Он даже не сможет умереть легко и быстро. Ему попросту не хватит на это духа.
Станис вспомнил всех тех храбрых капитанов из книг, с которыми мечтал сражаться бок о бок. Каждый из них был готов рисковать собой, каждому из них доставало храбрости на какой-нибудь решительный шаг — спрыгнуть с пылающего корабля, броситься вплавь в бушующий поток, нырнуть со скалы, спасаясь от преследователей. Все они понимали, что впереди их, скорее всего, ждет смерть, но соглашались шагнуть ей навстречу.
А он не мог. Он не такой, как они. Он не храбрец, не боец, не моряк…
В этот момент Станис снова зацепился взглядом за обломок носовой фигуры.
«Изабелла» погибла ради того, чтобы он остался в живых. Это он, проклятый глупец, вывел ее в море, это он проглядел бурю, это он сам сотворил все, чтобы обречь себя на мучительную гибель. А «Изабелла», преданная, смелая, до последнего пыталась спасти его, хотя это он погубил ее…
Если он бросится в море сам, то обесценит ее великую жертву.
Станис уселся и обхватил руками колени, тщетно пытаясь удержать последние крохи тепла. На востоке уже вовсю сгустилась тьма, и первые звезды поблескивали над успокоившимся морем. А на западе пылало алое пламя заката, и Станис невольно засмотрелся на яркие золотисто-рыжие облака, похожие на языки пламени.
Церковь учила, что в конце каждого дня на западе распахиваются Закатные врата — дверь между миром смертных и миром богов. И Антарес, чудовищный демон-страж с огненной пастью, взвешивает грехи всякого умершего, явившегося на порог. И добрые люди отправляются на Острова праведников, лежащие в Небесном море, по которому денно и нощно ходит флотилия Небесной четы, а грешники изгоняются в Скорбные земли — бескрайние мертвые пустоши, где никогда не бывает солнца, и где стаи голодных демонов рыщут в поисках поживы, а Галакор и его братья-охотники носятся на своих ужасных скакунах и травят скитальцев призрачными псами ради забавы.
«Изабелла» не смогла помочь хозяину спасти тело, но она дала ему шанс спасти душу. До того, как он замерзнет насмерть, пройдет еще несколько часов — этого достаточно, чтобы успеть испросить прощения у богов за все сотворенные грехи.
Станис вспомнил, как совсем недавно молился святому Элоизию, прося о заступничестве, но, видимо, грехов оказалось слишком много, чтобы святой простил его — и все же не настолько много, чтобы позволить заблудшему юнцу умереть без покаяния.
И Станис тихонько зашептал молитву, сцепив пальцы в некое подобие двуручия [1]
Яркое пламя на горизонте поначалу резало глаза, но Станислав не отводил взгляда. Он шептал молитвенные слова, обращаясь к святому Элоизию, к богине моря и богу суши, к самому Всеотцу и Великой матери. Язык ворочался все хуже, слова путались и забывались, и руки, сцепленные вместе, ныли от напряжения, но Станис боялся, что если он умолкнет, забыв про какой-нибудь грех, демонический страж непременно припомнит ему это, и добавит этот проступок в список прочих.
А страж, похоже, слышал его — над горизонтом показался темный кривой силуэт, и этот силуэт начал расти, и Станис разглядел острый хребет, хищные очертания тела…
Антарес, как и прочие демоны, упоминающие в Двукнижии [2]
Чудовище становилось все больше, и его силуэт обрастал деталями, очертания хребта выглядели все более геометричными, и постепенно страж Закатных врат растерял последние черты, что делали его похожим на гигантского зверя.
Теперь он куда сильнее напоминал…
…корабль?...
Станис вздрогнул и пригляделся к приближающемуся монстру, закрыв рукой ало-золотое пятно, сияющее на горизонте.
Корабль.
Боги всемилостивые, это и впрямь был корабль. Настоящий, большой корабль, идущий прямо к нему…
От радости юноша на миг позабыл, как дышать. А потом к этому упоительному счастью снова примешался леденящий страх — а что, если с корабля его не заметят? Что, если они повернут в сторону, не успев подойти достаточно близко?
Станис попытался закричать, забыв, что растерял всякий голос. Изо рта вырывался лишь сиплый хрип, но Станис не сдавался и напрягал глотку до тех пор, пока из нее не послышался другой звук — громкий, пронзительный, похожий на визг морской птицы.
Этот звук тоже не походил на крик, но он был громче сипа — а большего Станису не требовалось.
Он попытался приподняться и помахать руками, и обломок под ним снова опасно закачался. Но внимание матросов нужно было привлечь немедленно, и Станис, лихорадочно поразмыслив пару секунд, содрал с себя истерзанную рубашку и принялся размахивать ею, замерев в неудобной, но более-менее устойчивой позе — встав на четвереньки и опершись на свободную руку.
Он кричал и махал, махал и кричал, не зная, слышат ли его, видят ли. Но корабль не торопился сворачивать, и пока он двигался прежним курсом, у Станислава оставалась надежда.
Чем ближе становился этот черный исполин, тем явственнее удавалось его разглядеть. Он по-прежнему оставался до странного темным, но теперь Станис видел, что это двухмачтовый бриг, идущий на всех парусах. Ветер был не такой уж и сильный, но дымного следа за кораблем не оставалось — по всей видимости, бриг не имел угольного котла и по старинке полагался на погоду. Скорее всего, он принадлежал какой-то мелкой торговой компании — среди купцов средней руки хватало тех, кто предпочитал не тратиться на дорогие пароходофрегаты и не забивал драгоценное место в трюме углем, оставляя место для лишней партии товаров. Такие корабли не ходили дальними маршрутами, а значит, владелец этого корабля — кто-то из влиятельных торговцев с окрестных островов, возможно, даже из многочисленного клана Астридов.
От этой мысли надежда в душе Станиса загорелась с удвоенной силой, и голос окончательно вернулся, и появились силы размахивать рубашкой и дальше.
Солнце постепенно догорало, но его затухающего сияния хватило, чтобы Станис разглядел, как на палубе корабля началось движение, как вдоль борта спустили шлюпку.
Шлюпка.
Боги милостивые.
Его увидели. Его услышали.
Его спасут.
Станис бессильно опустился на обломок, наблюдая, как шлюпка идет прямо к нему. Сидящие в ней люди слаженно орудовали веслами, и очень скоро шлюпка поравнялась с дрейфующим обломком.
— Держись, парень! — крикнул рулевой. — Руки-ноги целы?
— Целы! — хрипло откликнулся Станислав. Снова разговаривать с живыми людьми после того, как он смирился с неизбежной смертью, было странно. Если бы сейчас за его душой и впрямь явился страж Закатных врат, Станис удивился бы куда меньше. И простые, будничные слова, звучащие там, где уже были заготовлены покаянные молитвы, ощущались как что-то неправильное, неуместное.
— Сейчас подхватим! — продолжил матрос и принялся раздавать товарищам указания. Сидевшие у ближнего борта зацепили веслами обломок, не давая ему отплыть прочь, а еще один матрос бросил Станису прямо на колени кусок веревки.
— Обвязывайся и слазь с деревяшки! — распорядился рулевой. — Мы тебя подтянем.
При мысли о том, что ему снова придется оказаться в холодной воде, Станису стало не по себе. Но он достаточно пришел в себя, чтобы понимать, что других вариантов нет — если он переберется на край обломка, тот перевернется и прихлопнет его.
Так что Станис обвязал веревку вокруг пояса и затянул несколько узлов — закоченевшие руки слушались плохо, и оставалось лишь надеяться, что этой вязи хватит, чтобы веревка не подвела, — а затем глубоко вдохнул и бросился в воду, всеми конечностями оттолкнувшись от обломка.
Вода показалась такой ледяной, что Станис охнул, выпуская весь заготовленный воздух, и судорожно забарахтался, кое-как вынырнув на поверхность. К счастью, его почти сразу же подтащили к шлюпке и в четыре руки помогли забраться.
Станис осел на дно, не найдя в себе сил усесться хотя бы на лавку. Кто-то накинул ему на плечи куртку, пропитанную живым теплом, и юноша съежился, тщетно пытаясь завернуться в нее целиком.
— Ты откуда тут взялся-то? — спросил рулевой, видимо, бывший у гребцов за старшего.
— В шторм угодил… — тихо ответил Станис. — Яхта… на рифах разбилась…
— Ты один уцелел, что ли? — продолжил рулевой, и на всякий случай огляделся по сторонам.
— Я и был один… — глотку начало драть, то ли от холода, то ли от соленой воды, — …совсем один… — Станис осекся и съежился еще сильнее.
Да. Он был совсем один. Он всегда был один.
А теперь он лишился последних людей, которым был не безразличен…
— Ну ни черта себе ты везучий… — рулевой присвистнул. — Ладно, парни, раз больше тут ничего нет, возвращаемся! Весла!
Гребцы налегли на весла, и шлюпка резво пошла обратно.
Станис повернул голову, рассматривая приближающийся корабль. Сейчас, когда он был так близко, можно было разглядеть его во всех деталях.
В алых лучах умирающего солнца бриг в самом деле выглядел внушительно. Станис не сразу понял, что такой темный он вовсе не из-за сгущающихся сумерек — его борта и паруса оказались черного цвета. А острый нос украшала внушительная гальюнная фигура девы в летящих одеждах, но от всех прочих морских дев, столь часто встречавшихся на носах торговых кораблей, эта отличалась повязкой, закрывавшей глаза.
Повязка смотрелась странно — она явно была намотана позже, и, кажется, представляла собой кусок обветшалой парусины, пропитанный смолой и выкрашенный такой же черной краской. Но одной лишь повязкой дело не ограничивалось — между деревянных грудей девы торчал внушительный китобойный гарпун, вонзенный точно в сердце. Тянущаяся от него веревка опутывала статую и уходила дальше, к бушприту.
Эта композиция смотрелась странно и болезненно-неправильно. Станислав покопался в памяти, силясь вспомнить хоть одну морскую легенду, рассказывающую о морских девах, угодивших в плен к людям, о языческих богинях и дочерях морей, скованных какими-нибудь страшными клятвами. Но на красавицу-русалку или порабощенную богиню эта скульптура не походила вовсе. Куда больше она напоминала великомученицу Фелицию, считавшуюся святой покровительницей императорской семьи.
Согласно Двукнижию, Фелиция была принцессой, жившей в до-имперские времена, когда большая часть заселенных островов еще прозябала в язычестве, а то и откровенном безверии. Единственная дочь своего отца, Фелиция взошла на престол после его смерти, и прикладывала все усилия, чтобы оправдать доверие своего народа. Но ее душа была мягкой и кроткой, а сердце преисполнено сострадания и милосердия, и многие люди пользовались этим, являясь к ней под личиной бедных, больных и обездоленных. Фелиция верила им, хотя ее чуткое сердце порой улавливало обман. В конце концов молодая королева поняла, что глаза ее ошибаются чаще, чем сердце; тогда она приказала доверенным слугам ослепить ее, заявив, что отныне будет прислушиваться исключительно к зову сердца. Напрасно советники и министры отговаривали ее от этого шага, утверждая, что слепого обмануть еще проще, чем зрячего. Но Фелиция была непреклонна, и, когда все ее слуги один за другим отказались выполнить жуткий приказ, подошла к очагу, достала раскаленный прут, которым размешивали угли, и выжгла себе глаза.
Но после того, как Фелиция лишилась зрения, ее сердце заговорило громче — и она ни разу не ошибалась, принимая решения, и никогда не поддавалась на обман, как бы горестно не сетовал на свои беды очередной проситель. Она узнавала лжецов и заговорщиков под любой личиной, она безошибочно определяла по голосу, кто перед ней стоит и из каких краев этот человек явился, а порой понимала, зачем человек пришел, еще до того, как он успевал выговорить свою просьбу. Эта проницательность делала королеву мудрой и справедливой правительницей, горячо любимой народом, но в то же время принесла ей немало врагов. И однажды во дворец явился подосланный убийца, переодетый нищим. Его кожа была покрыта ложными язвами, а лицо изуродовано таким же ложными шрамами, а от лохмотьев исходил такой чудовищный смрад, что охранники не стали долго обыскивать его, и из-за этого не заметили спрятанного под лохмотьями оружия.
Убийца прошел к королеве и сказал такие слова:
— Я не стану лгать, что пришел за милостью, потому что твое сердце нельзя обмануть. Так что я скажу прямо — я пришел, чтобы убить тебя!
— Я знаю, — ответила Фелиция. — Я знала это с тех пор, как ты переступил порог этого зала. Что ж, ты можешь сделать то, зачем пришел, но знай — в моем сердце живет сила, подаренная богами, и эта сила делает ложь правдой. Коснись ее, если осмелишься!
Убийца вытащил из-под одежды острый дротик и бросился к королеве, и безжалостно пронзил ее сердце. И в тот же миг вся его ложь обратилась в правду — и незаживающие язвы, наклеенные на руки и ноги, стали настоящими, и ложные шрамы срослись с лицом, изуродовав его, и от его тела начал исходить удушливый смрад, от которого никак нельзя было избавиться. И когда на его крик в зал вбежала стража, они не сразу решились подойти к убийце, корчащемуся на полу — столь отвратителен был его вид.
В конце концов злодей все-таки предстал перед судом и сознался во всех грехах, рассказав и о том, кто нанял его для убийства королевы. Он надеялся, что чистосердечным покаянием заслужит прощение богов, но все было тщетно — кровоточащие язвы на его ногах не затягивались, а смрад, исходящий от тела, с каждым днем становился все сильнее, и свой век убийца Фелиции доживал в чудовищных муках.
Саму же королеву собирались похоронить со всеми почестями, но в тот день, когда ее подняли на погребальный костер, к берегу острова причалил сияющий корабль Небесной четы, и сам бог справедливости сошел на берег, и взошел на помост, и протянул руку. И Фелиция восстала со смертного одра и спустилась вместе с богом с костра, и поднялась на борт сияющего корабля. И тот поднял блестящие паруса, сотканные руками Великой матери, и понесся прочь от берега против всякого ветра, а затем поднялся в небеса и скрылся среди облаков.
Так королева-мученица Фелиция вошла в число святых праведников, что помогали богам управлять ходом мирских вещей, и, став спутницей бога справедливости, раздавала милости тем, кто их заслуживал, и лишала удачи тех, кто творил зло, прикрываясь маской праведника.
Императорский род Валлинтонов, взойдя на престол, выбрал своей небесной покровительницей именно святую Фелицию — это символизировало справедливость и непредвзятое суждение каждого из правителей.
Станис вспомнил всех тех храбрых капитанов из книг, с которыми мечтал сражаться бок о бок. Каждый из них был готов рисковать собой, каждому из них доставало храбрости на какой-нибудь решительный шаг — спрыгнуть с пылающего корабля, броситься вплавь в бушующий поток, нырнуть со скалы, спасаясь от преследователей. Все они понимали, что впереди их, скорее всего, ждет смерть, но соглашались шагнуть ей навстречу.
А он не мог. Он не такой, как они. Он не храбрец, не боец, не моряк…
В этот момент Станис снова зацепился взглядом за обломок носовой фигуры.
«Изабелла» погибла ради того, чтобы он остался в живых. Это он, проклятый глупец, вывел ее в море, это он проглядел бурю, это он сам сотворил все, чтобы обречь себя на мучительную гибель. А «Изабелла», преданная, смелая, до последнего пыталась спасти его, хотя это он погубил ее…
Если он бросится в море сам, то обесценит ее великую жертву.
Станис уселся и обхватил руками колени, тщетно пытаясь удержать последние крохи тепла. На востоке уже вовсю сгустилась тьма, и первые звезды поблескивали над успокоившимся морем. А на западе пылало алое пламя заката, и Станис невольно засмотрелся на яркие золотисто-рыжие облака, похожие на языки пламени.
Церковь учила, что в конце каждого дня на западе распахиваются Закатные врата — дверь между миром смертных и миром богов. И Антарес, чудовищный демон-страж с огненной пастью, взвешивает грехи всякого умершего, явившегося на порог. И добрые люди отправляются на Острова праведников, лежащие в Небесном море, по которому денно и нощно ходит флотилия Небесной четы, а грешники изгоняются в Скорбные земли — бескрайние мертвые пустоши, где никогда не бывает солнца, и где стаи голодных демонов рыщут в поисках поживы, а Галакор и его братья-охотники носятся на своих ужасных скакунах и травят скитальцев призрачными псами ради забавы.
«Изабелла» не смогла помочь хозяину спасти тело, но она дала ему шанс спасти душу. До того, как он замерзнет насмерть, пройдет еще несколько часов — этого достаточно, чтобы успеть испросить прощения у богов за все сотворенные грехи.
Станис вспомнил, как совсем недавно молился святому Элоизию, прося о заступничестве, но, видимо, грехов оказалось слишком много, чтобы святой простил его — и все же не настолько много, чтобы позволить заблудшему юнцу умереть без покаяния.
И Станис тихонько зашептал молитву, сцепив пальцы в некое подобие двуручия [1]
Закрыть
, прося богов простить все то зло, что он причинил — вольно и невольно, своим и чужим, знакомым и незнакомым…Знак Небесной четы, символизирующий союз верховных богов, Всеотца и Великой матери. Традиционно их символ — две руки в круге, мужская и женская, тянущиеся друг к другу. Руки, сцепленные у груди, служат жестом молитвы и защиты от злых духов аналогично крестному знамению.
Яркое пламя на горизонте поначалу резало глаза, но Станислав не отводил взгляда. Он шептал молитвенные слова, обращаясь к святому Элоизию, к богине моря и богу суши, к самому Всеотцу и Великой матери. Язык ворочался все хуже, слова путались и забывались, и руки, сцепленные вместе, ныли от напряжения, но Станис боялся, что если он умолкнет, забыв про какой-нибудь грех, демонический страж непременно припомнит ему это, и добавит этот проступок в список прочих.
А страж, похоже, слышал его — над горизонтом показался темный кривой силуэт, и этот силуэт начал расти, и Станис разглядел острый хребет, хищные очертания тела…
Антарес, как и прочие демоны, упоминающие в Двукнижии [2]
Закрыть
, не имел четкого облика, но Станис вовсе не удивился, когда хранитель Закатных врат оказался похож на морское чудовище. Море занимало большую часть мира смертных, по Небесному морю ходили корабли богов, и Скорбные земли когда-то были огненным морем, пока оно не вылилось в мир людей, погубив почти все живое — так каким же еще мог быть один из самых страшных его обитателей?Главный сборник священных текстов Имперской церкви, состоящий из двух томов — Книг Наставлений. Первая Книга рассказывает о сотворении мира и деяниях богов, Вторая Книга — о житиях и чудесах святых.
Чудовище становилось все больше, и его силуэт обрастал деталями, очертания хребта выглядели все более геометричными, и постепенно страж Закатных врат растерял последние черты, что делали его похожим на гигантского зверя.
Теперь он куда сильнее напоминал…
…корабль?...
Станис вздрогнул и пригляделся к приближающемуся монстру, закрыв рукой ало-золотое пятно, сияющее на горизонте.
Корабль.
Боги всемилостивые, это и впрямь был корабль. Настоящий, большой корабль, идущий прямо к нему…
От радости юноша на миг позабыл, как дышать. А потом к этому упоительному счастью снова примешался леденящий страх — а что, если с корабля его не заметят? Что, если они повернут в сторону, не успев подойти достаточно близко?
Станис попытался закричать, забыв, что растерял всякий голос. Изо рта вырывался лишь сиплый хрип, но Станис не сдавался и напрягал глотку до тех пор, пока из нее не послышался другой звук — громкий, пронзительный, похожий на визг морской птицы.
Этот звук тоже не походил на крик, но он был громче сипа — а большего Станису не требовалось.
Он попытался приподняться и помахать руками, и обломок под ним снова опасно закачался. Но внимание матросов нужно было привлечь немедленно, и Станис, лихорадочно поразмыслив пару секунд, содрал с себя истерзанную рубашку и принялся размахивать ею, замерев в неудобной, но более-менее устойчивой позе — встав на четвереньки и опершись на свободную руку.
Он кричал и махал, махал и кричал, не зная, слышат ли его, видят ли. Но корабль не торопился сворачивать, и пока он двигался прежним курсом, у Станислава оставалась надежда.
Чем ближе становился этот черный исполин, тем явственнее удавалось его разглядеть. Он по-прежнему оставался до странного темным, но теперь Станис видел, что это двухмачтовый бриг, идущий на всех парусах. Ветер был не такой уж и сильный, но дымного следа за кораблем не оставалось — по всей видимости, бриг не имел угольного котла и по старинке полагался на погоду. Скорее всего, он принадлежал какой-то мелкой торговой компании — среди купцов средней руки хватало тех, кто предпочитал не тратиться на дорогие пароходофрегаты и не забивал драгоценное место в трюме углем, оставляя место для лишней партии товаров. Такие корабли не ходили дальними маршрутами, а значит, владелец этого корабля — кто-то из влиятельных торговцев с окрестных островов, возможно, даже из многочисленного клана Астридов.
От этой мысли надежда в душе Станиса загорелась с удвоенной силой, и голос окончательно вернулся, и появились силы размахивать рубашкой и дальше.
Солнце постепенно догорало, но его затухающего сияния хватило, чтобы Станис разглядел, как на палубе корабля началось движение, как вдоль борта спустили шлюпку.
Шлюпка.
Боги милостивые.
Его увидели. Его услышали.
Его спасут.
Станис бессильно опустился на обломок, наблюдая, как шлюпка идет прямо к нему. Сидящие в ней люди слаженно орудовали веслами, и очень скоро шлюпка поравнялась с дрейфующим обломком.
— Держись, парень! — крикнул рулевой. — Руки-ноги целы?
— Целы! — хрипло откликнулся Станислав. Снова разговаривать с живыми людьми после того, как он смирился с неизбежной смертью, было странно. Если бы сейчас за его душой и впрямь явился страж Закатных врат, Станис удивился бы куда меньше. И простые, будничные слова, звучащие там, где уже были заготовлены покаянные молитвы, ощущались как что-то неправильное, неуместное.
— Сейчас подхватим! — продолжил матрос и принялся раздавать товарищам указания. Сидевшие у ближнего борта зацепили веслами обломок, не давая ему отплыть прочь, а еще один матрос бросил Станису прямо на колени кусок веревки.
— Обвязывайся и слазь с деревяшки! — распорядился рулевой. — Мы тебя подтянем.
При мысли о том, что ему снова придется оказаться в холодной воде, Станису стало не по себе. Но он достаточно пришел в себя, чтобы понимать, что других вариантов нет — если он переберется на край обломка, тот перевернется и прихлопнет его.
Так что Станис обвязал веревку вокруг пояса и затянул несколько узлов — закоченевшие руки слушались плохо, и оставалось лишь надеяться, что этой вязи хватит, чтобы веревка не подвела, — а затем глубоко вдохнул и бросился в воду, всеми конечностями оттолкнувшись от обломка.
Вода показалась такой ледяной, что Станис охнул, выпуская весь заготовленный воздух, и судорожно забарахтался, кое-как вынырнув на поверхность. К счастью, его почти сразу же подтащили к шлюпке и в четыре руки помогли забраться.
Станис осел на дно, не найдя в себе сил усесться хотя бы на лавку. Кто-то накинул ему на плечи куртку, пропитанную живым теплом, и юноша съежился, тщетно пытаясь завернуться в нее целиком.
— Ты откуда тут взялся-то? — спросил рулевой, видимо, бывший у гребцов за старшего.
— В шторм угодил… — тихо ответил Станис. — Яхта… на рифах разбилась…
— Ты один уцелел, что ли? — продолжил рулевой, и на всякий случай огляделся по сторонам.
— Я и был один… — глотку начало драть, то ли от холода, то ли от соленой воды, — …совсем один… — Станис осекся и съежился еще сильнее.
Да. Он был совсем один. Он всегда был один.
А теперь он лишился последних людей, которым был не безразличен…
— Ну ни черта себе ты везучий… — рулевой присвистнул. — Ладно, парни, раз больше тут ничего нет, возвращаемся! Весла!
Гребцы налегли на весла, и шлюпка резво пошла обратно.
Станис повернул голову, рассматривая приближающийся корабль. Сейчас, когда он был так близко, можно было разглядеть его во всех деталях.
В алых лучах умирающего солнца бриг в самом деле выглядел внушительно. Станис не сразу понял, что такой темный он вовсе не из-за сгущающихся сумерек — его борта и паруса оказались черного цвета. А острый нос украшала внушительная гальюнная фигура девы в летящих одеждах, но от всех прочих морских дев, столь часто встречавшихся на носах торговых кораблей, эта отличалась повязкой, закрывавшей глаза.
Повязка смотрелась странно — она явно была намотана позже, и, кажется, представляла собой кусок обветшалой парусины, пропитанный смолой и выкрашенный такой же черной краской. Но одной лишь повязкой дело не ограничивалось — между деревянных грудей девы торчал внушительный китобойный гарпун, вонзенный точно в сердце. Тянущаяся от него веревка опутывала статую и уходила дальше, к бушприту.
Эта композиция смотрелась странно и болезненно-неправильно. Станислав покопался в памяти, силясь вспомнить хоть одну морскую легенду, рассказывающую о морских девах, угодивших в плен к людям, о языческих богинях и дочерях морей, скованных какими-нибудь страшными клятвами. Но на красавицу-русалку или порабощенную богиню эта скульптура не походила вовсе. Куда больше она напоминала великомученицу Фелицию, считавшуюся святой покровительницей императорской семьи.
Согласно Двукнижию, Фелиция была принцессой, жившей в до-имперские времена, когда большая часть заселенных островов еще прозябала в язычестве, а то и откровенном безверии. Единственная дочь своего отца, Фелиция взошла на престол после его смерти, и прикладывала все усилия, чтобы оправдать доверие своего народа. Но ее душа была мягкой и кроткой, а сердце преисполнено сострадания и милосердия, и многие люди пользовались этим, являясь к ней под личиной бедных, больных и обездоленных. Фелиция верила им, хотя ее чуткое сердце порой улавливало обман. В конце концов молодая королева поняла, что глаза ее ошибаются чаще, чем сердце; тогда она приказала доверенным слугам ослепить ее, заявив, что отныне будет прислушиваться исключительно к зову сердца. Напрасно советники и министры отговаривали ее от этого шага, утверждая, что слепого обмануть еще проще, чем зрячего. Но Фелиция была непреклонна, и, когда все ее слуги один за другим отказались выполнить жуткий приказ, подошла к очагу, достала раскаленный прут, которым размешивали угли, и выжгла себе глаза.
Но после того, как Фелиция лишилась зрения, ее сердце заговорило громче — и она ни разу не ошибалась, принимая решения, и никогда не поддавалась на обман, как бы горестно не сетовал на свои беды очередной проситель. Она узнавала лжецов и заговорщиков под любой личиной, она безошибочно определяла по голосу, кто перед ней стоит и из каких краев этот человек явился, а порой понимала, зачем человек пришел, еще до того, как он успевал выговорить свою просьбу. Эта проницательность делала королеву мудрой и справедливой правительницей, горячо любимой народом, но в то же время принесла ей немало врагов. И однажды во дворец явился подосланный убийца, переодетый нищим. Его кожа была покрыта ложными язвами, а лицо изуродовано таким же ложными шрамами, а от лохмотьев исходил такой чудовищный смрад, что охранники не стали долго обыскивать его, и из-за этого не заметили спрятанного под лохмотьями оружия.
Убийца прошел к королеве и сказал такие слова:
— Я не стану лгать, что пришел за милостью, потому что твое сердце нельзя обмануть. Так что я скажу прямо — я пришел, чтобы убить тебя!
— Я знаю, — ответила Фелиция. — Я знала это с тех пор, как ты переступил порог этого зала. Что ж, ты можешь сделать то, зачем пришел, но знай — в моем сердце живет сила, подаренная богами, и эта сила делает ложь правдой. Коснись ее, если осмелишься!
Убийца вытащил из-под одежды острый дротик и бросился к королеве, и безжалостно пронзил ее сердце. И в тот же миг вся его ложь обратилась в правду — и незаживающие язвы, наклеенные на руки и ноги, стали настоящими, и ложные шрамы срослись с лицом, изуродовав его, и от его тела начал исходить удушливый смрад, от которого никак нельзя было избавиться. И когда на его крик в зал вбежала стража, они не сразу решились подойти к убийце, корчащемуся на полу — столь отвратителен был его вид.
В конце концов злодей все-таки предстал перед судом и сознался во всех грехах, рассказав и о том, кто нанял его для убийства королевы. Он надеялся, что чистосердечным покаянием заслужит прощение богов, но все было тщетно — кровоточащие язвы на его ногах не затягивались, а смрад, исходящий от тела, с каждым днем становился все сильнее, и свой век убийца Фелиции доживал в чудовищных муках.
Саму же королеву собирались похоронить со всеми почестями, но в тот день, когда ее подняли на погребальный костер, к берегу острова причалил сияющий корабль Небесной четы, и сам бог справедливости сошел на берег, и взошел на помост, и протянул руку. И Фелиция восстала со смертного одра и спустилась вместе с богом с костра, и поднялась на борт сияющего корабля. И тот поднял блестящие паруса, сотканные руками Великой матери, и понесся прочь от берега против всякого ветра, а затем поднялся в небеса и скрылся среди облаков.
Так королева-мученица Фелиция вошла в число святых праведников, что помогали богам управлять ходом мирских вещей, и, став спутницей бога справедливости, раздавала милости тем, кто их заслуживал, и лишала удачи тех, кто творил зло, прикрываясь маской праведника.
Императорский род Валлинтонов, взойдя на престол, выбрал своей небесной покровительницей именно святую Фелицию — это символизировало справедливость и непредвзятое суждение каждого из правителей.
