«Тебя только за смертью и посылать!» – неожиданно разобрал я сквозь гомон и ругань. И меня с головы до пят прошиб озноб. Я вспомнил.. зачем явился сюда впервые. Вот именно за ней меня и послали. Всё остальное.. у Него уже, можно сказать, было и так: не зря мои братья трудились денно и нощно, без сна и отдыха, разбирая мир с высоты его поднебесных столпов до самого основанья. А вот смерть.. что-то в ней.. что-то важное… Ну, пусть и без ключей Господних, зато в сотворении отмычек Он порядочно преуспел. А, может, и ключи разыскал Он, если не все, то парочку? Мне-то почём знать? Кто б меня о Его успехах извещал?
Немного опомнившись, я поднялся с места, нервно пройдясь из стороны в сторону. И, не найдя себе лучшего занятия, направился к вазам с цветами, выставленными на продажу. Не знаю, зачем, я принялся рассматривать их, ощущая едва уловимое дыхание живых растений. Можно было, впрочем, весьма прозаически свести всю эту нежную красу к потребностям чисто репродуктивного плана, тычинкам и пестикам, лишённым всякой романтики. Наверное, так я бы и поступил. Раньше. Розы и лилии, хризантемы, тюльпаны и ландыши. Какая разница? Но сейчас я решил действовать иначе. Мне хотелось увидеть в цветах нечто свыше: то, что удалось при должном старании заметить в снежинках.
Осуществить претенциозную задумку получилось не сразу: тут возникло некоторое затруднение, и заключалось оно вот в чём: снежинки живыми не являлись, завораживая своей холодной статикой, а вот цветы… Да, срезанный цветок, конечно, тоже был по-своему прекрасен, сохраняя очарование ещё некоторое время после того, как острая сталь рассекала его стебель. Но эта хрупкая прелесть являлась прелестью обречённого. Я пригляделся вдумчивее. И, вместо желаемого, вдруг отчетливо-остро, как укол в пятку камешка, давно болтающегося в башмаке, увидел сходство между собой и таким вот цветком. Мы с ним не были живы вполне, но при этом отчаянно цеплялись за жизнь: бутон источал аромат, я вдохновенно вещал о чудесах Запредельного, стоило лишь найти благодарные уши. А таковых окрест имелось не много: своя рубаха ближе к телу, нежели чужие крылья – вот и примерять их не шибко кто и горел желанием, да и не по всякому плечу ноша, честно говоря.
Протянув свою бледную узкую ладонь, я вынул из воды одну из веток белых лилий. На ней последовательно располагалось три цветка: один полностью раскрытый, другой едва распустившийся и третий – плотно сомкнутый бутон. Я рассматривал это диво справа и слева, явно заинтересовавшись предметом, изучив все изъяны, трещины в лепестках, пятна, что стали бы в скором времени гнилью, и сочные изломы. Жизнь. Я с дотошностью проник в каждую клетку, добравшись чуть ли не до нутра митохондрий. В моих изысканиях мне, на удивление, не мешали. И.. на свой страх и риск я решил кое-что исправить: тончайший флёр, впитавшись в плоть растения лёгким дымом, незримо для глаз сделал каждый лепесток иным. Если бы у лилии были корни.. она почти что наверняка сделалась бы.. нетленной. Просто, потому что я исключил смерть из её программных файлов. С лёгкой руки. Но вот при отсутствии корней.. я не был уверен в результате до конца. Даже формалин не хранит помещённые в него формы вечно.
«Возьми её себе: изгнанники Рая неравнодушны к белым лилиям – это их слёзы, некогда пролитые на Елисейских полях», – вкрадчиво и слегка насмешливо проговорил женский голос извне, заунывно шепчущий в разных тональностях. Что удивительно, я даже внимания не обратил ни на говорящую, ни на произнесённое ей, восприняв всё как само собой разумеющееся. Я был слишком занят, равняя под себя каноны сотворённого не мной мирозданья, с детской непосредственностью споря с Богом и перекраивая его чертежи по своему скудоумному разуменью. Просто, потому что мне взбрело в голову взглянуть на итог своих деяний.
…
Чуть поразмыслив, лилию я отнёс Мигелю, до сей поры имея весьма полезную способность фривольно перемещаться в пространстве и не попадаться лишний раз на глаза. Со временем, однако, я был куда осторожнее – вставать поперёк потока материи и хаоса всё же не следовало.
Я оставил цветок на письменном столе в комнате молодого мага. Тут она будет сохраннее. А там поглядим. Такой вот немой символ того, что я ещё здесь. Что неизбежно за несущими смерть вьюгами наступает весна, и мёрзлую почву буравят настырные ростки новой жизни. И что планета не остановится, даже тогда, когда нас на ней уже не будет. Пёстрым хороводом в венках из солнечных одуванчиков придут новые вёсны. И взамен увядших распустятся свежие цветы. Пускай их прелесть так хрупка и быстротечна, и неминуемо уходит в небытие, великолепие этого мира не истлеет никогда. В коллапсирующих туманностях зажгутся новые звёзды. А в суетных города родятся другие люди. Ну, а красота.. похоже, притаилась в непротиворечивом скольжение от мига до мига. Кажется, я ненароком нашёл ей разгадку.
…
Потом, рассеянно минуя день, всю ночь напролёт без передышки я беседовал с Луной о том самом Свете, что некогда озарил глухую первородную Тьму, превратив всю Вселенную в ослепительное сиянье. И что ровно тот же самый Свет ломкими отблесками порой мерещился мне в людских глазах. Бледноликая Диана слушала меня внимательно, немного смешливо: будто ей известно что-то, что мне пока недоступно. Мы говорили с владычицей ночи о смене эпох, об этой пугающей скоротечности жизни – ведь на своём долгом веку она много чего повидала. И, хотя ныне ночное солнце было мертвенно-холодным до самых недр, и его мало занимали дела живущих, частица сознания ещё теплилась в безжизненном теле Астарты – неизменной на своём троне королевы сумерек. Белоснежной. Прекрасной, но, как и всякая воплощённая в форму красота, подверженной распаду и тленной.
Глава 41. Фата-моргана
Весна полностью вступила в свои законные права: на диво миролюбиво, без драматических баталий с зимними ополченцами – ветрами и вьюгами: сады благоухали великим множеством ароматов цветущих деревьев и трав, и не успевшая покрыться копотью изумрудная зелень ласкала взор.
Купаясь в ставших такими тёплыми солнечных лучах, я бродил по одному из центральных парков, сосредоточенно рассматривая ухоженные клумбы с пёстрыми бархатцами, обрамлявшие пруд, и размышлял о ненасытном людском стремлении создавать прекрасное. И всё некогда созданное разрушать. Пёстрыми узорами высаживать на газонах цветы без какой-либо прикладной цели, и одномоментно с тем сбрасывать на города с такими вот кропотливо взлелеянными клумбами атомные бомбы. Человечеству, похоже, вполне импонировало и то, и другое: оно ни в чём себе не отказывало.
Стоит заметить, ангелы, пускай и были много совершеннее людей, и действительно не имели такой-то возможности – творить, пускай даже и малое. Только служить. Иного удела не оставалось даже величайшим меж них. Закон на то и Закон, чтобы быть непоругаемым.
Прохожих вокруг было не много, оттого я полностью ушёл в созерцание и размышленье, упрямо практикуясь в этом бессмысленном, по существу, ремесле: даже если скромные результаты моего новоявленного мыслительного процесса никогда и никому не пригодятся, по крайней мере, эта роща будет плодоносить для меня самого, увлекая в свои тенистые аллеи, всё дальше и дальше уводя петляющими тропинками.
Я так увлёкся выхаживанием своего внутреннего сада, что не расслышал прозвучавших за моей спиной тихих шагов. Лишь в последний момент, обернувшись, внезапно встретился глазами с ошеломлённым взглядом Мигеля. Как видно, случайное пересеченье наших путей в огромном городе стало для него полнейшей неожиданностью, как и для меня самого, давно утратившего былую чуткость, проницательность и зоркость, разменяв всё это на блаженство неведенья и суетность мысли, и тем хоть чуть-чуть да успокоившись.
А ведь такие вот встречи приключаются неспроста. Не из самодурства же стальная стружка притягивается к магниту. Да и молодой маг смотрел на меня так, как жрец древнего культа, должно быть, смотрел бы на некогда безвозвратно утраченный артефакт. Потерянный Рай, до горизонта утопающий в слезах белоснежных лилий.
Я склонил голову на бок, припоминая. Когда мы с Михаилом виделись в последний раз? Кажется, минуло несколько месяцев к ряду. Интересно, для людей это много или мало? Их память так непредсказуема, до того непостоянна: что-то они забывают за час, что-то выветривается за неделю, а иные моменты, казалось, не столь уж и важные, они отчего-то помнят годами, перебирая в уме снова и снова. Впрочем, бывали вещи, врезающиеся в человеческое сознание на всю жизнь. Да что там жизнь! Вечность.
Мигель, тем временем, пока я размышлял о мнемонических тонкостях, похоже тоже осмыслял картину и, казалось, не верил собственным глазам. Морок, надо заметить, на него не действовал. Ни сейчас, никогда.
..Длинный расстёгнутый плащ чёрного цвета, из-под которого виднелась белая рубашка простого, однако несколько устаревшего покроя. Классические со стрелками, брюки. Ремень с металлической пряжкой в виде головы дракона или, скорее, змея, кусающего свой хвост. Ботинки с заострёнными носами и вышивкой, кожаная сумка через плечо, – нескончаемое множество деталей – и за секунду я рассмотрел их все, будто опасаясь что-то ненароком упустить.
..Серебряный перстень с обсидианом на среднем пальце левой руки – неизменный магический талисман моего ученика. Та ещё вещица. Глаза, волосы, изгиб бровей. Будто Михаил может в любой момент исчезнуть, не оставив и следа, как фата-моргана в пустыне. А с ним уйдёт и целая жизнь, которую я хотел бы хоть отчасти да разделить, прожить, пройти, присвоить, приобщившись не к божественному, но к мирскому всем своим существом, алчущим смертных горестей и восторгов, будто в них притаилась некая тайна, абсурдная головоломка, которую я со всей своей безупречной логикой никак не мог постичь.
Я стоял неподвижно, в лёгком недоумении опустив руки, до сих пор ошеломлённый произошедшим и собственными сбивчивыми переживаниями. А Мигель.. вёл себя так, как если б с войны вернулся его старинный друг, пропавший без вести, чье имя давно выбили в холодном камне вместе со множеством других имён, тех, кто никогда больше не увидит родного дома. Если б я знал тогда, господи, как в своих сумбурных ассоциациях оказался прав.
Михаил принялся говорить что-то невнятное, адресуя эти комканные восклицания то ли себе, то ли мне. Ах, каждое людское ощущение, между тем, имело свой неповторимый оттенок. Так вот, это был фейерверк, и я вполне любовался им, едва ли понимая, из-за чего вся эта экзальтация. Из невнятных отрывочных высказываний я-таки уловил главное: он полагал, что всё закончилось так, как и должно было, затянув петлю неизбежности на шее дерзнувшего противиться року беглеца: Они пришли. Они наконец-то пришли – ведь я так усердно и преданно ждал их. А тот цветок! Будто бы подтверждение. Последняя весточка с Елисейских полей, не иначе. Ни единого шанса, ни горчичного зёрнышка надежды. И продолжения у оконченной на полуслове сказки уже не будет. Потому как некому её продолжать.
Слушая взволнованный человеческий голос, я только диву давался: никогда не видел молодого мага таким. Пошатнуть его поистине монументальное спокойствие, мнилось, попросту невозможно. А тут.. словно бы я – не я, а некое потустороннее божество, безымянное, но названное им, немое, но заговорившее для него на множестве языков. Такой-то подарок судьбы разве кому отдашь? Пусть даже и им – Великим Стражам – беспристрастным Хранителям чужих секретов. Я был нужен ему как единственная в своём роде копия заветного ключа от некогда запертых Богом врат. И, по существу, так являлся только подспорьем. В полной же мере Михаила интересовал сам потерянный Рай.
Так мне, по крайней мере, показалось. И тотчас сделалось не по себе: будто боясь какого-то мистического разоблачения, я отступил на шаг. Молодой маг непонимающе посмотрел на меня, заметив, как ни с того, ни с сего я вдруг переменился в лице. Я же прочёл фрагмент его мысли, ненароком выскользнувший в дребезжащий городской эфир. Неясный, отрывочный, но оттого не менее тревожный. И едва заметно нахмурился.
..И всё же куда больше домыслов и слов, меня, пожалуй, пугал этот странный взгляд. Будто тянущийся сквозь пыль, войды и парсеки свет мёртвого солнца, живущего лишь в отброшенных им напоследок лучах, и в этих вот самых глазах, нигде кроме.
Не найдя ничего лучше, я прибег к давно испытанному способу – бегству от проблем. Маленький шажок в Навь, делов-то. Меня тотчас обступила разного рода нечисть, с важным видом спешащая по своим делам, словно прыткая стайка мелких рыбок, мельтешащая в огромном пруду. Неторопливо я влился в общий поток, и побрёл куда-то, утопая в царящем гвалте. Точно на ярмарку попал.
В Яви не у дел, и в Нави – пятое колесо. Кажется, единственное место, где я приходился ко двору, то откуда я сам и сбежал.
Глава 42. Альма-Матер
Увы, но проблемы на том не закончились. Насколько короткая, настолько же и странная встреча с Михаилом привела все фибры моего существа в какое-то нервное движение, словно нечто принялось недовольно ворочаться с боку на бок в стесняющих обстоятельствах моей грудной клетки. Я хотел поскорее забыть всё, что так растревожило меня: волнующие переживания, неразборчивые мысли и страхи, потёмки людской души.
Быстро утомившись ото всех этих треволнений, будучи к ним мало приспособленным, я нашёл себе временное пристанище на одной из замшелых крыш. По правде так, я намеревался побыстрей оказаться среди звёзд, в пелерине красиво искрящихся рассеянным светом туманностей, наспех сбросив собственную оболочку точно опостылевший скафандр. Что с ней станется? Не пропадёт. К тому же опыт такого рода эскапизма у меня уже был. Но, к полнейшему своему недоумению, стоило только прикрыть глаза, как я вдруг обнаружил себя в совершенно иных краях, куда едва ли дерзнул бы сунуться.
Альма-Матер. Моя незабвенная, жестокая и прекрасная родина.
Мягко ступая по антрацитово-чёрному песку, я не слышал, в отсутствие атмосферы, но, тем не менее, отчётливо ощущал, как с тихим похрустыванием он шуршит под моими стопами. Я был глубоко потрясён, не находя случившемуся разумных объяснений. Не столько ошеломил меня сам незапланированный визит в родные края (хотя должен бы был), но встревожило нечто другое, однако я упорно не мог сообразить, что именно: шумная стая эмоций вскружила мне голову, гомоня разбуженным на погосте вороньём.
Сделав несколько осторожных и крайне неуверенных шагов по привычному грунту, я, в конце-то концов, понял, что именно было не так в моём сумрачном Элизиуме: тишина. Тишина совершенно особого сорта.
Я медленно, как во сне, поднял глаза. С неподдельным усилием сканируя мрак, я так и не сумел отыскать знакомых созвездий, а, на чистоту так, никаких созвездий вообще: до горизонта, покрывая весь купол неба, раскинулась иссиня-чёрная тьма – немой погребальный наряд. Войд. Пристанище мёртвых планет. Последнее пристанище.
Неприятная дрожь побежала по телу, точно от пронизывающего ледяного ветра, легко продувавшего, чудилось, всё моё беззащитное существо насквозь. В суеверном ужасе я озирался по сторонам. Ни-че-го. Ничего вообще!.. Твердь под ногами молчала, полностью утратив тектоническое дыханье. И никого. Нигде.
