Мой отчаянный крик в отсутствии проводящей среды был бессилен и нем, как всё окружающее. Не раздумывая больше, я опрометью бросился к Храму, наплевав на то, что там со мной сделают и что вообще будет: пусть!
Бежал я, надо сказать, вовсе не так, как надлежало ангелам, легко и статно, а как раз напротив, утратив всякую координацию и непрерывно спотыкаясь, будто пьяный или больной. Ноги по щиколотку вязли в холодном песке, и я напополам с горькой иронией злился на собственную вопиющую неуклюжесть.
Вот он!.. Внушительные, но вместе с тем тончайшие стены, иссечённые сакральными иероглифическими начертаньями, оказались почти до самого основания раскрошены: в этих разрозненных, обезображенных распадом останках было практически невозможно угадать изначальные черты исполинского сооружения. Только осколки и пыль, полностью лишённые как былого величия, так и изящества. Я отшатнулся прочь от разбросанных вкруг истлевших камней, будто обжёгшись.
Что со мной было… Даже описать не берусь. Теряя рассудок от горя и ужаса, я шептал непонятно кому адресованные обрывки несуществующих молитв на приходящих в голову как взбредёт мёртвых языках. Людское.. всё это людское.. нелепая попытка перебороть непреоборимую тишину. Не знаю, сколько времени продлился сокрушающий приступ отчаяния, потому что время для меня остановилось.
На моём лице, когда-то не знающем эмоций, застыла маска нестерпимого страдания, и в зеркальных гранях камней я мог видеть своё насмерть перепуганное отражение.
Цитадель. Уж она-то должна была уцелеть и в самом жутком катаклизме! – стукнуло в голове. Если Храм сотворён был исключительно для нас, выполняя множество прикладных функций, то Цитадель являлась жилищем бога, нашего личного, да. Безымянного Архангела. Оттого, в отличие от Храма, у неё не было врат: войти туда обычным способом было попросту невозможно. А иначе никак. Так уж она была устроена.
Не отрывая взор от некротического ландшафта развалин, пошатываясь, неуверенно пятясь спиной, я начал медленно отступать назад. Затем, сделав резкий разворот, бросился прочь так быстро, как только умел. Мои, по сути, никчемные знания вмиг покинули меня все до последней буквы, и лишь чувства, которыми я не мог управлять, всецело владели мной, разрывая нутро на уродливые куски произвольной формы. Я бежал, запинаясь и падая. Не знаю, как долго. Не знаю, зачем. От кого и куда. Я бежал.
О, Священнейшая из Священных!.. О, великая Нерушимая Цитадель!.. Её грандиозный силуэт проступал сквозь развалины титанического ограждения на горизонте за горной грядой. Пожалуй, я стремился к ней так, как тонущий в океане стремится к маячащей вдали призрачной лодке: истово веруя в лучший исход, отчаянно борясь со стихией. Только в эту-то вот лодку я вряд ли бы смог забраться, даже и доберись я до неё: только что и веслом по хребту получить. Впрочем, хуже быть всё одно не могло.
Достигнув-таки заповедных стен, на кратчайшее мгновение я замер, а затем упал на колени, сложив руки в принятом у нас молитвенном жесте: прислонив ребро левой ладони ко лбу. Меня трясло словно в страшной лихорадке, и, сходя с ума всё основательнее, я рыдал, только вот не было слёз, и взять их оказалось неоткуда. Мне померещилось, минули века, просочившись меж пальцев и сгинув. Сколько прошло времени на самом деле, я, не имея при себе подходящего хронометра, опять же утверждать затрудняюсь.
Всё-таки выдохшись, беззвучно выплакав всю свою скорбь и ужас до самого дна, я опустил ослабшие руки, зарывшись ладонями в безжизненный и бездушный песок, похожий на каменноугольную крошку. Рассеянно и вместе с тем сосредоточенно я зачерпывал его и высыпал обратно, глядя на то, как чёрные крупицы струятся сквозь мои белые пальцы. Вот и всё. Некуда уноситься в своих больных фантазиях и неоткуда бежать. Нечего бояться. Некого предавать и не о чём горевать. Надо же, до чего просто, оказывается. Все переживанья и страхи вмиг обесцениваются, когда лишаются сопутствующего контекста. С такой позиции и весь мир – не более чем посредственный контекст. Любой мир. Без исключения. Контекст для самоотождествленья и самоощущения Бога.
Описать, как я был ошеломлён, услышав Голос, невозмутимо обратившийся ко мне сквозь эти поля несокрушимого безмолвия, просто невозможно. О, этот Голос.. был обволакивающим, как темнота войда, и вместе с тем парализующим, будто сильнодействующий яд змеиного укуса.
Вот что Он произнёс, холодно и насмешливо: «Точка – ещё не конец. Она безразмерна. Память же становится препятствием. Знаешь ли ты, мой ангел, каково это – быть тем, кто не может забыться? Увы, цена избавления велика: отбросить ношу воспоминаний и тех, кто порождает привязанности. Величайшее странствие – за черту всех иллюзий – возможно совершить лишь в полном одиночестве».
Ледяные иглы этих колючих слов безжалостно прошили меня насквозь, буквально изрешетив своей откровенностью и неприкрытой жестокостью. Я медленно поднял глаза и увидел.. Его.
Он смотрел на меня Своим безразличным сверкающим взором. Но мне показалось, что в поистине неохватной глубине этих глаз едва различимой тенью затаилась печаль. Или это только моя тоска отразилась в них неверным бликом, как отражается вся Вселенная в собственной же Первопричине? Я не знал. И не смел спросить, куда там! Не отваживался даже подумать. Он… Тот, кто не должен был носить лица, но обладающий им. Лишённый голоса, но говорящий со мной. Развенчанный презираемый Творец, но всё же.. кумир. Существо, мотивов которого я не понимал, даже и глядя на них в упор, отчаянно пытаясь снова и снова.
Собрав последние силы, всё так же беспомощно стоя на коленях, я прижался лбом к Его ногам, сжав в когтях полы траурно-чёрных одежд ритуального облачения. И закрыл глаза. Как ни старался, как ни усердствовал, я не мог Его ненавидеть. Но я так хотел бы!..
Над моим прежним миром, раскинув крылья подобно чудовищных размеров птице простиралась не знающая ни тревог, ни жалости Пустота.
…
Я резко очнулся. Глаза распахнулись, как после удара по спине мокрой просоленной плёткой.
Крыша. Пыльный мшистый бетон. Пламенеющее в закатном зареве небо, неотвратимо выгорающее дотла каждый вечер. Что это было вообще?.. Сон, галлюцинация, предчувствие или..? А, может, вот оно? То, что всех нас ждёт, получи Он последнюю детальку Своего паззла? Ведь тогда мы сделаемся попросту Ему не нужны. Все до последнего. Он ведь Сам сказал. Именно так.
Свернувшись на холодной влажной от дождя поверхности, совсем по-человечески обхватив колени руками, я лежал, глядя в никуда, отрешённый и потерянный. Я будто бы задержал дыхание, страшась слиться с сердечным ритмом чужого, равнодушного города в единственном мире, который у меня теперь доподлинно был.
..В предутреннем тумане ненароком я углядел странноватую фигуру, хотя на крыше в этот вот час никого и быть не могло. Проступавшие сквозь густую дымку неверные очертания казались до боли знакомыми.
«Не играй ты в Его грёбаные игры, добром тебе говорю: одного мира Ему оказалось мало, так Он их три штуки приплёл! Допетришь, зачем?»
Я недоумённо приподнялся. Я знал этот голос. Мой двойник. О чём это он толкует? Что за миры такие? И как вообще…
«А то Он, смотрю, никак не наиграется: долбанутым нет покоя! Всё шуточки Свои шутит, – с явным раздражением продолжил доппельгангер. – Шутник, блять: устроил цирк, а мы в нём клоуны! В горло б вцепился Ему, чесн слово, да оказии не было». После чего доппельгангер развязным движеньем поднялся на ноги, а его фигура тотчас размылась и исчезла, рассыпавшись микроскопическими бусинками водяных капель. Отрешённо глядя перед собой на то место, где он только что был, я почему-то подумал, что собака бывает кусачей.. а вот продолжение куда-то ненароком ускользнуло.
Глава 43. Танатос
Я сидел на асфальте возле дороги, с какой-то необъяснимой усталостью прислонившись спиной к фонарному столбу. Шёл дождь, неизвестно зачем и куда, барабаня быстрыми пальцами прерывистые ритмы по крышам машин и жестяным карнизам будто по клавишам. Нет, это был самый настоящий ливень. Он низвергался с небес тяжёлыми потоками, стекая по мне ручьями, но не оставляя никакого ощутимого следа. Как выйти сухим из воды, не иносказательно, а буквально, мне было известно наверняка.
Вглядываясь в однородную с виду пелену, я без труда мог различить каждую каплю. И наблюдал, словно в замедленной съёмке, как стремительно водяные сферы меняют свои очертания, несясь к земле с чудовищной быстротой, дабы, раздробившись о её поверхность, слиться с бесчисленным множеством своих же бесславно погибших собратьев в бесформенные мутные лужи. Танатос. Неизбежность. Что могли дождевые капли противопоставить этой великой силе, непреодолимо влекущей их прочь из небесной обители в царство грязи и копоти? Той силе, что, дав им размеры и форму, небрежно лишала их и того и другого, разбивая в мелкую пыль и смешивая до однородности с бетонной крошкой и гарью в уродливых котловинах?
А ведь и в грозовых тучах едва зарождающиеся капли были неразделимы ровно так же. Выходит, – напряжённо строил я мостик над пропастью, – самосознание существует лишь в период сокрушительного падения, всего этого экзистенциального ужаса, на границе меж небом и лужей. Ни до, ни после того его нет.
Люди тем временем всё шли и шли по своим нескончаемым делам, безучастно попирая ногами докучливую грязь, льнущую к ботинкам, серо-бурую жижу, исторгнутую высотой. На меня особого внимания они не обращали, лишь изредка бросая безразличные взгляды на чудака, который, сидя на земле как распоследний бродяга, провожал дробящиеся об асфальт капли в мир теней, горестно сокрушаясь об их незавидной доле. Для прохожих я являлся чем-то обезличенным: мороком, игрой затуманенных дождём солнечных отсветов из разряда «ну привидится же такое!». Вместе с тем я был уверен.. почти был уверен в том, что я существую.
Для заскорузлого от удушливой пыли города дождь – просто катарсис, милость и благодать, пускай, глядя в мутную воду выбоин и ям, на текущие по дорогам ломаными зигзагами грязевые потоки, это утверждение представлялось абсурдным тезисом спятившего романтика. Тем не менее. Дождь очищал, широтой душевной жертвуя земле небо. Дождь был самой жизнью, её судорогами, её смехом. Не зря ведь считается, что жизнь зародилась в воде. Да, в мутной и затхлой водице, и всё же.
Я отстранённо глядел, как ливень омывает ступени церкви, располагавшейся на другой стороне дороги. Глядел на бесов, опасливо выглядывавших из притвора, с лёгкой нервозностью поджидавших кого-то. Даже в церквях не без них. А то, как же. Много приходит заблудших – чай не зевай.
Я невольно вздохнул. Мой мир. Мой Храм. Что уж взбрело в голову Создателю на сей раз? С богами, каким-никакими, нельзя быть доподлинно уверенным ни в чем. Чем Архангел не божество?
Я опустил веки и вновь поднял их, смакуя до сих пор столь непривычный жест. Дождевая вода холодными языками туманила взор. И только душу, невообразимую блажь бездушной твари, ливень ни омыть, ни отмыть не мог. Не было её у меня. И всё тут.
В неверных очертаниях в отдалении мне вдруг померещился образ моего Учителя, вызвав мгновенную оторопь. Учитель. Странно даже называть его так, но это первое, что пришло в голову. Скорее уж, техник, занимавшийся настройкой радиоприёмников, выводя их на нужную частоту с заданными параметрами.
Не смея двинуться с места, я оцепенел, всматриваясь и трепеща. Кожа цвета гематита и под стать ей одежды, пронзительно-белые глаза с чёрной точкой зрачка, волосы стального блеска обрамляли плечи. Я чуть было не поверил, что действительно его вижу, что это отнюдь не очередная распутная грёза дурманит мой склонный к фантазиям ум. Полуприкрытыми глазами, кажется, я способен был различить любую деталь – дождь больше не являлся помехой для моего резко обострившегося вдруг зрения.
Мой бывший наставник в свою очередь смотрел куда-то задумчиво и внимательно. Кажется, на тот самый храм на другой стороне. Кое-как преодолев накатившую волну онемения, я беспомощно поднял холодеющую в нервном предчувствии руку. На пальцах, на самых кончиках когтей подрагивали, радужно мерцая, прозрачные капли.
Собрав последние силы, я сомкнул веки, зажмурившись, а затем распахнул глаза так широко, как только мог. Его не было. Здесь или же нигде в принципе. Так ли теперь это важно? Только угрюмо спешащие по пешеходному переходу прохожие под куполами зонтов, да дождь, исправно гравирующий свою минорную трель на шорохе шин. И моя нелепо протянутая в пустоту ладонь.
Снова один, отныне и вовеки веков.
Глава 44. Аншлаг
Признаться, я мало помнил, как вообще дошёл до сквера: разум мой своевольно витал за пределами тела, обретаясь где-то на перепутье, на пограничье, улавливая как ангельское пение, так и плачь неприкаянных душ, среди сонмов существ, что баюкали его сотнями дланей в колыбели огромной Вселенной, участливо и заботливо. Спи, моя радость… Только уснуть даже и под самую елейную песнь Матери мира я не смог бы, и вряд ли на деле способен был стать чьей-то «радостью». Только печалью: как становиться ей я уже знал и ремесло освоил. Многие знания.. куда уж от них.. а ещё патологическое любопытство и феноменальная невезучесть. Гремучая смесь.
..Запах жасмина, терпкий и пряный, разливался озером аромата сквозь меня беспрепятственно, приводя в чувство как нашатырный спирт, щекоча обонянье и отрезвляя. Лучистыми потоками, рассыпаясь на цветные витражи в дрожащих каплях, небесная лазурь нисходила на посветлевший после затяжного дождя мир. Я дышал ей, как воздухом, наполняясь этой пронзительной до нестерпимости синевой, что лоскутами проглядывала сквозь кроны перешёптывающихся надо мною деревьев.
Вечером я слушал уже другие мотивы – оргaн, помпезно звенящий разными тональностями регистров. Будто призрак, выбравшийся из липкой темноты населённого тенями угла, я сидел на последнем ряду гулкого зала в полнейшем одиночестве. Музыка в своём материальном проявлении была неведома мне доныне: компенсируя это досадное упущение, я был внимателен и сосредоточен, пристально следя, как переливчатые звуки подобно растекающейся амальгаме, опадают из труб искристыми шлейфами, скользят по стенам, полонят пространство вокруг. Я не то, чтобы слушал музыку, скорее, я её созерцал и ощущал, чувствуя каждую ноту, каждую паузу кожей. Меняя контуры и оттенки, дрожащий абрис мелодии вальсировал меж рядов сидений, то прижимаясь к самой земле, то воспаряя ввысь. Я плавно следовал за ним взглядом, вовлекаясь в мистический танец бессловесной поэзии. Державный и величественный, утончённый и изысканный, сменяли друг друга музыкальные сюжеты.
Едва заметно улыбаясь уголками губ, я наблюдал за порождениями человеческих грёз, видя образы, запечатленные автором в каждом такте. Оживая под подушечками людских пальцев, фантомная память звука рождала в беспредельных просторах космоса, казалось бы, равнодушных к такой мелочи, как короткая человеческая жизнь, незатихающий отзвук, перенося колебания физических носителей из грубых проводящих сред в области куда более тонкие – неосязаемого бестелесного Света. Не зря ведь шёпот мирозданья зовут «музыкой сфер». Именно музыкой, ничем иным.
