Вокруг все такое яркое, будто кто-то отредактировал картинку, увеличил насыщенность, и цвет почти режет глаза. Все блестит. Блестит песок. Блестят лужицы грязи. Блестят островки немощной травы между ними и кусты надо мной. Все в искрах, лучащихся преломленных искрах света. Как будто... Я оторвала голову, встала на четвереньки, а затем быстро-быстро подползла к кустам, закинула в них руку. У меня в ладони был флакон из-под духов. Очень-очень старый флакон. С резиновой помпой.
Река ушла давно. Резина на воздухе успела начать трескаться. При пробном сжатии груша пошла мелкой сеточкой, но выдержала. Длины одной трубки все равно было мало, но в паре с корпусом ручки устройство должно было сработать! Не давая себе времени на сомнения, я скинула рубашку, наспех соединила две части конструкции, на ощупь нашла место пробоя и, надавив, вставила ручку внутрь. Боль заставила меня вскрикнуть, но крик вызвал лишь кашель. Я осторожно нажала на помпу. На другом конце трубки показалась пенящаяся розовая жидкость. Работало.
***
Обычным этот ужин назвать было нельзя хотя бы потому, что курица была просто огромной. Размером, как мне показалось, с индюшку, не меньше!
— Мама ее в духовку еле запихнула! — похихикивая, поведала мне Вера, едва я зашла в кухню. Весь процесс переговоров мамы с духовкой и курицей, закончившийся прямым насилием над обеими, она наблюдала едва ли не с азартом.
— Ну как такую разрежешь? Жалко же! Ты только посмотри на нее! — мама была уставшая, но довольная. Курица уже начинала покрываться золотистой корочкой, источая аромат, на который я и пришла.
— Выглядит, как наше меню на ближайшую неделю.
— А кто-то может пожаловаться на такой произвол?
Мы с сестрой обе помотали головой.
Оценив на глаз готовность курицы и свое нетерпение, я начала накрывать на стол. Тыкнула локтем Веру, всучив той пучок столовых приборов. Не все же ей роль безучастного наблюдателя? Вздохнув, та слезла с табуретки, и, подпевая радио, стала их раскладывать. Каждый прибор подолгу крутился у нее в руках, перекладывался с места на место, прежде чем Вера наконец решала заняться следующим.
— Ты что, в куклы играешь? — шикнула я на нее. Вера в такт песни дирижировала столовым ножом. На меня сестра только оскалилась. Но голову подняла мама.
— Дочка, не играй с ножом!
Все было тихо. Вера положила нож на стол, и быстро расправилась с оставшимися приборами. Но я уже научилась различать этот повисший в воздухе тонкий звон и промелькнувшую, и тут же вроде бы скрывшуюся, бледность мамы.
— А что это меня никто не зовет? — папа появился в дверях.
— А был шанс, что ты пропустишь ужин?
Мама уже снова улыбалась, как ни в чем не бывало. Папа уселся за стол, но тут же встал, чтобы помочь маме с этим мамонтом. При открытии дверки духовки, запах свежей горячей еды заполонил не только кухню, но и весь дом.
— О, а меня одноклассники зовут! — будто невзначай вспоминает Вера.
— Куда? — мама слушает ее вполуха. Сестра поэтому именно сейчас сказала? — Гулять?
— Кататься. Это только на один день, на каникулах, — Вера снова плюхается на табурет. — На сноуборде.
Курица уже в руках у папы. Внимание мамы ничем не отвлечено. И она пристально смотрит на Веру.
— Ты никуда не пойдешь! — скороговоркой выпалила она. Снова на лице мелькнула эта бледность.
— Почему? Соня вот везде ходит!
Не то что бы я не знала ответ, но в этот раз и я с интересом уставилась на маму.
— Соня... Соня уже большая! В этом году школу заканчивает!
Хмыкнув, отворачиваюсь.
— Ну что со мной может случиться?!
— Ничего! Ни я, ни папа не допустим, что бы с тобой что-нибудь случилось! Всю зиму оттепели, какие сноуборды?
— Вот может быть летом.., — брякнул, не вслушивающийся в разговор, папа. Поймав возмущенный мамин взгляд, и недоуменный – Верин, добавил, — через несколько лет...
— У нас полкласса едет! Почему я опять в стороне?!
— Прямо-таки полкласса?
— Ну, семеро точно.., — Вера надулась еще больше.
— Может, у них больше опыта?
— Ма-ма! Ну откуда может взяться опыт, если делать ничего? — Вера почти стонала.
— А что, кто-то из твоих одноклассников уже катался? — поинтересовался папа.
— Нет. Ну, может, один или два...
— Человека или раза?
Разговор ни к чему не шел. Вера схватила что-то со стола и начала вертеть это в руках. Большой разделочный нож. Вера приставила его кончик к подушечке указательного пальца, начала тихонько поворачивать. Папа как раз водрузил великанскую курицу на стол.
— Это прямо как приговор звучит! — бурчит под нос мелкая. — Вера приговаривается к двадцати годам без катания на сноуборде!
— Вера! — на резкий окрик мамы я даже обернулась.
— А? — сестренка мысленно ушла в себя, и где-то внутри светловолосой головки наверняка выигрывала спор.
— Вера, положи нож! — голос мамы пах истерикой. Бледность снова просочилась и все больше растекалась по лицу.
— А можно я курицу разрежу? — думаю, это был вызов. Вера тоже давно научилась понимать все признаки приближающегося скандала, только, в отличии от меня, тушить пламя и не собиралась.
— Вера, отдай нож!!!
— А, да я уж сам, дочка, — папа протянул руку.
— Это мне - тоже нельзя? Даже не сноуборд - а просто разрезать курицу?? Ты всерьез считаешь, что я могу стать пятой?! В школе говорят, что ты ненормальная! Ты ведь даже в больнице месяц лежала - ведь правда было так? После этого ты стала такой? И почему - только я? Чем я от Сони отличаюсь??
— Благоразумностью, — болезненно тихо ответила мама. Родители никогда не рассказывали нам о том случае, считая, что я была слишком маленькой, чтобы что-то помнить. Помнить о том, что у меня должна была быть еще одна сестра. И теперь мы все, даже Вера, которая и появилась-то много позже, должны были за тот случай расплачиваться.
Ужин прошел в полном безмолвии, и закончился очень быстро. Радио тоже умолкло, и никто даже не подумал прибавить звук. Курицу резал папа.
А ночью я отняла у Веры тот самый нож. Она стащила его тишком, и уже волокла в ванную. Могла ли она таким образом расставить все по местам? Дать и себе, и маме все ответы?
Но никто из нас проверять этого не хотел.
Родителям я ничего не рассказала. В который раз. Да, я тоже должна была расплатиться за тот случай.
***
В школе я была влюблена в Алмаза. Имя перекатывалось у меня на языке, начиная с мягкого, зефирно-тягучего "Алма" (душа), и уходя в соцветие звенящего летним жужжанием пчел "з". Ззззз. Алма-ззз. Душа лета. В мыслях я так его и называла, представляя нас где-то среди индейских племён. Душа Лета и Восход Солнца. На полях тетрадей я мечтательно чертила круги с исходящими от них лучами – пока он вел урок. Казалось бы, я должна была ловить каждое его слово и не спускать с него глаз, но мир фантазий порой куда лучше реальности. Правда-правда!
— Соня! — он произносит мое имя как "Сон Я". В свете моей прерванной медитации это особенно бросилось в глаза. Класс захихикал. Ну, что ж, один-один. — Хотел убедиться, что ты точно проснулась, — я заозиралась по сторонам. — Жду краткий пересказ твоих снов в конце урока. Если добавишь что-то по теме, я буду весьма приятно удивлен.
Влюблена в него я была не одна. Девчонки, кто-то с досадой, кто-то даже со злостью, зыркнули на меня, особенно накрашенными по случаю урока у Алмаза, глазами.
Как он ни пытался бороться с этим, называть молодого учителя так, как положено, никто не стал. А, не будь многочисленных поправок с его стороны, девчонки непременно вконец скатились бы до фамильярностей вроде "Алик", "зайчик"... Ну или Душа Лета. Негласно обе стороны в итоге сошлись на Алмазе.
После звонка девочки собирались нарочито медленно, и так же степенно покидали класс, пытаясь словить взгляд Алмаза в их сторону.
— Опять бессонная ночь? — спросил Алмаз. От него пахло свежестью и мёдом. Ззз. Не зная зачем, я кивнула. На самом деле я прекрасно выспалась, и была бодрой и полной сил. ...Которые сейчас меня, однако, оставили один-на-один с темноволосой мечтой, и я могла только пялиться на него, моргая так редко, как только было возможно, страшась упустить хоть мгновение нашей беседы. Моя успеваемость скатилась бы на ноль, не будь письменных работ. Домашних. Тут уж я брала реванш позору, что меня непременно ждал у доски.
Алмаз вздохнул. И, если я просто уставилась на него, пытаясь затащить в мозг весь его образ в этот день: позу, свет, тембр, запах (примерно, как королевское ложе в дверь кладовки), то он плавно меня изучал. Водил взглядом по лицу, телу, ногам. Как выглядывают в окно, чтобы узнать, какая сегодня погода. Даже если бы я сейчас стояла перед ним голой, выражение его глаз нисколько бы не изменилось. Это был взгляд художника, собирающий факты и чуждый пустого морализаторства. Но, тем не менее, я была готова и сбежать, и расплавиться одновременно. Или расплавиться – и тем самым сбежать.
— Иди, — наконец сказал он. Мне показалось, за моей спиной Алмаз тихо рассмеялся.
Несколько легких тел отпрянуло от двери, когда я ее распахнула. Девчонки! В своем обожании и ревности мы были как единый организм.
— А что как быстро?
— Ты что-то бледная!
— Как там Алмаз??
Оказывается, меня ждал весь класс. А, ну да, большая перемена!
— За последние пять минут никак не изменился, — ответила я на последний вопрос. Но голос все же предательски дрогнул.
— У нее пульс хоть есть? Пощупайте! Кто там ближе?
— Я ж пульсом не ограничусь! — пошло гоготнул кто-то из мальчишек.
Почему на перемене эти люди мне напоминают стаю орангутанов? Как подтверждение, раздался всеобщий вой. Вот же потерянное звено! Зачем же ты нашлось?
— Да а что?? Я ж беспокоюсь, как бы откат не начался!
Повисла тишина.
Это должно было быть шуткой. Вот только вышла она совсем неудачной. На Вальку с укоризной уставились двадцать пар глаз. Неужели не знает, с кем учится, чтобы так шутить?! Стихли все, лишь кто-то, с украдкой, бросал то ли сочувствующий, то ли извиняющийся взгляд в сторону Влада, и вот так, в безмолвии, мы дошли до столовой.
Позже Валька подсел за наш стол, даже попросил кого-то продвинуться, чтобы оказаться к Владу поближе.
— Извини, — Валька попытался посмотреть ему в глаза, но взгляд тут же опустили оба. — Я не очень хорошо помню твоего брата, мы переехали совсем незадолго до того, как…
Валька запнулся.
— Как – что? — Влад вдруг с напором и дерзостью взглянул в лицо однокласснику. Тот совсем стушевался.
— Я и видел-то его всего лишь раз...
— До того, как – что? — снова повторил Влад. Валька молчал, комкал салфетку. — До того, как у него случился откат? Да? Ты это имеешь в виду??
Влад уже почти кричал. Валька с трудом, нехотя, кивнул.
— Извини, — ещё раз, совсем тихо, сказал он. — Я думал, что понятно, что это шутка. Откатов ведь на таком долгом сроке не бывает, страшилки больше всё, миф... Понятно же.., - еще раз повторил он.
— Миф?? Полгода тоже считали мифом! Пара-тройка дней, дольше не протягивал никто! И что же? Брат случайно царапает себе палец - и его больше нет! А мы - все! - мы будем жить! ...И, — это Влад добавил с нарочной жестокостью, — ты правда думаешь, что откатов больше не будет? Ни у кого??
Непонятно, в какой момент Влад вскочил на ноги. Но теперь он сел. Точнее - рухнул обратно на скамейку. Все молчали. Не хлопали по плечу, не пытались обнять. Но молчали не отстраненно. Тут не было безразличия. Владу сочувствовали все. На его выпад даже учителя и дежурные не обратили должного внимания: хотя случай с его братом и произошёл уже почти шесть лет назад, он поменял многое из того, что мы узнали за такой короткий, после глобальной эпидемии, срок.
Поначалу казалось все просто: ты либо мёртв, либо жив… может быть, даже слишком. Лекарства нет. Финал. Большинство перенесло болезнь с радостным для себя итогом. Но, оказалось, эта радость была преждевременна.
Именно тогда мы узнали об откатах. Организм не справлялся с перестройкой, и малейшая царапина, укус насекомого, бактерия, вирус, сколь угодно малое вмешательство – и человек сгорал за часы. То, что это может настигнуть кого-то и через полгода, стало полнейшим сюрпризом!
И поводом для паники.
Которой поддалась и моя мама, а, вслед за ней, и отец.
Потом нашли ещё три подобных случая. То есть всего четыре отката на все человечество. Четыре – на миллиарды! Эх, им бы в лотерею играть..!
Но Влад себя счастливчиком не считал.
Меня отвлекла Ксю.
— Смотри! — сказала она. — Там Алмаз с какой-то женщиной!
Я (не только я) метнулась к окну. Слово "женщина" милостиво рисовало в голове образ его матери, тётки, или, как вариант, нашей директрисы, снова сменившей причёску. Но – нет. Она была молода, миловидна, и держалась с Алмазом на таком расстоянии, на каком в моем организме неминуемо произошло бы зачатие. Может, все же сестра? Алмаз сгреб её в свои объятья так, что разрушились и эти мои последние бастионы самообмана. Из моей груди (не только моей) вырвался плаксивый разочарованный вздох. Ну что за день? Настроение, навеянное невольно Валькой, только усугубилось. Убейте меня!
Если сможете.
***
Тучка выдала лишь пару капель. Не дождик пролила, а облегчилась. Дышать стало значительно проще. Оба легких работали свободно. Я впервые за все это время огляделась ясным взором. Река не была широкой. Метров тридцать, не больше. Берега отвесные, обвалившиеся, но то тут, то там, можно разглядеть не тропу – так ее подобие. Выбраться можно. Раньше тут был мост. Плотина. Его обломки валялись чуть дальше моего места падения. Петляя между проржавленных консервных банок, скомканного пластика и прочего мусора, годами оседавшем на дне реки, я направилась туда. Жутко, будто первый раз в жизни, хотелось жрать. Организм требовал ресурсы на восстановление.
Белое пятнышко. Накрахмаленная рубашка смотрится так чужеродно в этой грязи! Рядом, по какой-то странной инерции, все еще крутилось колесо мотика. Вера лежала лицом вниз. Волосы разметались, как будто во сне. Так бывало, когда ей снились кошмары. По белой рубашке многоконечной звездой, кровоногим моллюском, расползлось большое пятно. В его центре незыблемо торчал штырь, кусок арматуры моста. Пятно словно хотело взобраться наверх, на макушку, украсить его, будто это не голая арматурина - а новогодняя ёлка, зеленая и пушистая. Да упало к ее ногам. Растеклось. Штырь прошел ровно сквозь сердце.
Я поймала ее у своего дома, откуда она пыталась угнать мой мотик.
— Ладно, только давай сначала зайдем ко мне домой, я брошу сумку, мы попьем какао...
— Ну да, как же! — обрывает меня сестра. Вера, которая не верит. Ну, что родили, на то и полюбуйтесь!
Говорят, что, умирая, человек становится немного легче, чем был до смерти – это его душа покинула тело, а душа вроде как имеет свой вес. В тело Веры, как мне показалось, напротив, набилось разом не менее четырех сотен чьих-то чужих душ. Тяжеленной она была неимоверно! Как будто души почивших родственников колена так до десятого решили загодя залететь, узнать, будет ли в их строю пополнение. Эх, зря вы, зря.
Поднатужившись, я сняла тело сестры с арматуры. Не удержав ее уже на руках, уронила на песок. Тень от остатков плотины упала, прикрыла оголенные задравшейся юбкой бедра, гольфы путались в районе щиколоток. Будто по сценарию, все как нравится великовозрастным любителям нимфеток.
