Наконец, мы с Хлоей вышли на улицу. Ну, почти что в свет. День был в разгаре, но бирюзовая ясность утра заметно поблекла: небеса, будто батистовой тканью, заволокло белёсой дымкой так, что, казалось, смотришь на них через слой поцарапанного пищевого пластика.
Вначале мы брели вдоль дороги по тротуару молча. Я, в очередной раз уйдя в себя, размышлял об отпущенном мне под этими звёздами времени и неизбежно приходил к выводу, что его не так уж и много: не разбежишься и не разживешься. Сказать по правде, меня даже слегка изумляло то, что я в принципе всё ещё здесь, топчу себе землю и не хвораю. Особенно, после учинённого мной в самой Преисподней безрассудства, да и после запретной ворожбы Мигеля, мною же обученного таким вот сногсшибательным вывертам, тоже: бить в набат в мире крохотных колокольчиков... Да уж, куда уж… Какие мы с ним, однако, молодцы: хоть на соседних столбах вешай. Да только его покамест не трогали и то ладно. Будто-то кто-то словечко за непутевого мага замолвил. А даже если и так: пусть!
И все-таки неужто охранители этой злосчастной планеты готовы и дальше закрывать глаза на возмутительное до крайности поведение ладно бы зарвавшегося чародея, но какого-то там заезжего наглеца, решительно не имеющего в высших инстанциях протекции? Не слишком ли хлебосольное гостеприимство?
Земля, пускай косвенно, но принадлежала как Аду, так и Раю. Спорная территория двух могущественных держав. У каждой из которых здесь имелись свои сферы влияния. И свои области права. В общем, огрести оплеуху можно было с любой стороны, с какой только не пожелаешь. Я же будто специально напрашивался.
Идя рядом, Хлоя то и дело поглядывала на меня, вероятно, размышляя, с чего бы невзначай начать разговор. И, спустя некоторое время, всё же отважилась прервать наше обоюдное молчание, поинтересовавшись, люблю ли я музыку? Вопрос, пресекший безрадостный поток моих мыслей, показался мне немного странным. Но я ответил, что как-то мне довелось послушать Орган. Ну что же. Довольно недурно. О том, как я ненароком сорвал овации у падкой на диковинки нежити и нечисти, самостоятельно осваивая искусство музицирования, я упоминать не стал. Сделав паузу в конце предложения, я добавил, что всё-таки самая прекрасная музыка – а капелла моих родных звёзд. Хлоя в свой черёд мягко, но с тенью тревоги, которую я чутко уловил, спросила, скучаю ли я по дому? Я не ответил. Эта тема была для меня слишком.. сложной. Вне Обители я остро чувствовал собственную ненужность, как вырванная из упорядоченной картотеки табличка с номером, имеющим смысл только в общей системе нумерации. Однако же я не знал наверняка, можно ли назвать это ноющее ощущение внутренней пустоты словом «скучаю». Пожалуй.
Спустя несколько мгновений, я будто бы между дел осведомился у собеседницы: «После смерти, какова теперь жизнь? Всё та же?»
Задумавшись, девушка проговорила: «Нуу.. чего сказать тебе.. там помню, тут не помню. И, поди, так оно и хорошо! А то прям морозец по коже, честн слово».
Не вполне удовольствовавшись ответом, я с надеждой задал следующий вопрос: «А ты хотела бы.. вспомнить всё, что было.. там? Не каждому человеку ведь дано пережить такое…»
Да, я разглагольствовал не зазря и вполне мог это устроить: выудить чужие воспоминанья, пускай и посмертные – плёвое дело. Говоря начистоту, мне самому очень уж хотелось разузнать, как это, когда ты только что был тёплым и живым, а спустя миг радикально изменил качество своего бытия? Увы, все, что я тогда разглядел по факту – просто-напросто перепуганный фантом, скитающийся по кромке Нави. А каково пережить собственную смерть.. изнутри? Метаморфоза двух состояний, однако, интриговала.
Но моя собеседница решительно ответила мне «нет», мол, её и так достаточно долго мучил пресловутый вопрос о том, что же будет после. Ну, вот сейчас, пережив это самое «после», ей вполне себе уютненько и в координатах «до». Думать о простых вещах, чувствовать, и наслаждаться своим каким уж никаким существованием, пить горячий кофеёк, в полной мере радуясь даже и непогожему денёчку. А тот её сумасбродный поступок – нелепейшая ошибка, «переходный возраст и трудный характер», как она, усмехаясь, присовокупила, и что, в принципе, нет ничего непоправимого, если ты уже не летишь с моста вверх тормашками, цепляясь немеющими руками за воздух. В общем, дурочка она была. А теперь почти Эйнштейн.
Закончив мысль, Хлоя рассмеялась. Мне, определённо, нравился этот смех и выражение её губ: присутствовало во всём этом что-то неуловимое, что-то.. трогательное. Настоящее. Живое. Перехватив мой внимательный взгляд, девушка спросила, почему я так смотрю. Я, не придумав ничего лучше, выдал, что у неё красивая улыбка, и ей она очень идёт. В который раз усмехнувшись, моя подопечная произнесла, что я, в таком случае, тоже «вполне себе неплох». Ерунда, что бледный и тощий, как призрак! Зато ни как все! Я усмехнулся, глядя на дорогу. Вот уж да. Ни как все. И это тот-то, кто только и делал, что старательно подражал другим, а вдруг поглядите! Особенным стал! Профнепригодность на лицо. Жаль, переподготовка кадров, растерявших квалификацию, у нас не предполагалась.
За ничего не значащей беседой мы с моей спутницей дошли до парка и свернули на дорожку, засаженную клёнами и липами. Людей здесь хватало, а потому мы старались выбирать наименее популярные направления, удаляясь всё глубже в изумрудную чащу по посыпанным мелким гравием тропкам. Разговаривали мы о разном – больше всего о мирском, конечно, так как темы вечного не слишком занимали мою собеседницу. Хлоя кое-что поведала мне о своей жизни, о том, какой она была до нашей встречи. Благодаря её житейскому рассказу многое делалось ясным, но некоторые вещи я уловить всё ж не мог, однако, боясь показаться невежливым, не переспрашивал.
Закончив говорить, и, некоторое время о чём-то раздумывая, Хлоя вдруг спросила: «Вот ты скажи мне, а каково это – быть всезнающим?»
С чего она вообще это взяла? Наверное, Мигель впечатлением поделился, – предположил я. И немного помолчав, ответил, что это попросту невозможно. Multi multa, nemo omnia novit (прим. лат. Многие знают многое, никто не знает всего). Та информация, которой я владею по случаю – лишь крошечная песчинка в огромной песочнице. Вот вспомнить хотя бы греческую притчу о границе круга знания. Девушка согласно кивнула, хотя едва ли она помнила эту пресловутую притчу, если вообще её знала. А затем внезапно осведомилась с мелькнувшим в голосе напряжением, словно от моего ответа что-то зависело: а хотел бы я стать одним из них? Вот просто. Человеком. Глядя на мелко дрожащую в вышине листву, я проговорил, что раньше и впрямь желал бы того. Но нынче у меня появились некоторые сомнения. Свыше восьми сотен лет я прожил с людским естеством в теснейшем соседстве, прячась за спинами чужих теней – можно сказать, просидел в тёмном чулане среди пыли и мусора, дабы меня не обнаружили, слушая приглушённые шаги за стеной, и только теперь, щурясь, робко выбрался из своего убежища на свет, чтоб-таки поглядеть, кто это тут шаркает ногами по паркету. Прежде мне казалось, что разгадать людей довольно просто, но я ошибался. Я ведь даже Мигеля не понимаю. А он – мой единственный друг.
«Друг! Держи карман шире! – своего не упустив, цинично шикнул с лёгким негодованием двойник. – Я – твой единственный друг, балда!» Ну уж конечно, – мысленно прикинул я. Друг, который готов тебе под кожу влезть и сожрать, дай только слабину.
Хлоя, слава богу, не слышала нашей с доппельгангером перебранки. И задумчиво опустила глаза. Скулы на её лице находились в едва уловимом движении, но она молчала. Я же вкрадчиво полюбопытствовал, почему она не расскажет мне всё о том, что ей известно? Ей и.. Михаилу? Девушка, смутившись, пробормотала, что ей перепало лишь немногое, и то по случаю: она ненароком вошла тогда, когда не следовало, и увидела то, что ей никак не предназначалось. И теперь вот вынуждена со всем этим жить и помалкивать в трубочку. Я не стал настаивать и продолжать расспросы. Пусть будет так.
Мы блуждали в ветвистых лабиринтах парка до тех пор, пока сапфировый палантин сумерек не укрыл собой небо. Хлоя пару раз покупала кофе в небольших фургончиках и ещё какую-то снедь. В конце концов, она заметила мне, что, несмотря на приятную компанию в моем лице, она немного утомилась. Я, спохватившись, сказал, что и впрямь пора уж нам поворачивать домой и галантно предложил уставшей попутчице опереться о мою руку. Взглянув на меня с каким-то неопределённым выражением в глазах, девушка согласилась, и мы пустились в обратный путь. Касаясь моей кожи, затянутой полутканью-получешуёй, она, похоже, не ощущала нездешней зимы, прятавшейся под ней: я постарался слегка скорректировать температурную разницу. В свой черёд, держа Хлою под локоть, я слушал пульс её кровеносных сосудов и думал о хрупкости этого мира: одно неловкое прикосновение – рассыплется в пыль и развеется по ветру.
Почти всю обратную дорогу Хлоя, до того будучи крайне словоохотливой, безмолвствовала, изредка, но подолгу глядя на мой профиль, изучая его тонкие черты, точно отыскав в них нечто, заслуживающее внимания. Когда же мы подошли к двери знакомой квартиры, она, вдруг обернувшись ко мне и высвободив свою руку, произнесла загадочно: «А знаешь чего: вполне себе вышел бы из тебя человек. Очень даже человечный».
Я, на секунду замешкавшись, глянул на неё, протянув свою тонкую кисть к дверной ручке, тихонько звякнув когтями сомкнувшихся пальцев по металлу, и в этот момент, нежданно-негаданно обхватив мою шею тёплыми ладонями и притянув меня к себе, Хлоя поцеловала меня.. в обнажённую кожу под ухом. Наверное, она хотела сделать это как-то иначе, – сообразил я, – но мой немалый рост в сравнении с её миниатюрностью да вкупе с угловатой скованностью движений испортили изначальную задумку.
Я неловко замер. Что за шутки такие? Мне на мгновенье со смешанным чувством ужаса и спокойствия померещилось, что я – снежинка. И что вот сейчас непременно превращусь в крохотные сверкающие брызги. Не знаю, отчего мой разум посетили такие нелепые подозрения, но перспектива растаять показалось настолько реальной, что я невольно вздрогнул. Выпрямившись и глядя на девушку сверху вниз с нотками изумления и непонимания, я судорожно пытался сообразить, что это было, а главное – для чего и зачем? Моя спутница же, потупив взор, прошептала смущённо, закусив обмороженную губу, будто оправдываясь: «Слышь, прости: нашло что-то». И отчего людям так нравится извиняться за совершенно непонятные вещи? – в свою очередь поразился я.
Не дав мне затем произнести и слова, сменив маску робости на совершенно иную, широко и беззаботно улыбаясь, Хлоя заметила, какая красивая в моём ухе серёжка, для наглядности потеребив притом собственную мочку. Я сообразил, что она имеет ввиду тонкую серебристую проволоку, обрамлявшую мою ушную раковину по контуру. Но причём здесь эта малозаметная деталь в моей и без того полной колоритных особенностей наружности, я, однако, так и не уяснил.
Глядя на попутчицу с прежним выражением озадаченности, я ответил, что это не совсем серьга, скорее, сакральный символ. Хлоя, обернувшись лицом к двери, согласно покачала головой, словно поняла о чём идёт речь, вместе с тем потеряв к обсуждаемому предмету всяческий интерес. И только я собрался задать ей вопрос по поводу произошедшего, как, предугадав моё очевидное намерение, девушка нарочито небрежно отозвалась, пожав плечами: «Ну, не особо-то обольщайся, красавец-мужчина. Просто ты хмм.. весь из себя необычный, я как раз таких и люблю: чисто мой типажик. Ну, и это.. привлекательный вполне себе. Для пришельца, конечно. Главное, занудой не будь: остальное приложится».
Хлоя весело мне подмигнула. Я вроде как собрался возразить ей касаемо собственного пола и привлекательности: ведь по сути-то привлекать человека мне было элементарно нечем, но так и не закончил предложение, как планировал, а произнёс лишь: «Но я не.. да наплевать». Моя собеседница, удивленно вскинув брови, взглянула мне в глаза. Вероятно, её слегка удивили непривычные фигуры моей речи и такая вот нетипичная лаконичность.
Я же и впрямь больше не видел никакого насущного смысла вдаваться в долгие занудные рассуждения о том, кто я и что я – кому какое дело? Люди всё равно обитали в своей субъективной реальности. Следовало лишь покорно принять данный факт и смириться. И кстати, – проскользнула вдруг встречная мысль, – при первом знакомстве, могу поспорить, я отнюдь не показался Хлое таким уж «привлекательным», а, скорей, совершенно наоборот – отталкивающей демонической тварью, чьё присутствие не могло возбудить в душе ничего, кроме суеверного ужаса. Не могу сказать, что с тех пор заметно похорошел, и оттого искренне недоумевал, с чего б вдруг такие перемены в отношении ко мне.
В итоге открыв дверь и вежливо пропустив Хлою вперёд, в аккурат как учтивый кавалер, я будто бы ненароком застыл на пороге на какую-то там пару мгновений. Войдя в квартиру, девушка обернулась, но меня позади неё уже не было. Всё как всегда. Я предпочитал исчезать, растворяясь в нервном мерцании электрического света и зыблющемся вечернем полумраке, словно и не было никакого меня. Никогда. Нигде, кроме как в границах изобретательного людского воображения, больше всего на свете обожающего производить на свет иллюзии и миражи.
Глава 60. Год или век
Тихо. Какая хрупкая, почти невозможная безмятежность. Прохладное дыхание сумерек, наползающих на город тяжелым балдахином, повеяло сразу со всех сторон, неспешно вплетаясь в волосы сизой переливчатой лентой и струясь до земли. Оно окутывало тело, будто я сам – часть наступающей ночи. Однако думал я отнюдь не о прелести этого мистического времени суток, но совершенно о другом.
Я сидел в парке на одной из пустующих скамеек, обращённых к заросшему, заболоченному пруду. В этом укромном местечке никто и думал не смущать моего одиночества. Отрешённо следя за тем, как темнота растворяется в воде, и как дрожит зыбкое серебро от её невесомых прикосновений, я, откинувшись на деревянную спинку, бесцельно постукивал когтями по шероховатой перекладине и размышлял о произошедшем накануне. Тёплые человеческие прикосновения до моего холодного тела сильно встревожили меня: я не мог точно описать свои ощущения, но.. они были. Я определённо что-то чувствовал, однако что это, сказать затруднялся. Мой собственный внутренний мир из простой и понятной диаграммы во вполне себе конкретных координатах обернулся какой-то непролазной стохастической чащей, кошмарными буераками да петляющими меж ними речушками: я уж и сам не знал толком, что за открытия могут таиться за каждым деревом и неопрятным кустарником в этом дремучем лесу, засаженном не бог весть чем.
На секунду отвлёкшись от самокопания, я вдруг предельно чётко ощутил на своём затылке пристальный, едва ли людской взгляд. Ах, вот оно как: за мной следили. Интересно, давно?
«Растяпа», – тотчас ввернул свою пресловутую копеечку двойник. Нет, чтоб помочь, предупредить. А ещё другом назвался, болтун.
Флёр тонкого присутствия буквально витал в воздухе, мешаясь с запахом цветущего кустарника за скамьёй.
