Вот и сейчас я смотрел на себя самого в некой объёмной перспективе. В неподвижных, как зеркало, глазах отражалось море, и я отрешённо созерцал пенные гребни волн в их кромешной черноте.
Продолжая вдумчиво изучать себя, я рассеянно последовал по направлению к набегающим на холодный песок волнам, пристально отслеживая каждое движение, будто пытаясь преобразить механику в медитацию. Мигель приподнял голову, без слов провожая меня взглядом. И в этом-то взгляде читалось пробирающее до хребта «мне так жаль».
Мне вдруг окончательно расхотелось выяснять, что за всем этим стоит. Я шёл неспешно, всё дальше и дальше уходя от береговой линии в темноту. Прибой играл с полами моих одежд, но не в силах был искривить траекторию моего пути. Я оказался сильнее морских волн, легко превозмогая их, но не стерпел человеческого молчания.
Шаг за шагом я продвигался внутрь колышущегося мрака, скользя вдоль лунной дорожки, пока мой силуэт полностью не скрылся под водой. Оставшись в одиночестве, я устало опустился на испещренное течениями дно и закрыл глаза. Мне так хотелось увидеть сон. Пусть и единственный в своей недожизни.
На рассвете моё уединенье нарушили расшалившиеся ундины, со смехом, похожим на шелест, проносясь в пенных волнах над головой, прекрасные, как парящие вкруг вдохновенного художника музы: был бы я живым и тёплым, наверное, заинтересовал бы их, а так.. рассчитывать не на что.
«Это точно, – мигом поддакнул двойник. – Убожество».
Но разговор я не поддержал.
Солнечные лучи, проникая сквозь толщу воды, причудливой искрящейся вязью играли на моём лице. Интересно, остался ли Михаил на берегу до рассвета или благоразумно отправился домой? Мысленно перенёсшись взором на береговую линию, я увидел там только гомонящую стаю чаек, что крикливо обменивались последними новостями и грелись в ласковых лучах. Хорошо, что он ушёл, – с облегченьем отметил про себя я.
Влюблённая пара, держась за руки с трогательным трепетом, также встречала восход на индустриальном побережье. В каждой черточке лица этих двоих читалось блаженство, но я всё никак не мог взять в толк, что именно делает их счастливыми. Дующий с залива бриз был довольно холодным, и первые робкие взгляды дневной звезды, искоса брошенные на землю, ещё не прогрели влажный ночной воздух. Здесь было сыро, ветрено и пустынно. Что за неведомое волшебство нашли они, вечно тяготеющие к теплу и комфорту, в таком неуютном месте? Потихоньку отпивая остывший кофе из картонных стаканчиков, улыбаясь и обмениваясь редкими фразами, эти двое бродили среди мусора и хлама по мокрому песку, не боясь того, что он наберётся в ботинки, причиняя в дальнейшем массу ненужных неудобств.
Я неспешно направился к берегу – мне непременно захотелось взглянуть на них вблизи. Пару одиночеств я уже видел, – со вздохом вспоминая бедную Лизу, подумал я, Ту, которой так и не сумел ничем помочь. А это… Ну на сей раз что-то совершенно другое.
Медленно выйдя из воды, оставаясь в волнах где-то до уровня колена, я тенью побрёл за людьми, без зазрения совести читая их жизни, наспех пролистывая страницу за страницей и пробегая глазами кадр за кадром, словно хочу поскорее добраться до развязки. Но, к моему разочарованию, никакой полезной информации я не обнаружил. Они просто-напросто шли, иногда смотря друг другу в глаза, не сокрушаясь о былом, не страшась будущего, всецело обретаясь в моменте и нигде кроме него.
Многие события в человеческой жизни обусловлены не иначе, как вращением неумолимого колеса причины-следствия, но то, как человек воспринимает все эти события – совсем другое дело. Эта необъяснимая способность «чувствования», затейливая иризация эмоций на тонких гранях повседневности и определяла их действительность. Поэтому-то они смеялись, когда колючий ветер иссушал их лица. Поэтому же они бывали несчастны, получая то, к чему долгое время стремились, в полное и безраздельное своё распоряженье. Их протянувшие десницу свою к тверди души требовали чего-то ещё, кроме безукоризненного следования букве закона, выбитого в холодном камне и данного свыше непогрешимой дланью. Большинству же и вовсе закоснелые в своей непреложности скрижали были даром не нужны: они хотели сами писать свою летопись, хоть вилами по воде, но непременно собственной рукой. Когда они жили.. они ощущали, как жизнь струится сквозь них, и всему давали личную оценку, пропуская безликий поток через некий внутренний фильтр. Для них в принципе, как я понял, не существовало понятия «объективная реальность» – их реальность функционировала исключительно субъективно. Иначе она коллапсировала и рассыпалась в пыль. Люди сами творили мир, оттого у каждого из них он был свой, уникальный, как завитки на подушечках пальцев. Ну, что сказать.. их Демиург тоже, выходит, затейник и шутник, – подытожил я, – раз щедро и без остатка вложил всю совершенную мощь творения в несовершенные и слабые смертные руки.
Девушка из той самой пары, за которой я уже некоторое время внимательно наблюдал, внезапно обернулась, будто почувствовав моё неуловимое присутствие и то, как скрупулёзно я разбираю мыслеформы в её голове, сортируя их по алфавиту. Однако ровно за секунду до того я резко припал ко дну залива, скрывшись с головой в набегающих волнах, практически что, став пеной морской, будто русалка из печальной детской сказки.
Оглядывая безлюдный пейзаж, влюблённые не заметили ничего нового. Лишь шелест прибоя и пронзительные крики чаек в лазоревой вышине. Пара продолжила свой путь по шатким мосткам ветреного счастья, а я же решил возвратиться в квартиру молодого мага, чтобы проведать своих подопечных. Казалось бы, только подумал скрыться куда подальше и снова здравствуйте: мои планы на день нынче менялись чуть ли не ежечасно. Ну, а ещё я искренне беспокоился за Мигеля. Не натворил бы он опять глупостей, поддавшись переменчивому настроению. Мне искренне хотелось помочь, но я не представлял, каким образом могу это сделать. Не ключ же Господень ему преподнести на золотом блюдечке! Всё одно в человеческую руку не вложишь, раз даже Архангел не удержал все три ключа разом…
Ко всему мой ученик вовсе и не желал моей помощи и, по-моему, ничьей вообще, самозабвенно ведя свои поиски. Он бы и жизнью своей поступился, только стоила ли игра спаленных свеч?
В следующий миг я уже стоял на балконе в знакомой квартире, за тонкой стеклянной перегородкой. Не знаю, отчего выбрал именно это место, наверное, чтоб на сей раз непременно войти через дверь. Какую именно, значения не имело.
Оказавшись в пункте назначения моментально, без труда индуцируя квантовую запутанность где придётся и бездумно транжиря заряд своей и без того дохленькой батарейки, я невольно подслушал обрывок разговора между Хлоей и Мигелем. Я хорошо запомнил его, так как тогда немало ломал голову над его смыслом. Девушка, говоря на повышенных тонах, в чём-то упрекала как всегда крайне сдержанного на язык собеседника. Она, однако, не испытывала при этом ярко выраженных негативных эмоций, а словно пыталась что-то ему втолковать, беззлобно объяснить.. по старой дружбе.
«..так по-дурацки, ну, это просто привет! Ну так же нельзя! Ну нельзя же!» – вот первая услышанная мной фраза из уст разошедшейся не на шутку «русалки». В ответ мой ученик только отмахнулся, оставив сказанное без контраргументов. Взяв его за предплечье и глядя прямо в глаза, девушка продолжила, требовательно произнеся: «Раз ты у нас такой сведущий, тогда, заешь, что? Скажи ему, слышишь? Вот прям словами! Знаешь как ротом говорят? По-умному, или как-то ещё там. Миш, ты пойми: лучше раньше, чего тянуть кота за всякое? Всё равно ж он узнает!»
Дёрнув плечом и сбросив руку Хлои, не отводя притом глаз, Мигель прохладно бросил: «Это только догадки. Нет никакого достоверного подтверждения». Его речь была спокойной, но обертоны в звуках голоса явственно выдавали волнение. Однако Хлоя парировала эту реплику следующим заявлением: «Какого ещё «подтверждения» тебе надо? Вот кого ты пытаешься сейчас обмануть? Меня, себя? Я же видела, да ты.. ты сам видел!.. В зеркале!.. Ты ведь сказал.. «всегда одно и то же»! Чего головой машешь? Не хочешь? Ну я сама ему объясню, как сумею! Чё за издевательство-то? Не ручная же он зверушка вон, как Лёлька! Нет, на меня смотри, не отворачивайся скромненько!»
Оборвав собеседницу, и слегка повысив голос, молодой маг бросил резко: «Всё, хватит. Довольно! И, пожалуйста, не лезь не в своё дело: не твоего оно ума». Говорил он довольно грубо и жёстко, что удивило даже меня, не говоря уж о моей подопечной. Обычно Михаил был в интонациях крайне мягок.
Хлоя же полушёпотом произнесла с некоторой долей горького и злого сарказма: «А чего тут непонятного? Даже для такой дуры, да?! Нету там ничего! И никакого «там» нету! Было да всплыло! Ты, Мишенька, знатный эгоист, только о себе и…» Снова прервав её предложение на средине, Мигель устало отозвался: «Оставь меня в покое, очень тебя прошу. И его. Тоже». После чего, не слушая больше возгласов негодования, он удалился в другую комнату, захлопнув за собой дверь.
Бесшумно отворив незапертый балкон, я вошёл, весьма потрясённый и крайне обеспокоенный услышанным. Не сказать, чтоб из обрывка беседы я понял что-то конкретное, но пищи для размышлений почерпнул предостаточно. Хлоя от неожиданности вздрогнула, тотчас без приветствий заметив недовольно, что пугать людей – дурной тон. А подслушивать так вообще некрасиво, и чтоб на будущее я запомнил это или записал. Я лишь безучастно пожал плечами: в ведении записей такого рода особого смысла я не видел.
Затем моя подопечная осторожно поинтересовалась, с какого именно места я следил за их перепалкой. Я спокойно ответил, и девушка удовлетворённо кивнула. После чего я осторожно спросил: «И что же Мигель должен мне рассказать, чего не знаю я сам? И где это ваше «там» расположено? В каком ещё зеркале?» Замявшись, Хлоя произнесла: «Слышь, вопрос не по адресу». Что за непонятную игру в недоговорки затеяли эти люди? – немного обиженно озадачился я, не сводя с собеседницы внимательных глаз. Невольно, я, кажется, оказался в эпицентре событий, и притом ключевой фигурой неведомого мне сюжета. Говоря по правде, приятного тут было мало. Когда находилось что-то за пределами моих возможностей, это, в некотором роде, уязвляло моё самолюбие. Но я обещал не нарушать границ, о которых мы условились заранее. И был верен слову, а мои знакомые, похоже, этим без зазрения совести пользовались.
Хлоя, тем временем, вкрадчиво проговорила, что, если уж мне так любопытно, то следует пренепременно побеседовать по душам с Михаилом: он-то, в отличие от неё, наверняка, всё-всё знает из «области непознанного». Звучало, конечно, многообещающе, но малореально. Мельком взглянув на дверь комнаты молодого мага, я ответил, что как раз сейчас, после второй к ряду бессонной ночи он наконец пытается уснуть, и я не стал бы ему мешать. Двое суток без отдыха, да ещё и после такого головокружительного приключения… И впрямь, стоило б немного перевести дух.
После этого, я как бы между делом поинтересовался, не желает ли Хлоя ещё что-нибудь мне рассказать, из того, что известно непосредственно ей. Но девушка, как настоящий партизан на допросе, лишь отрицательно покачала головой. Я вздохнул и внезапно предложил моей собеседнице немного пройтись по городу, раз спать она не собирается и полна сил. Слегка изумившись Хлоя, чуть помолчав, согласилась.
Постучав в дверь спальни Михаила, Хлоя бросила недовольно: «Шмотье дай из шкафа цапнуть?» И, не слушая, что ей ответили, вошла. А затем, вернувшись с охапкой вещей подмышкой и небрежно бросив их в кресло у книжного шкафа, начала переодеваться. Я рассеянно следил за её действиями, заложив руки за спину, и думал о своём, об этом эфемерном «там», которого нет, о зеркале, знающем тайну, возможно, всей моей жизни, и о его осколках, заботливо сметённых и, как логично было б предположить, выброшенных на помойку.
Что поделаешь: на свалку зачастую отправляются самые, что ни есть, нужные вещи, чья ценность осознаётся лишь после того, как их не станет. И речь сейчас вовсе не об одной-единственной лыже, бережно хранимой, аки Грааль, со времён царя Гороха, и не о коллекции пустых стеклянных банок на любой вкус. Да вот взять хотя бы старые игрушки далёкого беззаботного детства, полного волшебства в каждом миге, буквально пропитанные остаточными флюидами этого-то самого волшебства; в ту же копилку можно добавить и письма от бывших возлюбленных – чем бы там дело ни кончилось, красоты искренних строк это не умаляло отнюдь; сюда же стоит отнести книги, зачитанные до дыр, уносящие в небытие и свои незабвенные истории за разваливающимися, испачканными пятнами чая переплётами.
Однако и впрямь стоит ли хранить весь этот вышедший из обихода хлам? Ведь никакого «там», высящегося за всеми этими предметами, давным-давно не существует: дом детства разрушен, а освободившаяся площадь застроена сызнова: какие уж тут игрушки-безделушки, чем способны они пособить в градостроительстве? А что до писем.. ну, бывшие любимые давным-давно любят других, оставив вместо приятного тепла лишь горький осадок на самом донце. И какой, скажите на милость, прок в пыльных словах раздербаненных книжец? Не про одно ли и то же твердят все эти испещрённые печатным слогом тома, раз за разом лишь повторяясь и повторяясь? Так может и мне пора отречься от этого вот самого «там»?
Хлоя тем временем поймала мой рассредоточенный взгляд, ненароком замерший где-то на её плече и обоях позади, направление которого из-за отсутствия у меня зрачков угадать было довольно сложно. Хмыкнув и подбоченясь, девушка спросила: «Ну, и как тебе картина маслом?»
Придя в себя и немного смутившись, я вежливо переспросил, что именно она имеет в виду? Ведь никаких картин, хоть маслом, а хоть бы и гуашью, в моем поле зрения не было вовсе. Махнув на меня рукой и с лёгким негодованием бросив «забей», притом натянув майку на приятно округлые плечи, Хлоя продолжила сборы.
Её наряд оказался отчасти известен мне ещё со времени нашего «подводного» знакомства: только на кожаных штанах появилась парочка заплаток, зато жилетка на цепочках на здоровье не жаловалась и выглядела довольно-таки стильно. А вот футболка под ней была уже другая, витиевато расчерченная филигранью белых линий, выводящих контур увядших роз, воткнутых в глазницы черепа. Я с неприкрытым любопытством изучил все предметы гардероба Хлои, так как мне интересен был этот своеобразный способ самовыражения – вероятно, тут можно было обнаружить определённый символизм, и я пытливо выглядывал его в каждом шве.
Подчеркнув контур глаз чёрной подводкой, что вызвало у меня смутную ассоциацию с древним Египтом, и накрасив синей тушью ресницы, моя подопечная, сделав смешной реверанс, объявила удовлетворённо, что к выходу в свет готова: «Хоть к принцу на коне, а хоть и на бал к Сатане», – хохотнула она. Только вот беда: в принцы я никак не годился, а на бал бы меня, даже с такой-то обворожительной спутницей, точно б не пригласили – в приличном обществе делать мне было решительно нечего.
Продолжая вдумчиво изучать себя, я рассеянно последовал по направлению к набегающим на холодный песок волнам, пристально отслеживая каждое движение, будто пытаясь преобразить механику в медитацию. Мигель приподнял голову, без слов провожая меня взглядом. И в этом-то взгляде читалось пробирающее до хребта «мне так жаль».
Мне вдруг окончательно расхотелось выяснять, что за всем этим стоит. Я шёл неспешно, всё дальше и дальше уходя от береговой линии в темноту. Прибой играл с полами моих одежд, но не в силах был искривить траекторию моего пути. Я оказался сильнее морских волн, легко превозмогая их, но не стерпел человеческого молчания.
Шаг за шагом я продвигался внутрь колышущегося мрака, скользя вдоль лунной дорожки, пока мой силуэт полностью не скрылся под водой. Оставшись в одиночестве, я устало опустился на испещренное течениями дно и закрыл глаза. Мне так хотелось увидеть сон. Пусть и единственный в своей недожизни.
Глава 57. Ветреное счастье
На рассвете моё уединенье нарушили расшалившиеся ундины, со смехом, похожим на шелест, проносясь в пенных волнах над головой, прекрасные, как парящие вкруг вдохновенного художника музы: был бы я живым и тёплым, наверное, заинтересовал бы их, а так.. рассчитывать не на что.
«Это точно, – мигом поддакнул двойник. – Убожество».
Но разговор я не поддержал.
Солнечные лучи, проникая сквозь толщу воды, причудливой искрящейся вязью играли на моём лице. Интересно, остался ли Михаил на берегу до рассвета или благоразумно отправился домой? Мысленно перенёсшись взором на береговую линию, я увидел там только гомонящую стаю чаек, что крикливо обменивались последними новостями и грелись в ласковых лучах. Хорошо, что он ушёл, – с облегченьем отметил про себя я.
Влюблённая пара, держась за руки с трогательным трепетом, также встречала восход на индустриальном побережье. В каждой черточке лица этих двоих читалось блаженство, но я всё никак не мог взять в толк, что именно делает их счастливыми. Дующий с залива бриз был довольно холодным, и первые робкие взгляды дневной звезды, искоса брошенные на землю, ещё не прогрели влажный ночной воздух. Здесь было сыро, ветрено и пустынно. Что за неведомое волшебство нашли они, вечно тяготеющие к теплу и комфорту, в таком неуютном месте? Потихоньку отпивая остывший кофе из картонных стаканчиков, улыбаясь и обмениваясь редкими фразами, эти двое бродили среди мусора и хлама по мокрому песку, не боясь того, что он наберётся в ботинки, причиняя в дальнейшем массу ненужных неудобств.
Я неспешно направился к берегу – мне непременно захотелось взглянуть на них вблизи. Пару одиночеств я уже видел, – со вздохом вспоминая бедную Лизу, подумал я, Ту, которой так и не сумел ничем помочь. А это… Ну на сей раз что-то совершенно другое.
Медленно выйдя из воды, оставаясь в волнах где-то до уровня колена, я тенью побрёл за людьми, без зазрения совести читая их жизни, наспех пролистывая страницу за страницей и пробегая глазами кадр за кадром, словно хочу поскорее добраться до развязки. Но, к моему разочарованию, никакой полезной информации я не обнаружил. Они просто-напросто шли, иногда смотря друг другу в глаза, не сокрушаясь о былом, не страшась будущего, всецело обретаясь в моменте и нигде кроме него.
Многие события в человеческой жизни обусловлены не иначе, как вращением неумолимого колеса причины-следствия, но то, как человек воспринимает все эти события – совсем другое дело. Эта необъяснимая способность «чувствования», затейливая иризация эмоций на тонких гранях повседневности и определяла их действительность. Поэтому-то они смеялись, когда колючий ветер иссушал их лица. Поэтому же они бывали несчастны, получая то, к чему долгое время стремились, в полное и безраздельное своё распоряженье. Их протянувшие десницу свою к тверди души требовали чего-то ещё, кроме безукоризненного следования букве закона, выбитого в холодном камне и данного свыше непогрешимой дланью. Большинству же и вовсе закоснелые в своей непреложности скрижали были даром не нужны: они хотели сами писать свою летопись, хоть вилами по воде, но непременно собственной рукой. Когда они жили.. они ощущали, как жизнь струится сквозь них, и всему давали личную оценку, пропуская безликий поток через некий внутренний фильтр. Для них в принципе, как я понял, не существовало понятия «объективная реальность» – их реальность функционировала исключительно субъективно. Иначе она коллапсировала и рассыпалась в пыль. Люди сами творили мир, оттого у каждого из них он был свой, уникальный, как завитки на подушечках пальцев. Ну, что сказать.. их Демиург тоже, выходит, затейник и шутник, – подытожил я, – раз щедро и без остатка вложил всю совершенную мощь творения в несовершенные и слабые смертные руки.
Девушка из той самой пары, за которой я уже некоторое время внимательно наблюдал, внезапно обернулась, будто почувствовав моё неуловимое присутствие и то, как скрупулёзно я разбираю мыслеформы в её голове, сортируя их по алфавиту. Однако ровно за секунду до того я резко припал ко дну залива, скрывшись с головой в набегающих волнах, практически что, став пеной морской, будто русалка из печальной детской сказки.
Оглядывая безлюдный пейзаж, влюблённые не заметили ничего нового. Лишь шелест прибоя и пронзительные крики чаек в лазоревой вышине. Пара продолжила свой путь по шатким мосткам ветреного счастья, а я же решил возвратиться в квартиру молодого мага, чтобы проведать своих подопечных. Казалось бы, только подумал скрыться куда подальше и снова здравствуйте: мои планы на день нынче менялись чуть ли не ежечасно. Ну, а ещё я искренне беспокоился за Мигеля. Не натворил бы он опять глупостей, поддавшись переменчивому настроению. Мне искренне хотелось помочь, но я не представлял, каким образом могу это сделать. Не ключ же Господень ему преподнести на золотом блюдечке! Всё одно в человеческую руку не вложишь, раз даже Архангел не удержал все три ключа разом…
Ко всему мой ученик вовсе и не желал моей помощи и, по-моему, ничьей вообще, самозабвенно ведя свои поиски. Он бы и жизнью своей поступился, только стоила ли игра спаленных свеч?
Глава 58. Недоговорки
В следующий миг я уже стоял на балконе в знакомой квартире, за тонкой стеклянной перегородкой. Не знаю, отчего выбрал именно это место, наверное, чтоб на сей раз непременно войти через дверь. Какую именно, значения не имело.
Оказавшись в пункте назначения моментально, без труда индуцируя квантовую запутанность где придётся и бездумно транжиря заряд своей и без того дохленькой батарейки, я невольно подслушал обрывок разговора между Хлоей и Мигелем. Я хорошо запомнил его, так как тогда немало ломал голову над его смыслом. Девушка, говоря на повышенных тонах, в чём-то упрекала как всегда крайне сдержанного на язык собеседника. Она, однако, не испытывала при этом ярко выраженных негативных эмоций, а словно пыталась что-то ему втолковать, беззлобно объяснить.. по старой дружбе.
«..так по-дурацки, ну, это просто привет! Ну так же нельзя! Ну нельзя же!» – вот первая услышанная мной фраза из уст разошедшейся не на шутку «русалки». В ответ мой ученик только отмахнулся, оставив сказанное без контраргументов. Взяв его за предплечье и глядя прямо в глаза, девушка продолжила, требовательно произнеся: «Раз ты у нас такой сведущий, тогда, заешь, что? Скажи ему, слышишь? Вот прям словами! Знаешь как ротом говорят? По-умному, или как-то ещё там. Миш, ты пойми: лучше раньше, чего тянуть кота за всякое? Всё равно ж он узнает!»
Дёрнув плечом и сбросив руку Хлои, не отводя притом глаз, Мигель прохладно бросил: «Это только догадки. Нет никакого достоверного подтверждения». Его речь была спокойной, но обертоны в звуках голоса явственно выдавали волнение. Однако Хлоя парировала эту реплику следующим заявлением: «Какого ещё «подтверждения» тебе надо? Вот кого ты пытаешься сейчас обмануть? Меня, себя? Я же видела, да ты.. ты сам видел!.. В зеркале!.. Ты ведь сказал.. «всегда одно и то же»! Чего головой машешь? Не хочешь? Ну я сама ему объясню, как сумею! Чё за издевательство-то? Не ручная же он зверушка вон, как Лёлька! Нет, на меня смотри, не отворачивайся скромненько!»
Оборвав собеседницу, и слегка повысив голос, молодой маг бросил резко: «Всё, хватит. Довольно! И, пожалуйста, не лезь не в своё дело: не твоего оно ума». Говорил он довольно грубо и жёстко, что удивило даже меня, не говоря уж о моей подопечной. Обычно Михаил был в интонациях крайне мягок.
Хлоя же полушёпотом произнесла с некоторой долей горького и злого сарказма: «А чего тут непонятного? Даже для такой дуры, да?! Нету там ничего! И никакого «там» нету! Было да всплыло! Ты, Мишенька, знатный эгоист, только о себе и…» Снова прервав её предложение на средине, Мигель устало отозвался: «Оставь меня в покое, очень тебя прошу. И его. Тоже». После чего, не слушая больше возгласов негодования, он удалился в другую комнату, захлопнув за собой дверь.
Бесшумно отворив незапертый балкон, я вошёл, весьма потрясённый и крайне обеспокоенный услышанным. Не сказать, чтоб из обрывка беседы я понял что-то конкретное, но пищи для размышлений почерпнул предостаточно. Хлоя от неожиданности вздрогнула, тотчас без приветствий заметив недовольно, что пугать людей – дурной тон. А подслушивать так вообще некрасиво, и чтоб на будущее я запомнил это или записал. Я лишь безучастно пожал плечами: в ведении записей такого рода особого смысла я не видел.
Затем моя подопечная осторожно поинтересовалась, с какого именно места я следил за их перепалкой. Я спокойно ответил, и девушка удовлетворённо кивнула. После чего я осторожно спросил: «И что же Мигель должен мне рассказать, чего не знаю я сам? И где это ваше «там» расположено? В каком ещё зеркале?» Замявшись, Хлоя произнесла: «Слышь, вопрос не по адресу». Что за непонятную игру в недоговорки затеяли эти люди? – немного обиженно озадачился я, не сводя с собеседницы внимательных глаз. Невольно, я, кажется, оказался в эпицентре событий, и притом ключевой фигурой неведомого мне сюжета. Говоря по правде, приятного тут было мало. Когда находилось что-то за пределами моих возможностей, это, в некотором роде, уязвляло моё самолюбие. Но я обещал не нарушать границ, о которых мы условились заранее. И был верен слову, а мои знакомые, похоже, этим без зазрения совести пользовались.
Хлоя, тем временем, вкрадчиво проговорила, что, если уж мне так любопытно, то следует пренепременно побеседовать по душам с Михаилом: он-то, в отличие от неё, наверняка, всё-всё знает из «области непознанного». Звучало, конечно, многообещающе, но малореально. Мельком взглянув на дверь комнаты молодого мага, я ответил, что как раз сейчас, после второй к ряду бессонной ночи он наконец пытается уснуть, и я не стал бы ему мешать. Двое суток без отдыха, да ещё и после такого головокружительного приключения… И впрямь, стоило б немного перевести дух.
После этого, я как бы между делом поинтересовался, не желает ли Хлоя ещё что-нибудь мне рассказать, из того, что известно непосредственно ей. Но девушка, как настоящий партизан на допросе, лишь отрицательно покачала головой. Я вздохнул и внезапно предложил моей собеседнице немного пройтись по городу, раз спать она не собирается и полна сил. Слегка изумившись Хлоя, чуть помолчав, согласилась.
Глава 59. Трудный характер
Постучав в дверь спальни Михаила, Хлоя бросила недовольно: «Шмотье дай из шкафа цапнуть?» И, не слушая, что ей ответили, вошла. А затем, вернувшись с охапкой вещей подмышкой и небрежно бросив их в кресло у книжного шкафа, начала переодеваться. Я рассеянно следил за её действиями, заложив руки за спину, и думал о своём, об этом эфемерном «там», которого нет, о зеркале, знающем тайну, возможно, всей моей жизни, и о его осколках, заботливо сметённых и, как логично было б предположить, выброшенных на помойку.
Что поделаешь: на свалку зачастую отправляются самые, что ни есть, нужные вещи, чья ценность осознаётся лишь после того, как их не станет. И речь сейчас вовсе не об одной-единственной лыже, бережно хранимой, аки Грааль, со времён царя Гороха, и не о коллекции пустых стеклянных банок на любой вкус. Да вот взять хотя бы старые игрушки далёкого беззаботного детства, полного волшебства в каждом миге, буквально пропитанные остаточными флюидами этого-то самого волшебства; в ту же копилку можно добавить и письма от бывших возлюбленных – чем бы там дело ни кончилось, красоты искренних строк это не умаляло отнюдь; сюда же стоит отнести книги, зачитанные до дыр, уносящие в небытие и свои незабвенные истории за разваливающимися, испачканными пятнами чая переплётами.
Однако и впрямь стоит ли хранить весь этот вышедший из обихода хлам? Ведь никакого «там», высящегося за всеми этими предметами, давным-давно не существует: дом детства разрушен, а освободившаяся площадь застроена сызнова: какие уж тут игрушки-безделушки, чем способны они пособить в градостроительстве? А что до писем.. ну, бывшие любимые давным-давно любят других, оставив вместо приятного тепла лишь горький осадок на самом донце. И какой, скажите на милость, прок в пыльных словах раздербаненных книжец? Не про одно ли и то же твердят все эти испещрённые печатным слогом тома, раз за разом лишь повторяясь и повторяясь? Так может и мне пора отречься от этого вот самого «там»?
Хлоя тем временем поймала мой рассредоточенный взгляд, ненароком замерший где-то на её плече и обоях позади, направление которого из-за отсутствия у меня зрачков угадать было довольно сложно. Хмыкнув и подбоченясь, девушка спросила: «Ну, и как тебе картина маслом?»
Придя в себя и немного смутившись, я вежливо переспросил, что именно она имеет в виду? Ведь никаких картин, хоть маслом, а хоть бы и гуашью, в моем поле зрения не было вовсе. Махнув на меня рукой и с лёгким негодованием бросив «забей», притом натянув майку на приятно округлые плечи, Хлоя продолжила сборы.
Её наряд оказался отчасти известен мне ещё со времени нашего «подводного» знакомства: только на кожаных штанах появилась парочка заплаток, зато жилетка на цепочках на здоровье не жаловалась и выглядела довольно-таки стильно. А вот футболка под ней была уже другая, витиевато расчерченная филигранью белых линий, выводящих контур увядших роз, воткнутых в глазницы черепа. Я с неприкрытым любопытством изучил все предметы гардероба Хлои, так как мне интересен был этот своеобразный способ самовыражения – вероятно, тут можно было обнаружить определённый символизм, и я пытливо выглядывал его в каждом шве.
Подчеркнув контур глаз чёрной подводкой, что вызвало у меня смутную ассоциацию с древним Египтом, и накрасив синей тушью ресницы, моя подопечная, сделав смешной реверанс, объявила удовлетворённо, что к выходу в свет готова: «Хоть к принцу на коне, а хоть и на бал к Сатане», – хохотнула она. Только вот беда: в принцы я никак не годился, а на бал бы меня, даже с такой-то обворожительной спутницей, точно б не пригласили – в приличном обществе делать мне было решительно нечего.
