— Вера! - зову я ее, задрав голову вверх. — Ну иди же сюда!
Дерево было высоким. Было. С сильным статным стволом, раскидистыми ветками и шелестящей кроной. Я и сама любила забираться на него, но все же не так высоко. Да и смотрели родителя на меня не как на сестру, без такой смеси надежды и страха. Я знала, к чему это приведет, узнай мама, что младшая дочь мнит себя белочкой и карабкается до самой верхотуры. Так в итоге и вышло, и папа дерево спилил. То, что было между двумя этими событиями, вспоминать вовсе не хочется!
— Давай спускайся! Запеканки только один кусок остался, и он слишком аппетитный, чтобы тебя долго ждать!
Даже не знаю, что бы я делала, не будь Вера такой сладкоежкой!
— У нас есть запеканка? — с придыханием спрашивает сестренка. — Моя любимая? — Вера высовывается из ветвей, цепляясь за ветку одним только энтузиазмом. Такие огромные на ее мелкой лисьей мордочке глаза оживились. Мне показалось, что в каждом, как в мультике, отразилось по огромному, политому сладким соусом, куску. Это было заметно даже с той высоты, на которую она забралась. Я знаю, на что давить.
Ну да я на что угодно пойду, лишь бы не доводить до большого скандала.
— А разве сегодня воскресенье?
Иногда мне нравится думать, что так я учу ее размышлять.
— Мама решила, что сегодня как раз оно!
Вера смеется. Пока она маленькая, ее так легко обмануть! Замелькали цепкие ручки-ножки, зверек с завидной скоростью скатился едва ли не с самой макушки дерева (Уф!!), и вот уже только пятки мелькнули в проеме двери. За запеканку придется выдать что-то другое. И почему присматривать за сестрой должна именно я? Ах, да…
…Проверь себя на прочность! Расширь границы, которые установил страх! Открой новые возможности! Не думай о последствиях! В зависимости от адреналиновой наркомании была бoльшая часть населения. Но особенно сильно это проявлялось у подростков. Адреналин плюс гормоны – не самое стабильное сочетание. Всплески не контролируемы. Силу скачков предсказать невозможно. Проявлялось, опять же, по-разному. Мой сосед совершал кражи. Я – поцеловала учителя. Вера – пыталась себя убить.
— Да стой ты!!!
За обочиной прекратили мелькать постройки, и осталась только размазанная по скорости зелень. Вера вошла в раж, и, казалось, перестала меня слышать. Руки, бедра, голени горели от постоянного напряжения. Я уже проклинала тот день, когда купила этого ревущего у меня между ног монстра.
А еще больше – тот, когда Вера про него узнала.
Примерившись к расстоянию до ручек, я поняла, что не дотянусь, но не попытаться я уже не могла.
Справа показалось ответвление, небольшая тропинка. Пустая, узкая, не асфальтированная. Ее пересекали рытвины и корни деревьев, недоумевавших, что делает, зачем вторглась тропка, сюда, в их уютное густое царство. Это был стихийно образованный самоход, а не дорога. Когда я тянулась к ручке тормоза, Вера свернула туда.
— Вера, Вера! Что ты делаешь?! Остановись уже! — мотик вильнул, и я изо всех сил сжала ее торс. То, что я не услышала треска ее крошащихся ребер, мне показалось чистой случайностью, следствием того, что мотик заглушал все окружающие звуки.
Ответом было звонкое "Хо-хо!" — после того, как мы неплохо так подскочили на первой же кочке. У меня на глазах начали выступать слезы.
Каков наш шанс разбиться насмерть, совсем?
Мысли о смерти не отпускали даже сейчас. Даже спустя столько лет. Ни меня – ни Веру.
Все эти годы сестра так упорно к ней стремилась, что вовлекла в свой поход и меня. Проба? Испытание? Адреналин? Она не успокоится, пока не узнает все сама, на своей шкуре. И на моей. Фома неверующий!
— Как… же… здорово! Неужели!.. Ты!.. Не чувствуешь!.. Способность!.. Летать!? — это была первая осмысленная фраза, которую выдала Вера с тех пор, как крутанула ручку старта. Она прерывалась каждый раз, когда мы подпрыгивали на очередной неровности. Хороший признак. Адреналин начинает спадать. Первым делом продам этот чертов мотик!
Если честно, я бы с большим удовольствием и эффективностью продала свою сестру, но, к сожалению, торговля людьми у нас все еще запрещена.
Я снова попыталась дотянуться до тормоза, и за этими мыслями не заметила, как закончился лесок. И тропинка.
Должно быть, она вела вдоль берега реки, но сейчас берег обвалился. Даже со спины я увидела, как округлились у Веры глаза.
Ладони сцепились намертво вокруг рукояток. Сама Вера, казалось, застыла. Она уже не то что не издавала восторженных звуков, но даже прекратила дышать. Весом тела я еще попыталась заложить поворот, но руль был слишком далеко. Мы полетели вниз.
Вниз по кроличьей норе…
Воспоминание было очень смутным. Прошло столько лет, что я даже не уверена, что все это правда, и не приснилось мне той беспокойной ночью.
Я помню тихий обычный вечер, нас трое, и эта тишина внезапно разрушается сиренами и топотом ног. Мама, ставшая за последние месяцы такой неповоротливой и большой, кричала и плакала, и тогда и пришли все эти люди.
И стало тихо. Страшно тихо. Я забилась в угол в своей детской кроватке. Меня давно уже уложили спать, но я так и не уснула. Недавно в комнате появилась еще одна кровать, совсем крошечная, и я укладывала туда спать своих кукол. Отец нервно мерил шагами комнату за дверью.
— Веера-а! — я изо всех сил сжимала ногами мотик, руками – сестру, пытаясь распластаться по ним обоим в надежде не упасть. Нужно найти как можно больше точек соприкосновения! Срочно! Сейчас! Стоит потерять хотя бы одну… При любом движении казалось, что я вот-вот слечу. От истины это было совсем не далеко!
Мы мчались по заброшенной дороге, игнорируя ямы, выбоины, взлетая на невесть откуда взявшихся крышках канализационных люков, накреняясь для поворотов под диким углом. Под колесами ручейками и реками мелькали трещины в асфальте, а краем глаза я еле успевала замечать проносящиеся мимо заборы и заросли деревьев и кустов.
— Вера-а-а! Тормози-и! Сбавь скорооость!
Мои слова – словно ветер в ушах. Вера смеялась в ответ. Противная девчонка!
Меньше часа назад я поймала ее у своего дома, откуда она пыталась угнать мотик. Она уже перекинула ногу через сиденье с той самой улыбкой на губах, которая заставила бы каждого, кто с ней знаком, хотя бы немного насторожиться, но тут что-то заставило ее повернуть голову. Мои шаги.
Она не испугалась, не смутилась, на лице явно читалось успокоено-разочарованное "А, это всего лишь ты!". Как плевок в душу. Холодненький такой, остывший.
— А, привет! — сказала она, как будто ничего необычного и не происходило. — Будешь со мной кататься?
И плюхнулась на сиденье.
Как будто это ее мотик.
— Давай не сегодня? — но мой отказ лишь усилил блеск в ее глазах. Не к добру!
— Ой, ну ты вот будто старуха уже! Честное слово! Съехала от нас, и что – всё? Даже в пятницу расслабиться не можешь?! — я проигнорировала ее выпад.
— Тебе еще рано об этом знать. Давай, слезай с мотика, и.., — я все меньше узнавала родную сестру. — Может, я тебя какао угощу?
— Какао?! Сестрища, сколько, по-твоему, мне лет? — скривилась она.
— Ну, как считать до тринадцати, я еще на забыла! И знаю, что какао ты любишь до сих пор, как бы тут сейчас не выделывалась!
Я держалась за ручку мотика.
— Кофе, — чуть подумав, отчеканила Вера. — И все же – потом! Сначала мы с тобой покатаемся!
Я должна была знать, что она это не забудет то случайно брошенное обещание...
— Сонь, ну ты же не хочешь, чтобы я ездила одна? — вкрадчиво сказала она. — Без прав?
— А ты и не будешь!
Мне все это уже надоело.
Но она крутанула ручки и мотик рыкнул, нешуточно намекая на скорый старт. Я вцепилась Вере в запястье. Она упрямо сверлила меня взглядом.
Вдруг, в какой-то миг, она расслабилась и подняла руки. Как будто пластинку сменили.
— Ну ладно, ладно, не вышло!.. Вот он, твой, целый, на месте стоит, не трогаю! ...Может, в другой раз повезет, - не упустила случая добавить она.
Но мотик опустился на подножку.
— Так что, зайдешь? ...Кофе? — все еще не веря, спросила я. Внезапная перемена удивляла. Как быстро все начинает меняться, проходить мимо тебя, когда уезжаешь из родительского дома! Раз, и твоя маленькая сестренка – опытная манипуляторша!
— Можно и какао, — хитро улыбалась Вера, будто раунд остался за ней. Я выдохнула. Пусть лучше так, чем... Мы пошли к дому.
Так, ключи в кармане, карман в рюкзаке, рюкзак… Ну да, ключи еще и зацепились за что-то скрученное! Уже у самых дверей я занималась их вызволением, когда за моей спиной раздался быстрый топот ног.
Вера летела к мотику.
В долю секунды она вцепилась в руль, убрала подножку, и уже была готова сорваться с места, но я все же успела ее нагнать. Даже не надеясь ослабить ее хватку, сомкнула руки вокруг талии, потянула, но куда там?! Тщедушная, будто не кормят, и где столько упорства помещается в ней? Чтобы стащить эту беспокойную душу на землю, пришлось упереться в сиденье ногой. В этом был мой просчет. В тот же миг сестра дергает ручку, я теряю опору, а мотик понимает, что больше его никто не держит, и срывается, унося нас обеих под радостный вопль Веры.
***
Утром я проснулась от сквозняка. Он мерзенькими ручонками забрался в большую щель под одеялом и щекотал меня по голому животу. В чем бы я ни спала – это вечно перекручивается, и к утру укрывает только мои подмышки. Обычно от таких проделок меня спасал маленький комочек Вериного тельца. В сумерках, ближе к утру, она прокрадывалась по остывшей комнате, забиралась ко мне, и, как точная ответная деталь, прилипала спиной к моему телу. Так мы спали ещё пару часов, прежде чем звенящее механическое чудовище окончательно разрушало наш тёплый союз.
Но сегодня я успела покрыться мурашками. Веры под боком не было.
Натянув пижаму (или то, что я так называла), чтобы она все же скрыла мою кожу от стылых щупалец воздуха, я поднялась в постели. Кинула взгляд на соседнюю кровать – Вера сегодня слишком крепко спит? Но в куче одеял я так и не смогла понять, есть среди них ребёнок, или нет. Мои тапочки, конечно, улетели куда-то к задней стенке, под кровать. Босиком, ставя ногу на ребро, и стараясь как можно меньше соприкасаться с полом, я сделала три больших шага и запрыгнула на Верину постель. То, что её там нет, стало очевидно ещё при приближении, но стоять на холодном полу желания не было никакого. Я повертела головой – дверь была закрыта. Вера никогда не закрывает за собой дверь. Какой-то тонкий внутренний расчёт её сил – и между косяком и полотном двери всегда остаются ровно два сантиметра пространства. Я с сомнением заглянула под кровать. Ещё один старый тапочек, пыль, игрушка, пыль.
— Вера, где ты? — прошептала я. Как же сегодня холодно! Без Веры, одеяла и тапочек я успела окончательно замерзнуть. Ночью, наверное, снова выпал снег.
Снег я любила. Белый, как Ничто. Зыбкость и основательность в одном. Хрупкое соцветье снежинок, исчезающие в облаке одного дыхания и вечная мерзлота. (С ноября – и по апрель! И кто бы поспорил, что целых полгода, да ещё и в твои двенадцать – это не вечность?!) Мне нравилось кутаться в пару свитеров (второй – папин, совсем старый, еще с его юности), прятать руки в мои мохнатые варежки, а ноги – в снег. Потому что, когда бредешь по сугробам, ты все равно рано или поздно обуваешься в снег. А потом мама сушит дома ботинки и тихо ворчит себе под нос. А я любуюсь на талые лужицы исчезнувшего снега на полу под ними.
Явно играя в "лаву", добираюсь до окна. Холодные доски не имеют ничего общего с чистотой снега. Шторы несильно колышутся. Вот откуда приползло это зимнедышащее чудище, разбудившее меня! А само окно - открыто.
Совсем чуть-чуть. Сантиметра на два.
Рывком распахнула створки, вывалилась наполовину наружу. Вера в одной пижаме сидела на самом краю карниза и раскачивалась вперед-назад.
— Двадцать ше-есть, — услышала я тихий голосок, нараспев произносящий цифры, — двадцать се-емь...
На каждый счёт Вера наклонялась вперёд, рискуя свалиться, но тут же, как кукла-неваляшка, возвращалась в исходную точку.
— Вера! — негромко позвала я. — И тут же пожалела. А если она испугается и упадет?
«А если проснется и испугается мама?» — вторым голосом в моей голове затараторила Мысль. Если испугается мама – страшно будет всем вокруг. Но Вера подняла голову.
— Доброе утро, Солнечка! – проговорила она своим тонким голоском. — Я не хотела тебя будить.
— Вера, а что ты делаешь? — ногами я уже перелезла через подоконник, и опустила их в кучку налетевшего таки снега. Кожу тут же обожгло, но лишь на чуть. Потом снег растаял, исчез.
— Лиза вчера сказала, что тут нельзя удержаться. Что все равно свалишься, не дойдя до двадцати. Она та-ак грохнулась! Три вывиха было! А я сбиваюсь... Но я уже несколько раз до десяти досчитала, но все еще тут сижу!., — Вера как-то разочарованно пожала плечиками, а мне показалось, что вот сейчас-то она и достигнет цели своей игры.
— Лиза тебе наврала, — как можно безразличнее сказала я. Ну, подумаешь, мы сидим на краю (я – подоконника, Вера – карниза), а не на диване.
— Как это?
Ложь Вере была еще не знакома.
— Это когда говоришь то, чего на самом деле не было, — сестренка вытаращила глаза. Эх, мне бы в ее пять лет, и верить всему, что тебе скажут!
— Наврала? — возмущенно протянула она.
— Ага. Ты сама-то когда-нибудь слышала, чтобы Лиза считала, да еще и до двадцати?
Вера помотала головой. Уж лучше бы она говорила и не двигалась! Заноза мелкая!
— Потому что она и не умеет! — подвела свою мысль я. Вера насупилась.
— Я тут что, просто так на холоде сижу?!
— Так а что сидишь то? Заходи! — я только надеялась, что не слишком рьяно агитирую сестренку.
— Ладно, — немного подумав, все же сказала она. — Ты подашь мне руку? Я не дотянусь.
Холодные пятки Веры упирались мне в бедра. Чтобы согреться, мы набросили сверху оба наших одеяла. Окно я крепко закрыла.
— Я никогда не вру! — тут Вера была задета за живое. — Никогда!
— А вот и неправда, — теперь уже со смехом возразила я. — Вчера ты сказала, что не хочешь есть, хотя тебе просто не нравится этот суп.
— Но ведь мама бы обиделась?
— Угу. И в таких случаях ложь называют вежливостью, — Вера надулась, как пузырь, желая что-то возразить, но, не совладав со своими эмоциями и роем противоречивых мыслей, лишь громко засопела.
— Чушь какая-то, — лишь через некоторое время сказала она.
***
От напряжения мышцы свело. Пальцы ослабли и грозили вот-вот отпустить свою и так ненадежную опору, а скорость и не думала уменьшаться. От страха я забывала, как дышать.
— Вераа-а! Прекрати! Я же сейчас слечу! — едва ли не орала я.
— И что?
Такой простой ответ. За которым скрывалась беда всего нашего поколения. Вера повернулась ко мне. В ее глазах бурлил адреналин. О, нет!
— И что же случится? А?
Рискуя свалиться, я разорвала сцепление своих рук и со всей силы двинула ей по щеке. От падения на асфальт меня спасла только случайность.
— Смотри на дорогу, дура!
Вера будто и не почувствовала пощечины. Она летела, и скорость только увеличивалась. Адреналин выкручен на максимум. С возрастом контролировать ее становилось все труднее.
— Вера! - зову я ее, задрав голову вверх. — Ну иди же сюда!
Дерево было высоким. Было. С сильным статным стволом, раскидистыми ветками и шелестящей кроной. Я и сама любила забираться на него, но все же не так высоко. Да и смотрели родителя на меня не как на сестру, без такой смеси надежды и страха. Я знала, к чему это приведет, узнай мама, что младшая дочь мнит себя белочкой и карабкается до самой верхотуры. Так в итоге и вышло, и папа дерево спилил. То, что было между двумя этими событиями, вспоминать вовсе не хочется!
— Давай спускайся! Запеканки только один кусок остался, и он слишком аппетитный, чтобы тебя долго ждать!
Даже не знаю, что бы я делала, не будь Вера такой сладкоежкой!
— У нас есть запеканка? — с придыханием спрашивает сестренка. — Моя любимая? — Вера высовывается из ветвей, цепляясь за ветку одним только энтузиазмом. Такие огромные на ее мелкой лисьей мордочке глаза оживились. Мне показалось, что в каждом, как в мультике, отразилось по огромному, политому сладким соусом, куску. Это было заметно даже с той высоты, на которую она забралась. Я знаю, на что давить.
Ну да я на что угодно пойду, лишь бы не доводить до большого скандала.
— А разве сегодня воскресенье?
Иногда мне нравится думать, что так я учу ее размышлять.
— Мама решила, что сегодня как раз оно!
Вера смеется. Пока она маленькая, ее так легко обмануть! Замелькали цепкие ручки-ножки, зверек с завидной скоростью скатился едва ли не с самой макушки дерева (Уф!!), и вот уже только пятки мелькнули в проеме двери. За запеканку придется выдать что-то другое. И почему присматривать за сестрой должна именно я? Ах, да…
…Проверь себя на прочность! Расширь границы, которые установил страх! Открой новые возможности! Не думай о последствиях! В зависимости от адреналиновой наркомании была бoльшая часть населения. Но особенно сильно это проявлялось у подростков. Адреналин плюс гормоны – не самое стабильное сочетание. Всплески не контролируемы. Силу скачков предсказать невозможно. Проявлялось, опять же, по-разному. Мой сосед совершал кражи. Я – поцеловала учителя. Вера – пыталась себя убить.
— Да стой ты!!!
За обочиной прекратили мелькать постройки, и осталась только размазанная по скорости зелень. Вера вошла в раж, и, казалось, перестала меня слышать. Руки, бедра, голени горели от постоянного напряжения. Я уже проклинала тот день, когда купила этого ревущего у меня между ног монстра.
А еще больше – тот, когда Вера про него узнала.
Примерившись к расстоянию до ручек, я поняла, что не дотянусь, но не попытаться я уже не могла.
Справа показалось ответвление, небольшая тропинка. Пустая, узкая, не асфальтированная. Ее пересекали рытвины и корни деревьев, недоумевавших, что делает, зачем вторглась тропка, сюда, в их уютное густое царство. Это был стихийно образованный самоход, а не дорога. Когда я тянулась к ручке тормоза, Вера свернула туда.
— Вера, Вера! Что ты делаешь?! Остановись уже! — мотик вильнул, и я изо всех сил сжала ее торс. То, что я не услышала треска ее крошащихся ребер, мне показалось чистой случайностью, следствием того, что мотик заглушал все окружающие звуки.
Ответом было звонкое "Хо-хо!" — после того, как мы неплохо так подскочили на первой же кочке. У меня на глазах начали выступать слезы.
Каков наш шанс разбиться насмерть, совсем?
Мысли о смерти не отпускали даже сейчас. Даже спустя столько лет. Ни меня – ни Веру.
Все эти годы сестра так упорно к ней стремилась, что вовлекла в свой поход и меня. Проба? Испытание? Адреналин? Она не успокоится, пока не узнает все сама, на своей шкуре. И на моей. Фома неверующий!
— Как… же… здорово! Неужели!.. Ты!.. Не чувствуешь!.. Способность!.. Летать!? — это была первая осмысленная фраза, которую выдала Вера с тех пор, как крутанула ручку старта. Она прерывалась каждый раз, когда мы подпрыгивали на очередной неровности. Хороший признак. Адреналин начинает спадать. Первым делом продам этот чертов мотик!
Если честно, я бы с большим удовольствием и эффективностью продала свою сестру, но, к сожалению, торговля людьми у нас все еще запрещена.
Я снова попыталась дотянуться до тормоза, и за этими мыслями не заметила, как закончился лесок. И тропинка.
Должно быть, она вела вдоль берега реки, но сейчас берег обвалился. Даже со спины я увидела, как округлились у Веры глаза.
Ладони сцепились намертво вокруг рукояток. Сама Вера, казалось, застыла. Она уже не то что не издавала восторженных звуков, но даже прекратила дышать. Весом тела я еще попыталась заложить поворот, но руль был слишком далеко. Мы полетели вниз.
Вниз по кроличьей норе…
***
Воспоминание было очень смутным. Прошло столько лет, что я даже не уверена, что все это правда, и не приснилось мне той беспокойной ночью.
Я помню тихий обычный вечер, нас трое, и эта тишина внезапно разрушается сиренами и топотом ног. Мама, ставшая за последние месяцы такой неповоротливой и большой, кричала и плакала, и тогда и пришли все эти люди.
И стало тихо. Страшно тихо. Я забилась в угол в своей детской кроватке. Меня давно уже уложили спать, но я так и не уснула. Недавно в комнате появилась еще одна кровать, совсем крошечная, и я укладывала туда спать своих кукол. Отец нервно мерил шагами комнату за дверью.
