надувшись от гордости, нацепил кружку с мелочью на щербатый рог, натянул одну-единственную перчатку и, сгребши всё остальное в охапку и прижав к толстому мохнатому брюху, размашисто заковылял со своим добром куда-то в сырую темноту бетонной коробки – видно, перепрятывать сокровища от собратьев. А то много охотников до чужой поживы. Делиться с ближним черти не любили.
По окончании партии, я вышел на улицу, и снова забрался на крышу – по вечерам оттуда открывался лучший вид. Закат омывал небо пурпуром и золотом, безрассудно смешивая цвета, подобно начинающему художнику, не заботясь о том, насколько естественно будет выглядеть нарисованный им со всем буйством вдохновенья пейзаж.
Расположившись поудобнее, я неторопливо заговорил с Солнцем, и оно весьма благосклонно стало отвечать на мои по большому счёту смешные вопросы.
А ведь я и сам когда-то прожил не одну жизнь, будучи звездой, пускай мало что о своей лучезарной бытности помнил.
Наш Создатель Архангел хотел, чтоб мы понимали сполна тех, кто сотворяет этот мир: разве звёзды – не творцы бытия, неусыпные челноки, ткущие его ткань всякий миг? И мы становились ими. И много кем ещё. Кажется, Он перемерил на нас все существующие формы, и не было им числа. Ведь новые формы создавать Он попросту не мог. Вот и использовал существующие.. дорабатывая их. По-своему разумению.
Ну, в отличие от меня, Солнце по-прежнему ярко и беззаветно светило, опаляя небеса пылающим нимбом, а вот мой сияющий ореол давно померк. И пускай света во мне не осталось и тощую свечку затеплить, нам всё ж таки было о чём поговорить по душам: масштаб, расстояние, состояние вещества – подробности несущественные. Каждый атом звучит в унисон с галактикой, дополняя извечную непререкаемую гармонию вселенских констант: какой бы огромной не казалась сверкающая в миллионах километров от земли звезда, и каким бы незначительно крошечным муравьём не мнился в сравнении я – мы прекрасно понимали друг друга.
…
Солнце доверительно рассказало мне, какой она была, эта планета, вот, кажется, только что: раскалённая мёртвая поверхность, исчерченная лавовыми реками, а теперь поглядите-ка! Совсем другая. Точно преобразившееся не по дням, а по часам дитя. Как жаль, что жизнь до того хрупка и мимолётна: один неосторожный вздох – спалишь её дотла и не заметишь.
Уж с этим не поспоришь.
Увы, но звёзды едва ли могли контролировать собственную старость, как и люди. Впрочем, жизнь уйдёт отсюда задолго до. И все следы её будут стёрты, так, что не отыщешь и при всём тщании.
…
Как бы ни нравились мне такие вот праздные разговоры, вечно продолжаться они, к сожалению, не могли, опустошая резерв моих без того скудных сил. Оттого, нехотя простившись со светилом, и насилу втиснув негодующее по этому поводу сознание в суженные земные рамки, я, в конце концов, спустился вниз и привычно отправился бродить по пустынным ночным улицам, пугая редких прохожих и очаровывая рой заблудших душ, разбросанных по закуткам равнодушного города. Тех, что так и не нашли в себе сил проститься с ним, как не сумел и я.
Иногда таких вот неприкаянных, нарушающих заведённый распорядок, настигал Цербер. Кто не спрятался, я не виноват: торопливо отворачиваясь, я старался не смотреть и ни в коем разе не встревать. Чужая земля. Свои правила. Не мне их менять. А всё-таки до чего пронзительно они выли в самый последний свой миг! Казалось, сама смерть не принесла страдальцам столько мучений, сколько привнесло в их бытие посмертье. С чего люди вообще решили, что мёртвым становится легче? Куда уж там!
В последнее время, как в насмешку, заблудшие неизменно принимали меня, чужака, за своего потенциального проводника: я отчего-то не внушал им того пробирающего до костей ужаса, который внушал жнец, чью работу мне то и дело пытались перепоручить. Я виделся им более.. человечным что ли. Обхохочешься. Пускай не смешно ни разу. Скорбной процессией они тянулись ко мне неустанно, желая в обязательном порядке выяснить дорогу, налегке проскочив пышущий жаром Радужный мост, держась за мою неуютную ледяную руку. Но я и при всём желании не мог бы провести их на Тот берег – для меня никакого Радужного моста попросту не существовало.
Сначала я терпеливо разъяснял этот щекотливый момент настырно добивающимся аудиенции отщепенцам, однако в конечном итоге мне надоело, как старой шарманке, повторять один и тот же изъезженный мотив, и я стал недружелюбно отмалчиваться, игнорируя присутствие такой вот некротической свиты, вяло плетущейся по моим следам со всхлипываниями и стонами, точно плакальщицы на похоронах. Я же старательно делал вид, что не замечаю их вовсе.
Невзирая на то, что я мало контактировал с живыми людьми, больше наблюдая их исподволь, нежели напрямую общаясь, я сумел завязать достаточно интересных пускай и поверхностных знакомств (не считая усопших, тяготеющих ко мне с ничем неоправданной страстью). По временам я болтал о том, о сём со звёздами и планетами, не брезгуя обществом элементалов, в собственных спонтанных проявлениях столь невинных, изучая их норов и повадки. Ундины были смешливы и злопамятны, а сильфы беспечны порой до жестокости. Саламандры же из всех своих побратимов оказались самыми коварными: ласково пригревают, а только зазеваешься – обожгут. Но мне это не грозило. Зато очарованные их мистическими плясками люди часто сами бросались в огонь. А уж что до жертвенных костров, вот недалече как пылавших то здесь, то там… О, выкормленные человеческой плотью янтарные ящерки обращались в настоящих драконов, запросто пожирая деревни и целые города! Ну, нынче электричество их власть несколько потеснило. Потому и драконов давненько никто не видал: вот так быль и превратилась в миф.
Короткая в это время года ночь густой синей тушью затопила улицы, и дрожащее янтарное зарево вспыхнувших ей в пику фонарей неверными бликами дробилось в подёрнутой мелкой рябью поверхности реки. Я шёл вдоль набережной: ветер беспечно уносил мысли в непостижимые дали. В те редкие моменты, когда мне удавалось отвлечься и забыться, погрузившись в переменчивую пульсацию жизни с головой, я был.. кажется, счастлив? Кто знает. Уж точно не мне судить о предмете.
Рассматривая в переменчивых отражениях колышущейся воды своё получеловеческое лицо, я вкрадчиво улыбался пристально наблюдавшей за мной Луне – моей верной сумеречной спутнице, оттачивая на терпеливой созерцательнице этот заковыристый навык.
Как ни парадоксально, обитая в мегаполисе я, точно умудрённый опытом социофоб, вполне себе успешно избегал человеческой компании: потому, думается, что в каждом без исключения человеке мне чудилась мучительная и непостижимая загадка, получить отгадку на которую представлялось задачей невыполнимой. Демиург всея бытия в искусстве шифрования Своих божественных тайн оказался не в пример мне талантлив. И я пока что не мог в своём кустарном мастерстве разоблачения тягаться с ним на равных. Наверное, оттого, что для подобного рода конфронтации был ещё так непростительно молод, в отличие от убелённого сединами Творца, взрастившего и взлелеявшего целый мир, превратив свою плоть в благодатный субстрат.
Свернув в один из переулков и случайно наткнувшись на вестибюль метро, я по смутному наитию спустился вниз – иногда полезно было пощекотать нервишки, а то можно совсем расслабиться тут.
Потоки людских мыслей и эмоций, от которых я не далее, как всеми правдами и неправдами отгораживался, хлынули на меня шумным каскадом, окатив с головы до ног, не на шутку взбудоражив своим хаотичным разнообразием. Собравшись, я принялся бегло читать каждую душу в поле своего доступа, точно кликбейтовые новостные заголовки, буквально наслаждаясь иррациональной чело-вечностью.
Да, эта вот самая.. вечность, как оказалось, нередко игриво прячется в мимолётных мелочах. Потому меня уже не смущало то, каким зачастую малозначительным вещам уроженцы третьей планеты присваивают глубокий, почти сакральный смысл. Возможно, в этом и был весь их секрет: видеть великое в малом.
Задумавшись о чём-то подобном, я сосредоточился на паре, стоящей прямо передо мной на эскалаторе. Если уж говорить о заголовках, так этот бы звучал так: «бьёт – значит любит». А с виду и не скажешь: двое людей будто бы даже нежно обнимали друг друга такими заманчиво-теплыми руками, настойчиво пытаясь в этих неуютных объятиях отогреться, как дрейфующие на льдине и замерзающие от холода и безысходности рыбаки, не имеющие другого выбора – единение или гибель. Неслаженный дуэт мне, привыкшему к гармонии, виделся сцепленными вместе по нелепой ошибке деталями паззла, относящимися к разным частям картины: земля неумело стыковалась с небом, кусок зелёной травы чужеродным осколком завис в кипенно-белых облаках. Нелепое зрелище. Больное. Какая-то непонятная тоска, бегство от дующих без устали злых ветров насущности в успокаивающую петлю сцепленных рук. Неважно, чьих. Даже если эти руки раз за разом приносили боль.
Заинтересовавшись мотивом более чем сомнительного выбора, я беззастенчиво запустил свои тонкие пронырливые пальцы в голову каждого. Дотошно прошерстив список переживаний и надежд этой пары одиночеств сверху донизу, я-таки нашёл её, первопричину.
Страх. Вот оно как. Оказывается, он кормит с руки не только ненависть, но и.. любовь? Неужели? – насторожился я. – А ведь бытует мнение, что это понятия взаимоисключающие. А, может, и не любовь вовсе: тут люди сами не разобрались – где уж мне? Что там ещё? Я пытливо прищурился. Самоутверждение за счёт другого, и одна на все времена первобытная тяга укрыться и спрятаться. От чего, впрочем, я наверняка так и не уяснил. Но догадывался. Что ещё, в отсутствии потенциальных хищников и коварных врагов, может заставить живого жадно искать утешения и убежища, очертя голову бросаясь в зыбучие омуты? В чужих ли удушающих объятьях или умиротворяющих героиновых снах? Только одну такую вещь на свете я знал. Люди называли её Смертью. Я вздохнул. Ну вот опять. Куда не сунься – везде она!
Я как-то непозволительно мало обращал внимания на всякого рода поведенческие тонкости, которых оказалось бессчётное число. Будто шагнув с яркого света в непроглядный мрак чувственного мира, сперва я плохо различал предметы, но постепенно моё виденье становилось всё глубже, и проявляющиеся то тут, то там очертания привлекали всё больше внимания, вызывая желание понять, для достижения какой такой цели всё это задумывалось изначально. Я мерно ощупывал то и дело попадающиеся мне загадочные вещицы, вертел их в руках, разглядывал так и эдак. В общем, старался, как мог, но разобрать до винтика покамест не сумел ни одну: слишком уж много их было. А рук у меня – всего две. Я ведь не Архангел, в конце-то концов.
Интересно услышать, что скажут они сами, спроси я их? – некстати подумал вдруг я. Идея была глупа до безобразия. Ну уж мне ли опасаться выставить себя не в лучшем свете? Терять так-то нечего. Однако до чего ужасной окажется эта затея на практике, я даже не предполагал.
Сойдя со ступеней спешащей ленты эскалатора, не мешкая дольше, я опустил холодные ладони на плечи своих подопытных. Вздрогнув, как по команде они резко развернулись. Я же намеревался задать всего-то один-единственный вопрос: «Зачем.. вы мучаете друг друга?» Одного только я не учёл: кроме Мигеля, никто из живых с полуфраз меня понимать не намеревался. А уж отвечать вот так с бухты-барахты на какие-то там дурацкие зачем и почему…
В первую секунду, как нетрудно сообразить, молодые люди слегка испугались, будто к ним сзади подкрался питон, неприятно скользнув по оголённым лодыжкам холодной чешуёй. Однако, опомнившись, парень с силой оттолкнул меня, так, будто хотел, чтоб я упал, в добавок бросив пару хлёстких ругательств. Думаю, он зашёл бы и дальше, если б не мой внушающий некоторое уважение рост и окружающая многолюдность: в противном случае, я почти наверняка получил бы по лицу, и это как минимум.
Ну, указанное мне направление и так было довольно точным и недвусмысленным. Миниатюрная спутница этого вот доморощенного тирана отчего-то вся сжалась в комок: словно после меня, вовсю пересчитывающего отсыпанные мне чаевые, на чай с горкой достанется и ей. Как доставалось раньше. Регулярно. На лице и шее девушки виднелись замазанные тональным кремом синяки разной степени свежести. Но, вероятно, оценив обстановку, парень лишь грубо схватил зазнобу за запястье, потащив прочь к вагону только что прибывшего поезда сквозь гудящую толпу. Да, эксперимент явно не удался, – сделал я запись в своём бортовом журнале. Любезничать тут со мной никто не собирался. И конструктивного диалога по-человечески не выходило, как ни крути.
«Ну, теперь он её точно прибьёт! Вот сегодня же вечерком», – хохотнул кто-то за спиной. Я обернулся, разглядев в мельтешащей толпе чёрную тень. – Думал, ещё недельку-другую проваландаться придётся, клинья подбивая, но ты подсобил – мерси-с! Досрочно закрою договор!»
Чёрный силуэт отвесил мне шутовской поклон. На его голове я тем временем заметил рога, почти такие же, как у Лёлика, только у того они были кривые, местами щербатые. Эти же выглядели куда более презентабельно. «Почему прибьёт?» – встревоженно уточнил я. «Ревность, – расплываясь в острозубой улыбке, охотно конкретизировал мой потусторонний собеседник. – Самое то мотив для душегубства! Выкинет с балкона, а сам в петлю: вот и сказочке конец! Ух, как же ты мне времечко сэкономил! А то еле поспевал: дел невпроворот!»
Я ошарашенно молчал. Становиться соучастником чужого злодеянья в мои планы на вечер ну, никак не входило. Люди шли мимо, недовольно толкая и пихая меня, браня, и торопливо пробираясь к платформе.
В конце концов, я отошёл-таки с прохода, чтоб не мешать движению потока. Признаться, я был в некотором замешательстве. Неужели не лжёт?.. Я обречённо огляделся. Пара «рыбаков на льдине», как я про себя окрестил их, давно удалилась. А я вдруг в полной мере осознал, что таких, как они, очень много. «Льдины» бились друг об друга, наскакивали одна на другую, раскалывались, тонули в пучине житейских неурядиц и быта. Но «рыбаки», тем не менее, не унимались. Тот тут, то там мелькали энтузиасты с удочками и ледобурами. Им, чудилось, нравится дрейфовать по волнам своенравной стихии, лишь бы на их персональной ледяной глыбе был кто-то ещё: такой же несчастный и обречённый, унесённый ради негарантированного улова в открытое море. Жуть какая-то. Но убивать… Это чересчур. Бежать от смерти.. к смерти же в объятья. Бред ведь.
«Так нельзя», – тихонько пробормотал я.
«Можно и нужно!» – хмыкнуло существо.
«Ты – демон или..?»
«Ну да».
«Врёшь».
«Ладно, смотрю, ты глазастый. Я – бес. А ты мне только что помог. Бью челом и бегу-бегу – а то полно захребетников – чужую поживу присвоить. А у меня график! Приятного вечерочка!»
Какие все занятые. У тех отчётность, у этих график… Один я бездельничаю.
Я вдруг встрепенулся, оправившись от некоторого шока: «Стой!» Но было уже поздно. Беса и след простыл. Шустрые они донельзя. А я очень уж нерасторопным сделался.
Откинувшись на стену позади, я закрыл глаза руками. Я понимал, что не найду их.
По окончании партии, я вышел на улицу, и снова забрался на крышу – по вечерам оттуда открывался лучший вид. Закат омывал небо пурпуром и золотом, безрассудно смешивая цвета, подобно начинающему художнику, не заботясь о том, насколько естественно будет выглядеть нарисованный им со всем буйством вдохновенья пейзаж.
Расположившись поудобнее, я неторопливо заговорил с Солнцем, и оно весьма благосклонно стало отвечать на мои по большому счёту смешные вопросы.
А ведь я и сам когда-то прожил не одну жизнь, будучи звездой, пускай мало что о своей лучезарной бытности помнил.
Наш Создатель Архангел хотел, чтоб мы понимали сполна тех, кто сотворяет этот мир: разве звёзды – не творцы бытия, неусыпные челноки, ткущие его ткань всякий миг? И мы становились ими. И много кем ещё. Кажется, Он перемерил на нас все существующие формы, и не было им числа. Ведь новые формы создавать Он попросту не мог. Вот и использовал существующие.. дорабатывая их. По-своему разумению.
Ну, в отличие от меня, Солнце по-прежнему ярко и беззаветно светило, опаляя небеса пылающим нимбом, а вот мой сияющий ореол давно померк. И пускай света во мне не осталось и тощую свечку затеплить, нам всё ж таки было о чём поговорить по душам: масштаб, расстояние, состояние вещества – подробности несущественные. Каждый атом звучит в унисон с галактикой, дополняя извечную непререкаемую гармонию вселенских констант: какой бы огромной не казалась сверкающая в миллионах километров от земли звезда, и каким бы незначительно крошечным муравьём не мнился в сравнении я – мы прекрасно понимали друг друга.
…
Солнце доверительно рассказало мне, какой она была, эта планета, вот, кажется, только что: раскалённая мёртвая поверхность, исчерченная лавовыми реками, а теперь поглядите-ка! Совсем другая. Точно преобразившееся не по дням, а по часам дитя. Как жаль, что жизнь до того хрупка и мимолётна: один неосторожный вздох – спалишь её дотла и не заметишь.
Уж с этим не поспоришь.
Увы, но звёзды едва ли могли контролировать собственную старость, как и люди. Впрочем, жизнь уйдёт отсюда задолго до. И все следы её будут стёрты, так, что не отыщешь и при всём тщании.
…
Как бы ни нравились мне такие вот праздные разговоры, вечно продолжаться они, к сожалению, не могли, опустошая резерв моих без того скудных сил. Оттого, нехотя простившись со светилом, и насилу втиснув негодующее по этому поводу сознание в суженные земные рамки, я, в конце концов, спустился вниз и привычно отправился бродить по пустынным ночным улицам, пугая редких прохожих и очаровывая рой заблудших душ, разбросанных по закуткам равнодушного города. Тех, что так и не нашли в себе сил проститься с ним, как не сумел и я.
Иногда таких вот неприкаянных, нарушающих заведённый распорядок, настигал Цербер. Кто не спрятался, я не виноват: торопливо отворачиваясь, я старался не смотреть и ни в коем разе не встревать. Чужая земля. Свои правила. Не мне их менять. А всё-таки до чего пронзительно они выли в самый последний свой миг! Казалось, сама смерть не принесла страдальцам столько мучений, сколько привнесло в их бытие посмертье. С чего люди вообще решили, что мёртвым становится легче? Куда уж там!
В последнее время, как в насмешку, заблудшие неизменно принимали меня, чужака, за своего потенциального проводника: я отчего-то не внушал им того пробирающего до костей ужаса, который внушал жнец, чью работу мне то и дело пытались перепоручить. Я виделся им более.. человечным что ли. Обхохочешься. Пускай не смешно ни разу. Скорбной процессией они тянулись ко мне неустанно, желая в обязательном порядке выяснить дорогу, налегке проскочив пышущий жаром Радужный мост, держась за мою неуютную ледяную руку. Но я и при всём желании не мог бы провести их на Тот берег – для меня никакого Радужного моста попросту не существовало.
Сначала я терпеливо разъяснял этот щекотливый момент настырно добивающимся аудиенции отщепенцам, однако в конечном итоге мне надоело, как старой шарманке, повторять один и тот же изъезженный мотив, и я стал недружелюбно отмалчиваться, игнорируя присутствие такой вот некротической свиты, вяло плетущейся по моим следам со всхлипываниями и стонами, точно плакальщицы на похоронах. Я же старательно делал вид, что не замечаю их вовсе.
Невзирая на то, что я мало контактировал с живыми людьми, больше наблюдая их исподволь, нежели напрямую общаясь, я сумел завязать достаточно интересных пускай и поверхностных знакомств (не считая усопших, тяготеющих ко мне с ничем неоправданной страстью). По временам я болтал о том, о сём со звёздами и планетами, не брезгуя обществом элементалов, в собственных спонтанных проявлениях столь невинных, изучая их норов и повадки. Ундины были смешливы и злопамятны, а сильфы беспечны порой до жестокости. Саламандры же из всех своих побратимов оказались самыми коварными: ласково пригревают, а только зазеваешься – обожгут. Но мне это не грозило. Зато очарованные их мистическими плясками люди часто сами бросались в огонь. А уж что до жертвенных костров, вот недалече как пылавших то здесь, то там… О, выкормленные человеческой плотью янтарные ящерки обращались в настоящих драконов, запросто пожирая деревни и целые города! Ну, нынче электричество их власть несколько потеснило. Потому и драконов давненько никто не видал: вот так быль и превратилась в миф.
Короткая в это время года ночь густой синей тушью затопила улицы, и дрожащее янтарное зарево вспыхнувших ей в пику фонарей неверными бликами дробилось в подёрнутой мелкой рябью поверхности реки. Я шёл вдоль набережной: ветер беспечно уносил мысли в непостижимые дали. В те редкие моменты, когда мне удавалось отвлечься и забыться, погрузившись в переменчивую пульсацию жизни с головой, я был.. кажется, счастлив? Кто знает. Уж точно не мне судить о предмете.
Рассматривая в переменчивых отражениях колышущейся воды своё получеловеческое лицо, я вкрадчиво улыбался пристально наблюдавшей за мной Луне – моей верной сумеречной спутнице, оттачивая на терпеливой созерцательнице этот заковыристый навык.
Как ни парадоксально, обитая в мегаполисе я, точно умудрённый опытом социофоб, вполне себе успешно избегал человеческой компании: потому, думается, что в каждом без исключения человеке мне чудилась мучительная и непостижимая загадка, получить отгадку на которую представлялось задачей невыполнимой. Демиург всея бытия в искусстве шифрования Своих божественных тайн оказался не в пример мне талантлив. И я пока что не мог в своём кустарном мастерстве разоблачения тягаться с ним на равных. Наверное, оттого, что для подобного рода конфронтации был ещё так непростительно молод, в отличие от убелённого сединами Творца, взрастившего и взлелеявшего целый мир, превратив свою плоть в благодатный субстрат.
Глава 37. Бес
Свернув в один из переулков и случайно наткнувшись на вестибюль метро, я по смутному наитию спустился вниз – иногда полезно было пощекотать нервишки, а то можно совсем расслабиться тут.
Потоки людских мыслей и эмоций, от которых я не далее, как всеми правдами и неправдами отгораживался, хлынули на меня шумным каскадом, окатив с головы до ног, не на шутку взбудоражив своим хаотичным разнообразием. Собравшись, я принялся бегло читать каждую душу в поле своего доступа, точно кликбейтовые новостные заголовки, буквально наслаждаясь иррациональной чело-вечностью.
Да, эта вот самая.. вечность, как оказалось, нередко игриво прячется в мимолётных мелочах. Потому меня уже не смущало то, каким зачастую малозначительным вещам уроженцы третьей планеты присваивают глубокий, почти сакральный смысл. Возможно, в этом и был весь их секрет: видеть великое в малом.
Задумавшись о чём-то подобном, я сосредоточился на паре, стоящей прямо передо мной на эскалаторе. Если уж говорить о заголовках, так этот бы звучал так: «бьёт – значит любит». А с виду и не скажешь: двое людей будто бы даже нежно обнимали друг друга такими заманчиво-теплыми руками, настойчиво пытаясь в этих неуютных объятиях отогреться, как дрейфующие на льдине и замерзающие от холода и безысходности рыбаки, не имеющие другого выбора – единение или гибель. Неслаженный дуэт мне, привыкшему к гармонии, виделся сцепленными вместе по нелепой ошибке деталями паззла, относящимися к разным частям картины: земля неумело стыковалась с небом, кусок зелёной травы чужеродным осколком завис в кипенно-белых облаках. Нелепое зрелище. Больное. Какая-то непонятная тоска, бегство от дующих без устали злых ветров насущности в успокаивающую петлю сцепленных рук. Неважно, чьих. Даже если эти руки раз за разом приносили боль.
Заинтересовавшись мотивом более чем сомнительного выбора, я беззастенчиво запустил свои тонкие пронырливые пальцы в голову каждого. Дотошно прошерстив список переживаний и надежд этой пары одиночеств сверху донизу, я-таки нашёл её, первопричину.
Страх. Вот оно как. Оказывается, он кормит с руки не только ненависть, но и.. любовь? Неужели? – насторожился я. – А ведь бытует мнение, что это понятия взаимоисключающие. А, может, и не любовь вовсе: тут люди сами не разобрались – где уж мне? Что там ещё? Я пытливо прищурился. Самоутверждение за счёт другого, и одна на все времена первобытная тяга укрыться и спрятаться. От чего, впрочем, я наверняка так и не уяснил. Но догадывался. Что ещё, в отсутствии потенциальных хищников и коварных врагов, может заставить живого жадно искать утешения и убежища, очертя голову бросаясь в зыбучие омуты? В чужих ли удушающих объятьях или умиротворяющих героиновых снах? Только одну такую вещь на свете я знал. Люди называли её Смертью. Я вздохнул. Ну вот опять. Куда не сунься – везде она!
Я как-то непозволительно мало обращал внимания на всякого рода поведенческие тонкости, которых оказалось бессчётное число. Будто шагнув с яркого света в непроглядный мрак чувственного мира, сперва я плохо различал предметы, но постепенно моё виденье становилось всё глубже, и проявляющиеся то тут, то там очертания привлекали всё больше внимания, вызывая желание понять, для достижения какой такой цели всё это задумывалось изначально. Я мерно ощупывал то и дело попадающиеся мне загадочные вещицы, вертел их в руках, разглядывал так и эдак. В общем, старался, как мог, но разобрать до винтика покамест не сумел ни одну: слишком уж много их было. А рук у меня – всего две. Я ведь не Архангел, в конце-то концов.
Интересно услышать, что скажут они сами, спроси я их? – некстати подумал вдруг я. Идея была глупа до безобразия. Ну уж мне ли опасаться выставить себя не в лучшем свете? Терять так-то нечего. Однако до чего ужасной окажется эта затея на практике, я даже не предполагал.
Сойдя со ступеней спешащей ленты эскалатора, не мешкая дольше, я опустил холодные ладони на плечи своих подопытных. Вздрогнув, как по команде они резко развернулись. Я же намеревался задать всего-то один-единственный вопрос: «Зачем.. вы мучаете друг друга?» Одного только я не учёл: кроме Мигеля, никто из живых с полуфраз меня понимать не намеревался. А уж отвечать вот так с бухты-барахты на какие-то там дурацкие зачем и почему…
В первую секунду, как нетрудно сообразить, молодые люди слегка испугались, будто к ним сзади подкрался питон, неприятно скользнув по оголённым лодыжкам холодной чешуёй. Однако, опомнившись, парень с силой оттолкнул меня, так, будто хотел, чтоб я упал, в добавок бросив пару хлёстких ругательств. Думаю, он зашёл бы и дальше, если б не мой внушающий некоторое уважение рост и окружающая многолюдность: в противном случае, я почти наверняка получил бы по лицу, и это как минимум.
Ну, указанное мне направление и так было довольно точным и недвусмысленным. Миниатюрная спутница этого вот доморощенного тирана отчего-то вся сжалась в комок: словно после меня, вовсю пересчитывающего отсыпанные мне чаевые, на чай с горкой достанется и ей. Как доставалось раньше. Регулярно. На лице и шее девушки виднелись замазанные тональным кремом синяки разной степени свежести. Но, вероятно, оценив обстановку, парень лишь грубо схватил зазнобу за запястье, потащив прочь к вагону только что прибывшего поезда сквозь гудящую толпу. Да, эксперимент явно не удался, – сделал я запись в своём бортовом журнале. Любезничать тут со мной никто не собирался. И конструктивного диалога по-человечески не выходило, как ни крути.
«Ну, теперь он её точно прибьёт! Вот сегодня же вечерком», – хохотнул кто-то за спиной. Я обернулся, разглядев в мельтешащей толпе чёрную тень. – Думал, ещё недельку-другую проваландаться придётся, клинья подбивая, но ты подсобил – мерси-с! Досрочно закрою договор!»
Чёрный силуэт отвесил мне шутовской поклон. На его голове я тем временем заметил рога, почти такие же, как у Лёлика, только у того они были кривые, местами щербатые. Эти же выглядели куда более презентабельно. «Почему прибьёт?» – встревоженно уточнил я. «Ревность, – расплываясь в острозубой улыбке, охотно конкретизировал мой потусторонний собеседник. – Самое то мотив для душегубства! Выкинет с балкона, а сам в петлю: вот и сказочке конец! Ух, как же ты мне времечко сэкономил! А то еле поспевал: дел невпроворот!»
Я ошарашенно молчал. Становиться соучастником чужого злодеянья в мои планы на вечер ну, никак не входило. Люди шли мимо, недовольно толкая и пихая меня, браня, и торопливо пробираясь к платформе.
В конце концов, я отошёл-таки с прохода, чтоб не мешать движению потока. Признаться, я был в некотором замешательстве. Неужели не лжёт?.. Я обречённо огляделся. Пара «рыбаков на льдине», как я про себя окрестил их, давно удалилась. А я вдруг в полной мере осознал, что таких, как они, очень много. «Льдины» бились друг об друга, наскакивали одна на другую, раскалывались, тонули в пучине житейских неурядиц и быта. Но «рыбаки», тем не менее, не унимались. Тот тут, то там мелькали энтузиасты с удочками и ледобурами. Им, чудилось, нравится дрейфовать по волнам своенравной стихии, лишь бы на их персональной ледяной глыбе был кто-то ещё: такой же несчастный и обречённый, унесённый ради негарантированного улова в открытое море. Жуть какая-то. Но убивать… Это чересчур. Бежать от смерти.. к смерти же в объятья. Бред ведь.
«Так нельзя», – тихонько пробормотал я.
«Можно и нужно!» – хмыкнуло существо.
«Ты – демон или..?»
«Ну да».
«Врёшь».
«Ладно, смотрю, ты глазастый. Я – бес. А ты мне только что помог. Бью челом и бегу-бегу – а то полно захребетников – чужую поживу присвоить. А у меня график! Приятного вечерочка!»
Какие все занятые. У тех отчётность, у этих график… Один я бездельничаю.
Я вдруг встрепенулся, оправившись от некоторого шока: «Стой!» Но было уже поздно. Беса и след простыл. Шустрые они донельзя. А я очень уж нерасторопным сделался.
Откинувшись на стену позади, я закрыл глаза руками. Я понимал, что не найду их.
