А уж с тех пор, когда в жизни Станиса появилась «Изабелла», он стал обращать внимание на вой «герольдов» еще сильнее. И, выходя в море, не только смотрел на небо и кружащих в нем птиц, но и прислушивался к звукам — не примешивается ли к шелесту волн и вою ветра знакомый гул металлических горнов.
Сейчас этот гул долетал до ушей Станиса, хотя «Изабеллу» унесло от Силвер-Вэлли достаточно далеко, и это было скверно. Это означало, что ветер не просто переменился, но усилился в разы.
На остров надвигалась настоящая буря.
Осень всегда приносила на Силвер-Вэлли дурную погоду, а последние дни лета были особенно коварны. Ветер то и дело менялся — иногда он стихал до полного штиля и над островом повисала сырая, зловонная духота, а иногда принимался бесноваться, как одержимый, притаскивал затяжные дожди, иной раз даже с градом. Летнее тепло неохотно уступало место зимней стуже, и на изломе сезонов Силвер-Вэлли становился настоящим полем битвы между южным и северным ветрами.
Станис натянул парус, тщетно пытаясь поймать нужный порыв. Волны становились все выше, «Изабеллу» нещадно качало, и удерживать равновесие было все труднее.
О том, чтобы вернуться на Гринтейл, не стоило и думать — «Изабелла» не справилась бы с таким мощным встречным ветром. В обычное время при неудобном ветре Станис огибал Гринтейл с запада и по дуге заходил в Грингейт; однако сейчас на горизонте слева висели такие черные тучи, что юноше становилось не по себе. Пройти к причалу имения обычным курсом он, пожалуй, уже не успеет — придется закладывать слишком большую дугу, и одним богам ведомо, куда его швырнет очередной порыв.
Оставалось повернуть на северо-восток и пойти в Силвергейт. С этой стороны воды острова кишели кораблями и рыбацкими лодками, и там, по крайней мере, может найтись кто-то, кто сможет ему помочь. Утро было довольно погожим, так что островные рыбаки наверняка вышли на промысел, да и прогулочные суда могли отправиться в море, чтобы обогнуть Силвер-Вэлли разок-другой, пока местный бомонд не прочистит легкие от заводской копоти.
Станис попытался развернуть яхту, но «Изабелла» плохо слушалась руля — она, как испуганная лошадь, рвалась прочь от подступающей опасности, не понимая, что рука, тянущая поводья, не желает ей зла.
Яркий свет постепенно мерк — сначала исчезли блики, скакавшие по волнам, а затем и небо, прежде ослепительно-голубое, поблекло и начало темнеть.
Волны становились все выше, они били «Изабеллу» в бок, и она все сильнее кренилась, грозя вот-вот зачерпнуть воды. Станислав выругался и всем весом повис на разболтавшемся канате, чувствуя себя так, словно в самом деле пытается удержать взбрыкнувшую лошадь. И «Изабелла» подчинилась, словно осознала, что рука, держащая ее под уздцы, не поддается капризам; отчаявшись переупрямить седока, она взбрыкнула в последний раз, нехотя подхватила очередной порыв ветра и устремилась к острову по диагонали.
Станис оглянулся на темную махину Силвер-Вэлли, пытаясь определить, верным ли курсом идет, но остров был окутан дымкой, сгущавшейся на глазах. Приглядевшись, Станис понял, что сероватая завеса — стена проливного дождя, стремительно продвигающаяся вперед.
Времени почти не оставалось, и, хотя «Изабелла» резво неслась по волнам, Станис понимал — добраться до Силвергейта они уже не успеют.
Расстояние в море всегда было обманчивым; ледяной шквал накрыл «Изабеллу» спустя буквально несколько минут, мигом ослепил, оглушил, отхлестал по щекам мелкими, колкими льдинками. Следом налетела очередная волна, едва не опрокинув яхту, и Станис выпустил из пальцев руль.
«Изабелла», почувствовав слабину, тут же закрутилась, вспомнив о своем желании удрать от острова подальше, и Станису стоило немалых сил вернуть ее на прежний курс.
Несколько минут он боролся с волнами и ветром практически вслепую, с трудом соображая, в какой стороне остров.
Где-то сбоку сверкнуло, и к вою ветра и реву дождя примешался сердитый рокот грома. Станис вздрогнул и забормотал молитвы всем богам и святым, каких только смог вспомнить, но ни один из небесных покровителей не торопился приходить на помощь.
Озябшие руки занемели от напряжения и почти не слушались, остров скрылся за пеленой дождя, ледяная вода лилась за шиворот, и в какой-то момент горло сдавил страх.
Он не справится.
Он не справится со всем этим в одиночку.
Станислав, как загнанный зверь, огляделся по сторонам, сам не зная, что ищет.
И, зацепившись глазами за крохотный огонек, мерцающий впереди, едва не рассмеялся. На глазах выступили слезы, на сыром холоде показавшиеся раскаленными.
Одинокий Страж. Тот самый маяк, стоявший на входе в Силвергейт, чья песня направила Станислава-старшего сквозь туман. Свое прозвище этот каменный исполин получил еще в прежние годы — старые развалины издалека походили на силуэт огромного воина, завернутого в плащ и зарытого в землю по самую грудь. Местные рассказывали про эти обломки немало историй, и после того, как господин Сикорски распорядился отстроить маяк заново, истории не забылись, но превратились в волшебные сказки.
Одинокий Страж приветствовал все корабли, заходившие в главную гавань Силвер-Вэлли, он помогал рыбакам отыскать путь в сумерках, а в ясные ночи его огонек первым появлялся на горизонте, как путеводная звезда.
Огонек маячил прямо по курсу, и от этого становилось спокойнее. Станислав собрал все оставшиеся силы и направил яхту вперед. «Изабелла» сердито раздула парус и побежала по морю, мужественно выдерживая удары волн.
Но радость длилась недолго — огонек, подаривший юноше надежду, почти сразу же замерцал и угас. Испугаться Станис не успел — через мгновение пламя вспыхнуло снова.
По всей видимости, ветер, бесившийся над островом, попытался задуть огонь маяка, но смотрители не позволили ему это сделать, понимая, что сейчас от их действий может зависеть чья-то жизнь.
Если бы только они знали, чью жизнь сейчас спасают!..
Дождь как будто немного утих, и колкие льдинки, жалившие лицо и руки, исчезли, и остался лишь злобный северный ветер, холодными зубами трепавший мокрую одежду.
А огонек, мерцавший впереди, снова угас — и на этот раз насовсем.
Стараясь не поддаваться страху, Станис продолжал вести яхту вперед, туда, где должен был стоять погасший маяк. Он всматривался в пелену дождя, надеясь, что огонек появится снова, и едва не прикусил язык, когда «Изабелла» обо что-то чувствительно ударилась дном, на долю секунды подпрыгнув над волнами.
Станис заозирался по сторонам, но ничего не увидел — и тут же едва не упал, когда яхта на что-то налетела боком. Послышался неприятный хруст — кажется, от этого удара слегка пострадала обшивка.
Юноша не сразу сообразил, что происходит. А когда понял, то страх выморозил спину сильнее любого дождя.
Похоже, он все-таки проскочил мимо бухты и ушел в северо-восточные воды слишком далеко, и теперь «Изабеллу» швыряло среди каменистых рифов. В ясную погоду он смог бы вывести яхту из этих вод, но сейчас, в разгар шторма, оставалось лишь уповать на милость богов…
Отчаявшись, Станис прикрыл глаза и забормотал молитву святому Элоизию, покровителю моряков. Он просил прощения за все свои грехи, за все те слова, что наговорил кузену, он умолял не отнимать его жизнь и направить на верный путь…
Но святой не услышал его. И очередная волна опрокинула яхту легко, как бумажный кораблик, и швырнула на камни, торчащие из воды, смяла, скрутила, и белый корпус «Изабеллы» треснул, как яичная скорлупа, и оторвавшийся линь хлестнул Станислава по лицу, не дав удержать равновесие.
И море в очередной раз приняло его в свои объятия.
Но в этот раз в них не было ни тепла, ни любви, ни ласки.
Только холод, боль и темнота.
…Он не сразу понял, что все еще дышит. И не сразу осознал, где находится.
Чувствительность в первую очередь вернулась к левой щеке — та горела огнем, словно к ней прилип раскаленный уголек. А следом пришло понимание, что у него по-прежнему есть руки и ноги, пусть и плохо слушающиеся.
Станис попытался поднять голову и обнаружил, что лежит на большом обломке чего-то светлого. Он кое-как приподнялся и зашипел от боли, не сразу сумев отодрать пальцы от края обломка — так сильно их свело.
Юноша запоздало вспомнил, как очередной удар о скалы едва не разлучил их с «Изабеллой», и как он испугался, что сейчас потеряет возлюбленную навсегда, и как отчаянно он попытался поймать ее, схватиться за промелькнувший перед глазами борт…
Опустив глаза, Станис разглядел обломок повнимательнее и почувствовал, как горлу подступает комок.
Он и в самом деле успел ухватиться за борт.
И этот борт — все, что у него осталось…
И теперь он дрейфовал на успокоившихся волнах, невесть как умудрившись забраться на этот обломок. Станис не помнил, когда успел это сделать, не понимал, как вообще смог удержаться на куске крашеной обшивки среди бушующих волн.
Он даже не знал, сколько времени море забавлялось с ним, перебрасывая с волны на волну, но, судя по всему, с тех пор прошел не один час — солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в медь и золото.
Море успокоилось, и теперь ласково покачивало обломок, словно утешало перепуганного сына, словно просило прощения за недавнюю вспышку.
Станис поудобнее устроился на обломке, вспоминая, как дышать, как мыслить, как жить.
Ноги и руки замерзли настолько, что от каждого движения ныли, мокрая одежда липла к телу, неприятно врезалась в кожу.
Шок постепенно отступал, и способность осознавать происходящее возвращалась — и в один момент Станислав зацепился взглядом за торчащую с одного из краев деревяшку.
Это оказался обломок бушприта с остатками носовой фигуры — рыбий хвостик, заячьи лапки…
Станис неожиданно понял, что любимая сказка прадеда оказалась дурным пророчеством. Вот он, наследник семьи Силвер-Вэлли, поместившей этого зайца на герб, болтается посреди волн на каком-то обломке, в недобрый час прикорнув и не заметив подступающей волны…
Вот только никакая говорящая рыба не придет ему на помощь и не отнесет на родной берег.
На каком-то обломке…
Станис осекся и закусил губу.
Обломок, на котором он болтался, не был «каким-то».
Это была «Изабелла». Его любовь. Его счастье. Его собственный настоящий корабль, пусть и без узорчатого паруса.
«Изабелла» погибла. Но даже умирая, она не бросила его, дав шанс спастись. Пожертвовав собой, она позволила Станису пережить эту бурю, чтобы…
…чтобы — что?
Чтобы он медленно умирал от холода и жажды?
Изабелла погибла зря. Ее жертва не принесла желаемых плодов. Она не спасла его от гибели — просто обрекла на другую, еще более мучительную…
Станис поежился, кое-как обхватив себя руками. Следом за возможностью соображать снова нахлынули страх и отчаяние, но на этот раз они не сковали по рукам и ногам, а наоборот, придали сил действовать. И мысли окончательно прояснились, и стали четкими, короткими, как будто чужими.
Ночи в конце восьмого месяца были холодными, и Станис понимал, что в мокрой одежде он долго не протянет. Если он проболтается в море до самого утра, то, скорее всего, умрет от переохлаждения. Нужно что-то придумать. И быстро.
Щека продолжала гореть, и Станис машинально коснулся ее пальцами — и вздрогнул, когда горящее место откликнулось болью. Он вспомнил, как его хлестнуло обрывком линя — видимо, осталась внушительная ссадина.
Но ссадина сейчас была меньшим из зол.
Он стянул рубашку и попытался как следует ее отжать. Мокрая поврежденная ткань затрещала, когда Станис принялся изо всех сил скручивать ее то в одну сторону, то в другую, но то ли онемевшие руки по-прежнему слушались плохо, то ли добротная ткань не желала расставаться с накопленной влагой. Когда Станис натянул измученную рубашку обратно, она показалась ему еще более холодной и мокрой, чем прежде. Снимать штаны он не стал — при одной мысли о том, чтобы снять с себя еще хоть что-нибудь, все внутри словно покрывалось инеем.
Чулок уцелел только один, на левой ноге, и Станис снял его, поджимая голые ноги. Так стало чуточку теплее. Обувь сгинула где-то в урагане, но вряд ли она сейчас добавила бы тепла. Огонь развести было нечем, да и не из чего, и даже обрывка паруса, чтобы хоть как-то накрыться, под рукой не осталось.
Станис оглянулся по сторонам, пытаясь понять, как далеко его унесло. И хрипло охнул: от острова осталась лишь узкая темная полоса, видневшаяся где-то на юго-западе — такая маленькая, что ее и разглядеть-то не вышло бы, не очерчивай ее контур яркий свет заходящего солнца.
Похоже, волны оттащили его еще дальше на север, за пределы опасного мелководья. Рыбаки в этих водах ходили, но в преддверии шторма все, кто мог быть в этом районе, наверняка вернулись в гавань или ушли подальше, к близлежащим островкам, где можно безопасно переждать непогоду. А сейчас, в ночь, сразу после такого мощного урагана, на промысел никто не пойдет. Если буря и заперла кого-то на островках в окрестных водах, то эти люди, скорее всего, предпочтут переночевать в укрытии и вернуться на Силвер-Вэлли на рассвете.
А до рассвета Станис, скорее всего, не доживет.
Осознание этой простой и горькой истины вызвало новую волну страха. Даже не страха — липкого, удушливого ужаса. И юноша оглядел свой убогий плотик еще раз, выискивая что-нибудь, что годилось на роль весла, не нашел ничего подходящего и попытался грести рукой, и ему даже показалось, что обломок двигается вперед.
Холодная вода, леденившая руку, отрезвила достаточно, чтобы он сообразил, чем занимается. И Станис, пожалуй, рассмеялся бы от собственной глупости, если бы море не забрало его смех — из горла, горевшего таким же огнем, каким пылала щека, вырвался только безумный хрип, похожий на визг перепуганной крысы.
Но Станис все равно смеялся — смеялся и плакал, и собственные слезы казались обжигающе горячими, и от этой соли ссадину на щеке жгло еще сильнее.
Он понимал, что плакать нельзя, что слезы — драгоценная вода, покидавшая его тело с каждой каплей, что пресной воды больше нет и взять ее негде, и тер глаза, пытаясь загнать эти слезы обратно, но чем больше он старался их сдержать, тем сильнее они лились.
И в конечном итоге Станислав смирился.
Он все равно умрет, так какая разница, как быстро?..
Постепенно слезы иссякли. А вместе с ними иссякли и силы, а вместе с силами закончились страх и отчаяние. И пустоту, оставшуюся внутри, заполнило ледяное равнодушие.
Значит, вот оно какое, то смирение перед лицом смерти, о котором так много говорилось в житиях святых?..
Станис глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он еще дышал, и руки слушались, и, наверное, он мог бы еще бороться, мог бы грести — но разве это принесло бы какой-то результат? Возможно, стоит попросту спрыгнуть в воду и сгинуть на дне, не оттягивая жуткий момент, раз уж он все равно неизбежен?..
Юноша огляделся, прикидывая, как бы половчее это сделать, и даже попробовал приподняться, но обломок под ним опасно закачался, и от этой качки внутри снова разлился страх. Тело не желало умирать. Оно тут же перестало слушать дурные приказы своего непутевого хозяина, замерло, удерживая равновесие, а руки сами сжались, пытаясь удержаться хоть за что-нибудь. Несколько секунд Станис не двигался, застыв в неудобной позе, а затем медленно вернулся в прежнее положение — и так и сидел пару минут, пытаясь отдышаться. Страх постепенно схлынул, и на смену ему вернулось отчаяние.
Сейчас этот гул долетал до ушей Станиса, хотя «Изабеллу» унесло от Силвер-Вэлли достаточно далеко, и это было скверно. Это означало, что ветер не просто переменился, но усилился в разы.
На остров надвигалась настоящая буря.
Осень всегда приносила на Силвер-Вэлли дурную погоду, а последние дни лета были особенно коварны. Ветер то и дело менялся — иногда он стихал до полного штиля и над островом повисала сырая, зловонная духота, а иногда принимался бесноваться, как одержимый, притаскивал затяжные дожди, иной раз даже с градом. Летнее тепло неохотно уступало место зимней стуже, и на изломе сезонов Силвер-Вэлли становился настоящим полем битвы между южным и северным ветрами.
Станис натянул парус, тщетно пытаясь поймать нужный порыв. Волны становились все выше, «Изабеллу» нещадно качало, и удерживать равновесие было все труднее.
О том, чтобы вернуться на Гринтейл, не стоило и думать — «Изабелла» не справилась бы с таким мощным встречным ветром. В обычное время при неудобном ветре Станис огибал Гринтейл с запада и по дуге заходил в Грингейт; однако сейчас на горизонте слева висели такие черные тучи, что юноше становилось не по себе. Пройти к причалу имения обычным курсом он, пожалуй, уже не успеет — придется закладывать слишком большую дугу, и одним богам ведомо, куда его швырнет очередной порыв.
Оставалось повернуть на северо-восток и пойти в Силвергейт. С этой стороны воды острова кишели кораблями и рыбацкими лодками, и там, по крайней мере, может найтись кто-то, кто сможет ему помочь. Утро было довольно погожим, так что островные рыбаки наверняка вышли на промысел, да и прогулочные суда могли отправиться в море, чтобы обогнуть Силвер-Вэлли разок-другой, пока местный бомонд не прочистит легкие от заводской копоти.
Станис попытался развернуть яхту, но «Изабелла» плохо слушалась руля — она, как испуганная лошадь, рвалась прочь от подступающей опасности, не понимая, что рука, тянущая поводья, не желает ей зла.
Яркий свет постепенно мерк — сначала исчезли блики, скакавшие по волнам, а затем и небо, прежде ослепительно-голубое, поблекло и начало темнеть.
Волны становились все выше, они били «Изабеллу» в бок, и она все сильнее кренилась, грозя вот-вот зачерпнуть воды. Станислав выругался и всем весом повис на разболтавшемся канате, чувствуя себя так, словно в самом деле пытается удержать взбрыкнувшую лошадь. И «Изабелла» подчинилась, словно осознала, что рука, держащая ее под уздцы, не поддается капризам; отчаявшись переупрямить седока, она взбрыкнула в последний раз, нехотя подхватила очередной порыв ветра и устремилась к острову по диагонали.
Станис оглянулся на темную махину Силвер-Вэлли, пытаясь определить, верным ли курсом идет, но остров был окутан дымкой, сгущавшейся на глазах. Приглядевшись, Станис понял, что сероватая завеса — стена проливного дождя, стремительно продвигающаяся вперед.
Времени почти не оставалось, и, хотя «Изабелла» резво неслась по волнам, Станис понимал — добраться до Силвергейта они уже не успеют.
Расстояние в море всегда было обманчивым; ледяной шквал накрыл «Изабеллу» спустя буквально несколько минут, мигом ослепил, оглушил, отхлестал по щекам мелкими, колкими льдинками. Следом налетела очередная волна, едва не опрокинув яхту, и Станис выпустил из пальцев руль.
«Изабелла», почувствовав слабину, тут же закрутилась, вспомнив о своем желании удрать от острова подальше, и Станису стоило немалых сил вернуть ее на прежний курс.
Несколько минут он боролся с волнами и ветром практически вслепую, с трудом соображая, в какой стороне остров.
Где-то сбоку сверкнуло, и к вою ветра и реву дождя примешался сердитый рокот грома. Станис вздрогнул и забормотал молитвы всем богам и святым, каких только смог вспомнить, но ни один из небесных покровителей не торопился приходить на помощь.
Озябшие руки занемели от напряжения и почти не слушались, остров скрылся за пеленой дождя, ледяная вода лилась за шиворот, и в какой-то момент горло сдавил страх.
Он не справится.
Он не справится со всем этим в одиночку.
Станислав, как загнанный зверь, огляделся по сторонам, сам не зная, что ищет.
И, зацепившись глазами за крохотный огонек, мерцающий впереди, едва не рассмеялся. На глазах выступили слезы, на сыром холоде показавшиеся раскаленными.
Одинокий Страж. Тот самый маяк, стоявший на входе в Силвергейт, чья песня направила Станислава-старшего сквозь туман. Свое прозвище этот каменный исполин получил еще в прежние годы — старые развалины издалека походили на силуэт огромного воина, завернутого в плащ и зарытого в землю по самую грудь. Местные рассказывали про эти обломки немало историй, и после того, как господин Сикорски распорядился отстроить маяк заново, истории не забылись, но превратились в волшебные сказки.
Одинокий Страж приветствовал все корабли, заходившие в главную гавань Силвер-Вэлли, он помогал рыбакам отыскать путь в сумерках, а в ясные ночи его огонек первым появлялся на горизонте, как путеводная звезда.
Огонек маячил прямо по курсу, и от этого становилось спокойнее. Станислав собрал все оставшиеся силы и направил яхту вперед. «Изабелла» сердито раздула парус и побежала по морю, мужественно выдерживая удары волн.
Но радость длилась недолго — огонек, подаривший юноше надежду, почти сразу же замерцал и угас. Испугаться Станис не успел — через мгновение пламя вспыхнуло снова.
По всей видимости, ветер, бесившийся над островом, попытался задуть огонь маяка, но смотрители не позволили ему это сделать, понимая, что сейчас от их действий может зависеть чья-то жизнь.
Если бы только они знали, чью жизнь сейчас спасают!..
Дождь как будто немного утих, и колкие льдинки, жалившие лицо и руки, исчезли, и остался лишь злобный северный ветер, холодными зубами трепавший мокрую одежду.
А огонек, мерцавший впереди, снова угас — и на этот раз насовсем.
Стараясь не поддаваться страху, Станис продолжал вести яхту вперед, туда, где должен был стоять погасший маяк. Он всматривался в пелену дождя, надеясь, что огонек появится снова, и едва не прикусил язык, когда «Изабелла» обо что-то чувствительно ударилась дном, на долю секунды подпрыгнув над волнами.
Станис заозирался по сторонам, но ничего не увидел — и тут же едва не упал, когда яхта на что-то налетела боком. Послышался неприятный хруст — кажется, от этого удара слегка пострадала обшивка.
Юноша не сразу сообразил, что происходит. А когда понял, то страх выморозил спину сильнее любого дождя.
Похоже, он все-таки проскочил мимо бухты и ушел в северо-восточные воды слишком далеко, и теперь «Изабеллу» швыряло среди каменистых рифов. В ясную погоду он смог бы вывести яхту из этих вод, но сейчас, в разгар шторма, оставалось лишь уповать на милость богов…
Отчаявшись, Станис прикрыл глаза и забормотал молитву святому Элоизию, покровителю моряков. Он просил прощения за все свои грехи, за все те слова, что наговорил кузену, он умолял не отнимать его жизнь и направить на верный путь…
Но святой не услышал его. И очередная волна опрокинула яхту легко, как бумажный кораблик, и швырнула на камни, торчащие из воды, смяла, скрутила, и белый корпус «Изабеллы» треснул, как яичная скорлупа, и оторвавшийся линь хлестнул Станислава по лицу, не дав удержать равновесие.
И море в очередной раз приняло его в свои объятия.
Но в этот раз в них не было ни тепла, ни любви, ни ласки.
Только холод, боль и темнота.
***
…Он не сразу понял, что все еще дышит. И не сразу осознал, где находится.
Чувствительность в первую очередь вернулась к левой щеке — та горела огнем, словно к ней прилип раскаленный уголек. А следом пришло понимание, что у него по-прежнему есть руки и ноги, пусть и плохо слушающиеся.
Станис попытался поднять голову и обнаружил, что лежит на большом обломке чего-то светлого. Он кое-как приподнялся и зашипел от боли, не сразу сумев отодрать пальцы от края обломка — так сильно их свело.
Юноша запоздало вспомнил, как очередной удар о скалы едва не разлучил их с «Изабеллой», и как он испугался, что сейчас потеряет возлюбленную навсегда, и как отчаянно он попытался поймать ее, схватиться за промелькнувший перед глазами борт…
Опустив глаза, Станис разглядел обломок повнимательнее и почувствовал, как горлу подступает комок.
Он и в самом деле успел ухватиться за борт.
И этот борт — все, что у него осталось…
И теперь он дрейфовал на успокоившихся волнах, невесть как умудрившись забраться на этот обломок. Станис не помнил, когда успел это сделать, не понимал, как вообще смог удержаться на куске крашеной обшивки среди бушующих волн.
Он даже не знал, сколько времени море забавлялось с ним, перебрасывая с волны на волну, но, судя по всему, с тех пор прошел не один час — солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в медь и золото.
Море успокоилось, и теперь ласково покачивало обломок, словно утешало перепуганного сына, словно просило прощения за недавнюю вспышку.
Станис поудобнее устроился на обломке, вспоминая, как дышать, как мыслить, как жить.
Ноги и руки замерзли настолько, что от каждого движения ныли, мокрая одежда липла к телу, неприятно врезалась в кожу.
Шок постепенно отступал, и способность осознавать происходящее возвращалась — и в один момент Станислав зацепился взглядом за торчащую с одного из краев деревяшку.
Это оказался обломок бушприта с остатками носовой фигуры — рыбий хвостик, заячьи лапки…
Станис неожиданно понял, что любимая сказка прадеда оказалась дурным пророчеством. Вот он, наследник семьи Силвер-Вэлли, поместившей этого зайца на герб, болтается посреди волн на каком-то обломке, в недобрый час прикорнув и не заметив подступающей волны…
Вот только никакая говорящая рыба не придет ему на помощь и не отнесет на родной берег.
На каком-то обломке…
Станис осекся и закусил губу.
Обломок, на котором он болтался, не был «каким-то».
Это была «Изабелла». Его любовь. Его счастье. Его собственный настоящий корабль, пусть и без узорчатого паруса.
«Изабелла» погибла. Но даже умирая, она не бросила его, дав шанс спастись. Пожертвовав собой, она позволила Станису пережить эту бурю, чтобы…
…чтобы — что?
Чтобы он медленно умирал от холода и жажды?
Изабелла погибла зря. Ее жертва не принесла желаемых плодов. Она не спасла его от гибели — просто обрекла на другую, еще более мучительную…
Станис поежился, кое-как обхватив себя руками. Следом за возможностью соображать снова нахлынули страх и отчаяние, но на этот раз они не сковали по рукам и ногам, а наоборот, придали сил действовать. И мысли окончательно прояснились, и стали четкими, короткими, как будто чужими.
Ночи в конце восьмого месяца были холодными, и Станис понимал, что в мокрой одежде он долго не протянет. Если он проболтается в море до самого утра, то, скорее всего, умрет от переохлаждения. Нужно что-то придумать. И быстро.
Щека продолжала гореть, и Станис машинально коснулся ее пальцами — и вздрогнул, когда горящее место откликнулось болью. Он вспомнил, как его хлестнуло обрывком линя — видимо, осталась внушительная ссадина.
Но ссадина сейчас была меньшим из зол.
Он стянул рубашку и попытался как следует ее отжать. Мокрая поврежденная ткань затрещала, когда Станис принялся изо всех сил скручивать ее то в одну сторону, то в другую, но то ли онемевшие руки по-прежнему слушались плохо, то ли добротная ткань не желала расставаться с накопленной влагой. Когда Станис натянул измученную рубашку обратно, она показалась ему еще более холодной и мокрой, чем прежде. Снимать штаны он не стал — при одной мысли о том, чтобы снять с себя еще хоть что-нибудь, все внутри словно покрывалось инеем.
Чулок уцелел только один, на левой ноге, и Станис снял его, поджимая голые ноги. Так стало чуточку теплее. Обувь сгинула где-то в урагане, но вряд ли она сейчас добавила бы тепла. Огонь развести было нечем, да и не из чего, и даже обрывка паруса, чтобы хоть как-то накрыться, под рукой не осталось.
Станис оглянулся по сторонам, пытаясь понять, как далеко его унесло. И хрипло охнул: от острова осталась лишь узкая темная полоса, видневшаяся где-то на юго-западе — такая маленькая, что ее и разглядеть-то не вышло бы, не очерчивай ее контур яркий свет заходящего солнца.
Похоже, волны оттащили его еще дальше на север, за пределы опасного мелководья. Рыбаки в этих водах ходили, но в преддверии шторма все, кто мог быть в этом районе, наверняка вернулись в гавань или ушли подальше, к близлежащим островкам, где можно безопасно переждать непогоду. А сейчас, в ночь, сразу после такого мощного урагана, на промысел никто не пойдет. Если буря и заперла кого-то на островках в окрестных водах, то эти люди, скорее всего, предпочтут переночевать в укрытии и вернуться на Силвер-Вэлли на рассвете.
А до рассвета Станис, скорее всего, не доживет.
Осознание этой простой и горькой истины вызвало новую волну страха. Даже не страха — липкого, удушливого ужаса. И юноша оглядел свой убогий плотик еще раз, выискивая что-нибудь, что годилось на роль весла, не нашел ничего подходящего и попытался грести рукой, и ему даже показалось, что обломок двигается вперед.
Холодная вода, леденившая руку, отрезвила достаточно, чтобы он сообразил, чем занимается. И Станис, пожалуй, рассмеялся бы от собственной глупости, если бы море не забрало его смех — из горла, горевшего таким же огнем, каким пылала щека, вырвался только безумный хрип, похожий на визг перепуганной крысы.
Но Станис все равно смеялся — смеялся и плакал, и собственные слезы казались обжигающе горячими, и от этой соли ссадину на щеке жгло еще сильнее.
Он понимал, что плакать нельзя, что слезы — драгоценная вода, покидавшая его тело с каждой каплей, что пресной воды больше нет и взять ее негде, и тер глаза, пытаясь загнать эти слезы обратно, но чем больше он старался их сдержать, тем сильнее они лились.
И в конечном итоге Станислав смирился.
Он все равно умрет, так какая разница, как быстро?..
Постепенно слезы иссякли. А вместе с ними иссякли и силы, а вместе с силами закончились страх и отчаяние. И пустоту, оставшуюся внутри, заполнило ледяное равнодушие.
Значит, вот оно какое, то смирение перед лицом смерти, о котором так много говорилось в житиях святых?..
Станис глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он еще дышал, и руки слушались, и, наверное, он мог бы еще бороться, мог бы грести — но разве это принесло бы какой-то результат? Возможно, стоит попросту спрыгнуть в воду и сгинуть на дне, не оттягивая жуткий момент, раз уж он все равно неизбежен?..
Юноша огляделся, прикидывая, как бы половчее это сделать, и даже попробовал приподняться, но обломок под ним опасно закачался, и от этой качки внутри снова разлился страх. Тело не желало умирать. Оно тут же перестало слушать дурные приказы своего непутевого хозяина, замерло, удерживая равновесие, а руки сами сжались, пытаясь удержаться хоть за что-нибудь. Несколько секунд Станис не двигался, застыв в неудобной позе, а затем медленно вернулся в прежнее положение — и так и сидел пару минут, пытаясь отдышаться. Страх постепенно схлынул, и на смену ему вернулось отчаяние.
