Эти двое ещё не поняли, что я возвратился. И чувства их были угнетающими и безрадостными, словно по новопреставившемуся служили панихиду. Сеня что-то бормотал из вентиляции про мою душу грешную.. была б ещё она у меня! А хоть бы и грешная, и то в радость!
Слышал я и как Хлоя, застыв на месте, жёстким тоном обратилась к моему ученику и потребовала оставить «эту злосчастную руку в покое», добавив, что прошло уже несколько «чёртовых часов», и ей надоело слушать весь этот «бессвязный бред». Она, определённо, была огорчена. И злилась. Однако Мигель пропустил колкое замечание мимо ушей. Тогда Хлоя, перейдя к решительным действиям, схватила его за плечи, грубо дёрнув назад, и попыталась оттащить в сторону. Моя ладонь выскользнула из его пальцев, онемевших от длительного контакта с такой холодной поверхностью.
Молодой маг сопротивлялся, но оттолкнуть или ударить даму себе всё же не позволял. Еле слышно, сдерживая раздражение, он попросил, чтобы она ему не мешала, параллельно пытаясь сбросить ладони Хлои со своих плеч. На столе лежал Лёлик и озадаченно помахивал хвостом, с интересом следя за перепалкой. Чёрт он и есть чёрт: любит их братия на ссоры поглазеть. Хоть тебе похороны, хоть свадьба: им оно без разницы. А если подерутся – так и вообще красота будет.
В свой черёд схватив Мигеля ещё крепче и вынудив-таки встать на ноги, девушка заявила, отрывисто произнося каждую фразу, что мне помочь он уже не в силах, а, кроме того, он сам виноват! Вот дался же ему этот злосчастный ключ?!
Последнее заявление, видно, переполнило чашу терпения Михаила: перехватив запястья Хлои и довольно грубо дёрнув их на себя, молодой маг дрожащим голосом прошептал: «..Да ты.. вообще ничего не знаешь…» И резко разжал пальцы, выпустив её руки, так, что вырывающуюся девушку слегка отбросило назад. Но, даже после такого, униматься она не собиралась. Вцепившись Мигелю в локоть, Хлоя решительно посмотрела ему в глаза, явно собираясь высказать что-то ёмко и красочно, не пренебрегши крепким словцом, судя по преамбуле: «Так, слушай сюда…»
В этот самый момент я повернул голову, спокойно потребовав от пререкающихся людей, чтобы прекратили свою нелепую перебранку. Потом, неторопливо приняв сидячее положение, внимательно посмотрел на этих двоих. Они вели себя ну, просто как малые дети! Или.. как обычные люди.
Хлоя тотчас растерянно уставилась на меня, очевидно, не веря своим глазам. Её проколотая металлической серьгой нижняя губа едва уловимо подрагивала. Девушка была смущена и озадачена. Тем, вероятно, как невозмутимо я себя повёл, словно ничего и не случилось. Она растерянно произнесла всего одно-единственное предложение – ни то вопрос, ни то утверждение: «Так ты это.. вернулся?» Мигель же в свой черёд замер в полнейшей неподвижности. В его глазах я увидел своё отражение, точно оттиск вознесшейся над беспощадным океаном Атлантиды. А потом мне почудилось, что и не я это вовсе, и что зеркало этих вот самых глаз дразнит меня смутной иллюзией чьего-то чужого лица, только очень и очень похожего на моё, но вместе с тем совершенно другого.
Некоторое время молодой маг изучал меня отрешённо и вместе с тем сосредоточенно, будто никак не мог понять, я ли это в действительности. Мне снова померещилось, будто бы он глядит не на меня, а сквозь меня, и видит там кого-то.. нет, не потрёпанного, выдохшегося скитальца. Но превозмогшего Бездну, подчинившего Хаос безымянного бога. Потому как одним лишь безымянным и доступна такая власть. Данное понимание больно кольнуло меня куда-то в грудь тоской и тревогой: ведь того, что он искал, и что так желал бы узреть, во мне не было и в помине.
А вслед за тем я почувствовал себя мертвецом, воспрявшим из могилы на глазах изумлённых родственников, чья мрачная скорбь вдруг сменилась лихорадочным возбуждением от созерцанья Лазарева чуда.
Спустя пару мгновений, будто опомнившись, Михаил быстро вышел из комнаты. А ещё через несколько секунд я услышал, как хлопнула входная дверь в коридоре. Мы с Хлоей переглянулись. Я никак не мог взять в толк, что с ним такое творится. Какие ещё демоны терзают его, если я отбил его душу у них у всех? И что за миражи, навеваемые чертами моего лица, нагоняют морок?
Наконец, поднявшись, я аккуратно обратился к Хлое с вопросом предельно простым: «Что тут вообще творится-то?» Вдруг да ей известно то, что не известно мне? Сперва девушка вроде, как и хотела что-то ответить, но запнулась на полуслове: «Да это, знаешь чё…» Видя её откровенное нежелание продолжать, я мягко добавил, что иногда понимать людей, не заглядывая к ним в мысли, довольно сложно. Однако я дал слово и не нарушу его. Моя собеседница только вздохнула, посмотрев на меня то ли с иронией, то ли с сочувствием, но не проронив притом и звука. Меня это даже задело.
Я решил повторить вопрос: «Что тут…» Однако, перебив меня, Хлоя заявила: «Чё происходит? Да чёрт его знает, что тут, блин, происходит! Лёль, прости, это не к тебе претензия, – мимоходом глянула она на чертёнка. – Велком к Мише с допросами и вопросами, дорогой! Он у нас самый умный, куда деваться! Маг и волшебник! Не сдохли все разом – и то повезло прямо сказочно!» И, выдохнув, девушка вслед за тем тихо присовокупила, глядя куда-то в сторону и вниз слегка: «Хотя.. у Миши-то у самого в голове чёрт-те что и сбоку бантик! Ещё б он кому объяснял!»
По скромности своей уточнять детали я не стал. А решил поступить иначе: предусмотрительно дав Мигелю время прийти в себя, рискнуть да и порасспрашивать обо всём об этом его собственнолично. Я не желал быть чрезмерно настойчивыми и не привык задавать другим вопросы, так как моя природа была создана для того, чтобы знать ответы, не спрашивая. Тем не менее на Земле спрашивать мне приходилось часто, и я старался, как мог, сжиться с непривычной и во многом неудобной ролью, подбирая себе всё новые и новые маски эмоций, соответствующие обновлённому перечню моих задач.
Прикрываясь муаровой дымкой сумерек, точно кокетка вуалью, город был прежним: по-базарному шумным, суетным и немного озябшим от прошедшего ливня. Люди по издревле утверждённому обычаю неизменно куда-то спешили, скрупулёзно пробегая по загодя размеченным пунктам своего плотного графика, порой бросая на меня недоумевающие взгляды, и то вскользь, так как я в их расписании не значился. Я так свыкся с подобным, что иного уже не представлял: разве смеет невзрачная тень рассчитывать на большее? Помимо того, долго удерживать на мне фокус своего внимания прохожие не могли: и я неминуемо растворялся неверным блуждающим миражом, фантазией, всецело навеянной вечерней меланхолией и нереальной.
Ветер вкрадчиво шептал на ухо свои бесконечные истории, и, прислушиваясь к его тихому посвисту, я невольно улыбался в ответ. Чернильным пятном, выбрасывая длинные щупальца одно за одним, из-за горизонта неуклюже расползалась темнота. Разбуженные её приближением фонари сонно моргали, бросая навзничь медные блики осколкам небес, рассыпанным в лужах. Я неторопливо шёл вдоль набережной к заливу, собравшись, наконец, беседовать со своим учеником на чистоту. Ключ, говорите? Что-то слишком уж частно я стал слышать про ключи в последнее время. Всем-то они нужны! Причём всем и сразу. Да и вообще мне казалось, молодому магу известно куда больше, нежели то, что он осмеливался мне озвучить, а ведь нередко именно в упущенных мелочах исподволь пряталась истина.
Я нашёл его быстро. Просто на диво. Он был настоящей вспышкой в подрагивающем море еле тлеющих лучин, спектр которой я запомнил предельно чётко, безошибочно распознавая совокупности дублетов и триплетов радужных полос.
Мигель сидел на пляже. Точнее, это место могло бы называться так, если б не было основательно загромождено строительным мусором, больше напоминая свалку. Холодное море в надвигающейся темноте наползало на берег ленивым колышущимся студнем. Рукава белой рубашки молодого мага во мраке казались сложенными крыльями диковинной птицы, готово вот-вот вспорхнуть ввысь, затерявшись меж фетра рваных, обвисших лохмотьями туч. Он слушал биение волн, перебирающих песок так, словно те производили подсчёт своих несметных богатств. Я и сам на мгновенье невольно заслушался, бесцельно считая приливы и отливы.
Я мог бы всё разузнать в мгновение ока. Понять, что именно гложет, что мучает его, не спрашивая, не блуждая меж смутных домыслов и полуфраз наугад. Зачем только я дал это нелепое обещание?.. – негласно укорил я сам себя, опомнившись.
«Вот ты б поди удивился-то, а!» – вновь подтрунил надо мной двойник. Много ты знаешь… – парировал я. И вежливо попросил: Пожалуйся, скройся. Упорствовать на сей раз доппельгангер не стал, уничижительно фыркнув: «Ишь ты, раскомандовался! Не сдох – и будет с тебя».
Михаил даже не заметил, как я бесшумно приблизился и сел рядом на серый холодный валун, мягко опустив руку ему на плечо. От неожиданности он вздрогнул и отшатнулся в сторону, ощутив внезапно обжегший его холод, но, в следующую секунду, узнав меня в потёмках, занял прежнее положение, машинально растирая место моего касания ладонью. Почему-то он никак не желал смотреть мне в глаза, а только неуклонно устремлял взор к ворчливо рокочущему морю. Я тоже отвернулся к волнующейся стихии.
Мы, ничего не говоря, наблюдали, как последние отблески света тонут в пучине, уходя под воду, будто покинутые разгневанными богами города. И я вдруг понял предельно ясно, что моё присутствие тяготит его: странно.. прежде Мигель ценил моё общество, мои знания, желая из благодатного источника зачерпнуть в пригоршню как можно больше. А теперь.. все эти сведенья будто бы напрочь лишились значимости, потеряв в цене, как вышедшая из обращенья валюта. Цветные ракушки аборигена, решившего поселиться в одной из европейских столиц. Я вздохнул. Ведь ничего, кроме знаний, у меня не осталось, да и те с каждым мигом выветривались из головы. Я был нищим уставшим странником, разделив по-братски последнюю краюху хлеба с таким же точно утомлённым в пути искателем, в итоге, отряхнув после скудной трапезы крошки, мы оба, будто б прозрев, осознали, что остались ни с чем, и что не хлебом единым, не буквой и не словом…
Наше натянутое как струна молчание, в конце концов, мне наскучило, внушая тоскливые думы, и я мягко поинтересовался, могу ли чем-нибудь ему помочь? Не оборачиваясь, мой собеседник еле слышно откликнулся: «Нет. Простите». Предельно краткое высказывание стало для меня настоящей загадкой сфинкса. За что он извинялся? Я не мог и помыслить.
Старательно припомнив всё, известное мне о человечности, я решил сменить предмет беседы и мягко поинтересовался, не стоит ли нам пойти домой, ведь Хлоя там осталась совсем одна, после всех треволнений. Молодой маг в свой черёд бросил довольно сухо, что она это переживёт: соцсети составят ей неплохую компанию – едва ли мы пособим лучше. Вот как.. а я-то по наивности думал, будто они сдружились за последнее время, раз Михаил разрешил «русалке» остаться в своём доме, хотя, на чистоту так не жаловал посторонних, не привечая в своём жилище гостей. Его дом – его сокровенный алтарь, его убежище, не для чужих глаз. Ну, а сама Хлоя.. она в свой черёд отчаянно не хотела возвращаться в мир «до» – сейчас для неё объективно существовало только «после». Да, пускай эти двое были людьми абсолютно разными, они много времени проводили под одной крышей, и могли б уж найти общий язык.
«Что она вам сказала?» – вдруг, нервно сцепив пальцы, спросил мой ученик. «Ничего», – растерянно отозвался я. И умолк, пытаясь худо-бедно анализировать происходящее. Молодой маг уткнулся лбом в свои скрещенные на коленях руки и более не проронил и звука. Какая уж страшная тайна у него за душой?
Чувствуя себя беспомощным, я удручённо устремил взгляд вдаль. Над горизонтом показала свой лик Диана-Луна – улыбаясь мертвенно-бледными губами, она тихонько смеялась. Я вновь перевёл взгляд на Мигеля. Он по-прежнему сидел, уткнувшись лицом в колени, обхватив голову руками, и только прерывистое дыхание, что тонуло в рокоте прибоя, выдавало его внутреннее состояние. Думаю, он покамест не знал, что за беспрецедентную смуту учинил я, дабы вызволить нас из Адовых бездн. Вот уж такое-то вопиющее бесчинство мне вряд ли широким жестом простят. А ведь я мог оставить заигравшегося чародея там, в закольцованном зеркальном лабиринте. Или не мог? Уже не имело значенья. Alea jacta est (прим. лат. Жребий брошен), – обречённо вздохнул я.
Единственное, что мне оставалось – это терпеливо ждать, когда же меня заботливо подтолкнут в спину на выход, а хорошо если не выпроводят пинком. Жаль. Я только привык. Земная жизнь увлекла меня, как колумбийский карнавал, чередой повседневных забот и ежечасных откровений. Так вот и люди в суете сует легкомысленно забывают о смерти, что поджидает их за каждым углом. Несчётное количество раз проходят мимо мрачной ухмыляющейся тени, пытливо провожающей их пустым взглядом из-под тёмного капюшона. Забыл и я, хотя вот именно за ней…
Ну дамоклов меч, грозящий в любую минуту обрушиться на мою несчастную голову – плохое подспорье в хозяйстве, – прикинул я мысленно. – Надо бы и действительно убраться от греха подальше. Раз и навсегда. Помнится, я вон пытался, неотвратимо возвращаясь снова и снова. Да и добра у меня за душой не осталось: всё ценное я, похоже, подрастерял как скарб из продырявленного мешка. Ни старых долгов, ни обязанностей, ни клятв верности, которые следовало бы свято чтить. Цели и смысла, впрочем, тоже. Я будто бы по случаю присвоил себе чьи-то чужие воспоминания, небрежно раскидав по столу свой неряшливый пасьянс. Тогда.. кто же он, этот «кто-то», и кто же теперь я сам, такой бесконечно свободный и абсолютно бесполезный?.. Трепетно хранящий выцветшие эпизоды невесть чьей жизни, сберегая их, будто старые письма из дома, что когда-то был родным.
Интересно, какими сейчас стали сверкающие где-то в бескрайности космоса солнца, чьё рожденье из газа и пыли некогда было моей насущной заботой, а их последующая опека – священным долгом? – с излишней сентиментальностью озадачился вдруг я. – Кому ныне они внемлют, источая сиянье и совершая своё великое коловращение? Небесной статике завсегда противны отступники. Вселенной дорого постоянство, пускай постоянны сплошь изменения. Да ведь должен же кто-то взвалить себе на спину небесный свод, вместо отлынивающего от своих прямых обязанностей титана.
От подобных размышлений, навязчивой свитой заполонивших мой разум, я внезапно ощутил в груди огромную пустоту, будто сквозняк, сорвав ставни ветхого дома, наконец, ворвался внутрь, сметая истлевшие бумаги со стола и опрокидывая рамки с пожелтевшими фотографиями. Я чувствовал, о, воистину! Я своего добился, и это перестало вдруг радовать, потому что я.. чувствовал боль утраты. Колоссальную осведомлённость и вместе с тем отчуждённость равного масштаба. Разве все эти обширные знания могли сделать Михаила.. счастливым? Да и был ли я когда-либо.. счастлив сам?.. Ответа у меня не было.
Я медленно поднялся, выпрямившись во весь рост. Зачастую я наблюдал себя со стороны – так проявлялись атавистические остатки трёхмерного зрения, постепенно утрачиваемого.
Слышал я и как Хлоя, застыв на месте, жёстким тоном обратилась к моему ученику и потребовала оставить «эту злосчастную руку в покое», добавив, что прошло уже несколько «чёртовых часов», и ей надоело слушать весь этот «бессвязный бред». Она, определённо, была огорчена. И злилась. Однако Мигель пропустил колкое замечание мимо ушей. Тогда Хлоя, перейдя к решительным действиям, схватила его за плечи, грубо дёрнув назад, и попыталась оттащить в сторону. Моя ладонь выскользнула из его пальцев, онемевших от длительного контакта с такой холодной поверхностью.
Молодой маг сопротивлялся, но оттолкнуть или ударить даму себе всё же не позволял. Еле слышно, сдерживая раздражение, он попросил, чтобы она ему не мешала, параллельно пытаясь сбросить ладони Хлои со своих плеч. На столе лежал Лёлик и озадаченно помахивал хвостом, с интересом следя за перепалкой. Чёрт он и есть чёрт: любит их братия на ссоры поглазеть. Хоть тебе похороны, хоть свадьба: им оно без разницы. А если подерутся – так и вообще красота будет.
В свой черёд схватив Мигеля ещё крепче и вынудив-таки встать на ноги, девушка заявила, отрывисто произнося каждую фразу, что мне помочь он уже не в силах, а, кроме того, он сам виноват! Вот дался же ему этот злосчастный ключ?!
Последнее заявление, видно, переполнило чашу терпения Михаила: перехватив запястья Хлои и довольно грубо дёрнув их на себя, молодой маг дрожащим голосом прошептал: «..Да ты.. вообще ничего не знаешь…» И резко разжал пальцы, выпустив её руки, так, что вырывающуюся девушку слегка отбросило назад. Но, даже после такого, униматься она не собиралась. Вцепившись Мигелю в локоть, Хлоя решительно посмотрела ему в глаза, явно собираясь высказать что-то ёмко и красочно, не пренебрегши крепким словцом, судя по преамбуле: «Так, слушай сюда…»
В этот самый момент я повернул голову, спокойно потребовав от пререкающихся людей, чтобы прекратили свою нелепую перебранку. Потом, неторопливо приняв сидячее положение, внимательно посмотрел на этих двоих. Они вели себя ну, просто как малые дети! Или.. как обычные люди.
Хлоя тотчас растерянно уставилась на меня, очевидно, не веря своим глазам. Её проколотая металлической серьгой нижняя губа едва уловимо подрагивала. Девушка была смущена и озадачена. Тем, вероятно, как невозмутимо я себя повёл, словно ничего и не случилось. Она растерянно произнесла всего одно-единственное предложение – ни то вопрос, ни то утверждение: «Так ты это.. вернулся?» Мигель же в свой черёд замер в полнейшей неподвижности. В его глазах я увидел своё отражение, точно оттиск вознесшейся над беспощадным океаном Атлантиды. А потом мне почудилось, что и не я это вовсе, и что зеркало этих вот самых глаз дразнит меня смутной иллюзией чьего-то чужого лица, только очень и очень похожего на моё, но вместе с тем совершенно другого.
Некоторое время молодой маг изучал меня отрешённо и вместе с тем сосредоточенно, будто никак не мог понять, я ли это в действительности. Мне снова померещилось, будто бы он глядит не на меня, а сквозь меня, и видит там кого-то.. нет, не потрёпанного, выдохшегося скитальца. Но превозмогшего Бездну, подчинившего Хаос безымянного бога. Потому как одним лишь безымянным и доступна такая власть. Данное понимание больно кольнуло меня куда-то в грудь тоской и тревогой: ведь того, что он искал, и что так желал бы узреть, во мне не было и в помине.
А вслед за тем я почувствовал себя мертвецом, воспрявшим из могилы на глазах изумлённых родственников, чья мрачная скорбь вдруг сменилась лихорадочным возбуждением от созерцанья Лазарева чуда.
Спустя пару мгновений, будто опомнившись, Михаил быстро вышел из комнаты. А ещё через несколько секунд я услышал, как хлопнула входная дверь в коридоре. Мы с Хлоей переглянулись. Я никак не мог взять в толк, что с ним такое творится. Какие ещё демоны терзают его, если я отбил его душу у них у всех? И что за миражи, навеваемые чертами моего лица, нагоняют морок?
Наконец, поднявшись, я аккуратно обратился к Хлое с вопросом предельно простым: «Что тут вообще творится-то?» Вдруг да ей известно то, что не известно мне? Сперва девушка вроде, как и хотела что-то ответить, но запнулась на полуслове: «Да это, знаешь чё…» Видя её откровенное нежелание продолжать, я мягко добавил, что иногда понимать людей, не заглядывая к ним в мысли, довольно сложно. Однако я дал слово и не нарушу его. Моя собеседница только вздохнула, посмотрев на меня то ли с иронией, то ли с сочувствием, но не проронив притом и звука. Меня это даже задело.
Я решил повторить вопрос: «Что тут…» Однако, перебив меня, Хлоя заявила: «Чё происходит? Да чёрт его знает, что тут, блин, происходит! Лёль, прости, это не к тебе претензия, – мимоходом глянула она на чертёнка. – Велком к Мише с допросами и вопросами, дорогой! Он у нас самый умный, куда деваться! Маг и волшебник! Не сдохли все разом – и то повезло прямо сказочно!» И, выдохнув, девушка вслед за тем тихо присовокупила, глядя куда-то в сторону и вниз слегка: «Хотя.. у Миши-то у самого в голове чёрт-те что и сбоку бантик! Ещё б он кому объяснял!»
По скромности своей уточнять детали я не стал. А решил поступить иначе: предусмотрительно дав Мигелю время прийти в себя, рискнуть да и порасспрашивать обо всём об этом его собственнолично. Я не желал быть чрезмерно настойчивыми и не привык задавать другим вопросы, так как моя природа была создана для того, чтобы знать ответы, не спрашивая. Тем не менее на Земле спрашивать мне приходилось часто, и я старался, как мог, сжиться с непривычной и во многом неудобной ролью, подбирая себе всё новые и новые маски эмоций, соответствующие обновлённому перечню моих задач.
Глава 56. Дамоклов меч.
Прикрываясь муаровой дымкой сумерек, точно кокетка вуалью, город был прежним: по-базарному шумным, суетным и немного озябшим от прошедшего ливня. Люди по издревле утверждённому обычаю неизменно куда-то спешили, скрупулёзно пробегая по загодя размеченным пунктам своего плотного графика, порой бросая на меня недоумевающие взгляды, и то вскользь, так как я в их расписании не значился. Я так свыкся с подобным, что иного уже не представлял: разве смеет невзрачная тень рассчитывать на большее? Помимо того, долго удерживать на мне фокус своего внимания прохожие не могли: и я неминуемо растворялся неверным блуждающим миражом, фантазией, всецело навеянной вечерней меланхолией и нереальной.
Ветер вкрадчиво шептал на ухо свои бесконечные истории, и, прислушиваясь к его тихому посвисту, я невольно улыбался в ответ. Чернильным пятном, выбрасывая длинные щупальца одно за одним, из-за горизонта неуклюже расползалась темнота. Разбуженные её приближением фонари сонно моргали, бросая навзничь медные блики осколкам небес, рассыпанным в лужах. Я неторопливо шёл вдоль набережной к заливу, собравшись, наконец, беседовать со своим учеником на чистоту. Ключ, говорите? Что-то слишком уж частно я стал слышать про ключи в последнее время. Всем-то они нужны! Причём всем и сразу. Да и вообще мне казалось, молодому магу известно куда больше, нежели то, что он осмеливался мне озвучить, а ведь нередко именно в упущенных мелочах исподволь пряталась истина.
Я нашёл его быстро. Просто на диво. Он был настоящей вспышкой в подрагивающем море еле тлеющих лучин, спектр которой я запомнил предельно чётко, безошибочно распознавая совокупности дублетов и триплетов радужных полос.
Мигель сидел на пляже. Точнее, это место могло бы называться так, если б не было основательно загромождено строительным мусором, больше напоминая свалку. Холодное море в надвигающейся темноте наползало на берег ленивым колышущимся студнем. Рукава белой рубашки молодого мага во мраке казались сложенными крыльями диковинной птицы, готово вот-вот вспорхнуть ввысь, затерявшись меж фетра рваных, обвисших лохмотьями туч. Он слушал биение волн, перебирающих песок так, словно те производили подсчёт своих несметных богатств. Я и сам на мгновенье невольно заслушался, бесцельно считая приливы и отливы.
Я мог бы всё разузнать в мгновение ока. Понять, что именно гложет, что мучает его, не спрашивая, не блуждая меж смутных домыслов и полуфраз наугад. Зачем только я дал это нелепое обещание?.. – негласно укорил я сам себя, опомнившись.
«Вот ты б поди удивился-то, а!» – вновь подтрунил надо мной двойник. Много ты знаешь… – парировал я. И вежливо попросил: Пожалуйся, скройся. Упорствовать на сей раз доппельгангер не стал, уничижительно фыркнув: «Ишь ты, раскомандовался! Не сдох – и будет с тебя».
Михаил даже не заметил, как я бесшумно приблизился и сел рядом на серый холодный валун, мягко опустив руку ему на плечо. От неожиданности он вздрогнул и отшатнулся в сторону, ощутив внезапно обжегший его холод, но, в следующую секунду, узнав меня в потёмках, занял прежнее положение, машинально растирая место моего касания ладонью. Почему-то он никак не желал смотреть мне в глаза, а только неуклонно устремлял взор к ворчливо рокочущему морю. Я тоже отвернулся к волнующейся стихии.
Мы, ничего не говоря, наблюдали, как последние отблески света тонут в пучине, уходя под воду, будто покинутые разгневанными богами города. И я вдруг понял предельно ясно, что моё присутствие тяготит его: странно.. прежде Мигель ценил моё общество, мои знания, желая из благодатного источника зачерпнуть в пригоршню как можно больше. А теперь.. все эти сведенья будто бы напрочь лишились значимости, потеряв в цене, как вышедшая из обращенья валюта. Цветные ракушки аборигена, решившего поселиться в одной из европейских столиц. Я вздохнул. Ведь ничего, кроме знаний, у меня не осталось, да и те с каждым мигом выветривались из головы. Я был нищим уставшим странником, разделив по-братски последнюю краюху хлеба с таким же точно утомлённым в пути искателем, в итоге, отряхнув после скудной трапезы крошки, мы оба, будто б прозрев, осознали, что остались ни с чем, и что не хлебом единым, не буквой и не словом…
Наше натянутое как струна молчание, в конце концов, мне наскучило, внушая тоскливые думы, и я мягко поинтересовался, могу ли чем-нибудь ему помочь? Не оборачиваясь, мой собеседник еле слышно откликнулся: «Нет. Простите». Предельно краткое высказывание стало для меня настоящей загадкой сфинкса. За что он извинялся? Я не мог и помыслить.
Старательно припомнив всё, известное мне о человечности, я решил сменить предмет беседы и мягко поинтересовался, не стоит ли нам пойти домой, ведь Хлоя там осталась совсем одна, после всех треволнений. Молодой маг в свой черёд бросил довольно сухо, что она это переживёт: соцсети составят ей неплохую компанию – едва ли мы пособим лучше. Вот как.. а я-то по наивности думал, будто они сдружились за последнее время, раз Михаил разрешил «русалке» остаться в своём доме, хотя, на чистоту так не жаловал посторонних, не привечая в своём жилище гостей. Его дом – его сокровенный алтарь, его убежище, не для чужих глаз. Ну, а сама Хлоя.. она в свой черёд отчаянно не хотела возвращаться в мир «до» – сейчас для неё объективно существовало только «после». Да, пускай эти двое были людьми абсолютно разными, они много времени проводили под одной крышей, и могли б уж найти общий язык.
«Что она вам сказала?» – вдруг, нервно сцепив пальцы, спросил мой ученик. «Ничего», – растерянно отозвался я. И умолк, пытаясь худо-бедно анализировать происходящее. Молодой маг уткнулся лбом в свои скрещенные на коленях руки и более не проронил и звука. Какая уж страшная тайна у него за душой?
Чувствуя себя беспомощным, я удручённо устремил взгляд вдаль. Над горизонтом показала свой лик Диана-Луна – улыбаясь мертвенно-бледными губами, она тихонько смеялась. Я вновь перевёл взгляд на Мигеля. Он по-прежнему сидел, уткнувшись лицом в колени, обхватив голову руками, и только прерывистое дыхание, что тонуло в рокоте прибоя, выдавало его внутреннее состояние. Думаю, он покамест не знал, что за беспрецедентную смуту учинил я, дабы вызволить нас из Адовых бездн. Вот уж такое-то вопиющее бесчинство мне вряд ли широким жестом простят. А ведь я мог оставить заигравшегося чародея там, в закольцованном зеркальном лабиринте. Или не мог? Уже не имело значенья. Alea jacta est (прим. лат. Жребий брошен), – обречённо вздохнул я.
Единственное, что мне оставалось – это терпеливо ждать, когда же меня заботливо подтолкнут в спину на выход, а хорошо если не выпроводят пинком. Жаль. Я только привык. Земная жизнь увлекла меня, как колумбийский карнавал, чередой повседневных забот и ежечасных откровений. Так вот и люди в суете сует легкомысленно забывают о смерти, что поджидает их за каждым углом. Несчётное количество раз проходят мимо мрачной ухмыляющейся тени, пытливо провожающей их пустым взглядом из-под тёмного капюшона. Забыл и я, хотя вот именно за ней…
Ну дамоклов меч, грозящий в любую минуту обрушиться на мою несчастную голову – плохое подспорье в хозяйстве, – прикинул я мысленно. – Надо бы и действительно убраться от греха подальше. Раз и навсегда. Помнится, я вон пытался, неотвратимо возвращаясь снова и снова. Да и добра у меня за душой не осталось: всё ценное я, похоже, подрастерял как скарб из продырявленного мешка. Ни старых долгов, ни обязанностей, ни клятв верности, которые следовало бы свято чтить. Цели и смысла, впрочем, тоже. Я будто бы по случаю присвоил себе чьи-то чужие воспоминания, небрежно раскидав по столу свой неряшливый пасьянс. Тогда.. кто же он, этот «кто-то», и кто же теперь я сам, такой бесконечно свободный и абсолютно бесполезный?.. Трепетно хранящий выцветшие эпизоды невесть чьей жизни, сберегая их, будто старые письма из дома, что когда-то был родным.
Интересно, какими сейчас стали сверкающие где-то в бескрайности космоса солнца, чьё рожденье из газа и пыли некогда было моей насущной заботой, а их последующая опека – священным долгом? – с излишней сентиментальностью озадачился вдруг я. – Кому ныне они внемлют, источая сиянье и совершая своё великое коловращение? Небесной статике завсегда противны отступники. Вселенной дорого постоянство, пускай постоянны сплошь изменения. Да ведь должен же кто-то взвалить себе на спину небесный свод, вместо отлынивающего от своих прямых обязанностей титана.
От подобных размышлений, навязчивой свитой заполонивших мой разум, я внезапно ощутил в груди огромную пустоту, будто сквозняк, сорвав ставни ветхого дома, наконец, ворвался внутрь, сметая истлевшие бумаги со стола и опрокидывая рамки с пожелтевшими фотографиями. Я чувствовал, о, воистину! Я своего добился, и это перестало вдруг радовать, потому что я.. чувствовал боль утраты. Колоссальную осведомлённость и вместе с тем отчуждённость равного масштаба. Разве все эти обширные знания могли сделать Михаила.. счастливым? Да и был ли я когда-либо.. счастлив сам?.. Ответа у меня не было.
Я медленно поднялся, выпрямившись во весь рост. Зачастую я наблюдал себя со стороны – так проявлялись атавистические остатки трёхмерного зрения, постепенно утрачиваемого.
