— Это ж надо так невпихучиться! Вот дурийло! Кретинка неумная! Что болит больше - нахрен зи дойч, билят... мои раны! Твою ж вашумать, как же, сволочь блохастая, больно!..
Вера приподнялась на руках, от натуги они дрожали. Сделав еще одно усилие, она села на землю. Штырь, пронзивший ее ранее, теперь служил Вере опорой, оставляя на руке аппликацию кровавых разводов. При ее первых движениях, из раны, еще только начавшей закрываться, снова полилась кровь. Ярким, рубиновым на солнце, пульсирующим потоком. Как будто сомневаясь, что нужно это делать, Вера зажала ее ладонями. Позже пульсация ушла и остался скромный ручеек. Вера как завороженная смотрела на него, струящийся сквозь пальцы.
Не забывая тихонько материться. Монотонно, под нос, будто молитву читала.
Ее взгляд никак не мог сфокусироваться хоть на чем-то. Она переводила его с одного предмета на другой, с берега - на обломки моста, с мотика - на свои окровавленные руки, но прошло довольное длительное время, прежде чем в ее глазах стала появляться осмысленность.
— Ну что, — спросила я, — понравилось?
Я была очень зла. Впервые за все эти годы я не испугалась за сестру, а разозлилась на нее. Не потому ли, что в первые же я сама была вовлечена в ее игры? Впервые во мне взыграл не страх за близкого человека, а страх за себя саму! Эгоистичное чувство самосохранения! Как бы ни пыталась притупить его эволюция, оно было зашито слишком глубоко, в самую человеческую суть. Какое право имела эта идиотка так щедро распоряжаться моей жизнью?! Ища смерти, навязывать ее мне? Использовать меня как кота, несчастное бесправное животное, которого хозяйка тащит за собой на тот свет, потому что боится ступить за эту грань одна? В желудке дико урчало. Уже у нас обеих. Срочно нужна еда, много еды! Организм требовал ресурсов для восстановления сил. Но я не двигалась с места. Я сверлила взглядом Веру.
Она никак не отреагировала на мои слова. В ее голове мешались возможное и невозможное, сны и реальность, и, пока картинка, слой за слоем, плавно не улеглась перед ее мысленным взором, пока, наконец, не совпали все узоры и линии, пока решение головоломки не предстало перед ней во всем своем устрашающем великолепии, каждый ее вздох был осторожен и недоверчив, дабы не потревожить ни один пласт выстраивающегося заново мироздания.
А затем плечи Веры затряслись. Сначала тихонько, мелкой знобящей дрожью, а потом все сильнее и сильнее, будто в противовес почти угасшему кровавому ручейку. Её руки взлетели и тут же упали на колени, и только теперь до меня донеслись странные всхлипы. Неужели она сожалеет о случившемся? Волосы заслоняли ее лицо, но тут Вера откинула голову, и я с изумлением поняла, что она смеется. Хохочет, морщится от боли, и снова хохочет, ежесекундно меняя на лице маски изумленного счастья и болезненной досады.
— Соня! Сонечка! — выпалила она наконец между приступами. — Мы же бессмертны! Ты понимаешь?! Мы же, мы все, на самом деле, взаправду, бессмертны!
Эх, Вера! Зачем ж тебе имя такое-то, а?
Вера приподнялась на руках, от натуги они дрожали. Сделав еще одно усилие, она села на землю. Штырь, пронзивший ее ранее, теперь служил Вере опорой, оставляя на руке аппликацию кровавых разводов. При ее первых движениях, из раны, еще только начавшей закрываться, снова полилась кровь. Ярким, рубиновым на солнце, пульсирующим потоком. Как будто сомневаясь, что нужно это делать, Вера зажала ее ладонями. Позже пульсация ушла и остался скромный ручеек. Вера как завороженная смотрела на него, струящийся сквозь пальцы.
Не забывая тихонько материться. Монотонно, под нос, будто молитву читала.
Ее взгляд никак не мог сфокусироваться хоть на чем-то. Она переводила его с одного предмета на другой, с берега - на обломки моста, с мотика - на свои окровавленные руки, но прошло довольное длительное время, прежде чем в ее глазах стала появляться осмысленность.
***
— Ну что, — спросила я, — понравилось?
Я была очень зла. Впервые за все эти годы я не испугалась за сестру, а разозлилась на нее. Не потому ли, что в первые же я сама была вовлечена в ее игры? Впервые во мне взыграл не страх за близкого человека, а страх за себя саму! Эгоистичное чувство самосохранения! Как бы ни пыталась притупить его эволюция, оно было зашито слишком глубоко, в самую человеческую суть. Какое право имела эта идиотка так щедро распоряжаться моей жизнью?! Ища смерти, навязывать ее мне? Использовать меня как кота, несчастное бесправное животное, которого хозяйка тащит за собой на тот свет, потому что боится ступить за эту грань одна? В желудке дико урчало. Уже у нас обеих. Срочно нужна еда, много еды! Организм требовал ресурсов для восстановления сил. Но я не двигалась с места. Я сверлила взглядом Веру.
Она никак не отреагировала на мои слова. В ее голове мешались возможное и невозможное, сны и реальность, и, пока картинка, слой за слоем, плавно не улеглась перед ее мысленным взором, пока, наконец, не совпали все узоры и линии, пока решение головоломки не предстало перед ней во всем своем устрашающем великолепии, каждый ее вздох был осторожен и недоверчив, дабы не потревожить ни один пласт выстраивающегося заново мироздания.
А затем плечи Веры затряслись. Сначала тихонько, мелкой знобящей дрожью, а потом все сильнее и сильнее, будто в противовес почти угасшему кровавому ручейку. Её руки взлетели и тут же упали на колени, и только теперь до меня донеслись странные всхлипы. Неужели она сожалеет о случившемся? Волосы заслоняли ее лицо, но тут Вера откинула голову, и я с изумлением поняла, что она смеется. Хохочет, морщится от боли, и снова хохочет, ежесекундно меняя на лице маски изумленного счастья и болезненной досады.
— Соня! Сонечка! — выпалила она наконец между приступами. — Мы же бессмертны! Ты понимаешь?! Мы же, мы все, на самом деле, взаправду, бессмертны!
Эх, Вера! Зачем ж тебе имя такое-то, а?
