- Мара... - кое-как прохрипел сквозь хватку на горле Эйн. - Мара попросила найти тех, кто на тебя напал.
Зайн отпустил его.
- Эллар, - к ним подошел тот герианец, который забрал Мару, коротко кивнул. - Дева Телура пришла в себя и зовет вас.
Эйн демонстративно откашлялся и одернул одежду:
- Тогда лучше не заставлять ее ждать. У нее тяжелая рука.
Он бросил на Зайна многозначительный взгляд: понял ублюдок, тронешь меня еще раз и огребешь от стальной девы. Хотя Эйна она никогда не стала бы бить.
Почему-то он в это верил.
Зайн не отреагировал, пошел в сторону отсека с медкапсулами. Эйн поморщился - горло болело - и пошел следом.
Воткнуть бы тебе нож в спину, тварь. Чтобы не зазнавался.
Герианская медкапсула выглядела отвратительно, меньше всего она напоминала технику и больше всего какой-то ублюдочный гибрид мутанта и железа: органические отростки обвивали тело Мары, кое-где впивались иглами в кожу. Эйн не знал, как эта дрянь действует, знал только факты - помогало такое лечение намного быстрее и эффективнее всего, что создали на Земле. Через несколько часов после полноценного заряда из игольника в грудь, если герианец выживал, он возвращался в строй.
Повреждения Мары были совсем не такими серьезными, по крайней мере, Эйн на это надеялся.
Бокс с капсулами был просторным, вытянутым, но кроме Мары других пациентов в нем не было. Вообще никого не было, даже оператор куда-то свалил. Хотя по идее должен был находиться неподалеку.
Зайн подошел ближе, привычно опустился на одно колено, склонил голову:
- Дева Телура.
- Эллар Зайн.
Она обращалась к нему официально: "эллар", как к равному, и Эйн еще отметил, что это довольно странно. Раз уж Зайн даже до плена был по статусу ниже нее.
- Вас доставил человек под блик-маскировкой, - он спокойно кивнул в сторону Эйна. Видимо, его ни капли не смущало, что становиться на колени в присутствии потенциального врага - плохая идея. Если бы Эйн и вправду вздумал напасть, Зайн со своим пафосом и показухой сильно потерял бы в маневренности.
С другой стороны, в присутствии девы, скорее всего, ублюдок чувствовал себя в безопасности. Дева могла размазать Эйна одной мыслью, быстрее, чем он успел бы напасть.
- Это мой агент, эллар. Все в порядке.
- Почему он не становится на колени?
Эйн чуть не ляпнул в ответ "а тебе-то что?", но вовремя одумался.
Он все же не был идиотом и не стал устраивать сцен: опустился на одно колено, вопросительно посмотрел на Мару.
Когда-то он стоял на коленях перед Рьяррой и ненавидел и ее, и себя. Сложно было теперь не думать о том времени, не вспоминать. Эйн только надеялся, что Мара скажет ему подняться.
- На оба колена, - спокойно сказала она. - На одно опускаются только герианцы высокого статуса.
Ее слова, выражение лица были спокойными и отстраненными, Мара не злилась, даже не требовала. Она просто поясняла, чего хотела от Эйна и почему. Да он и сам мог догадаться: при Зайне она не могла позволить человеку лишнего, это вызвало бы подозрения.
Но это все равно было Эйну ненавистно.
Он тяжело подогнул под себя вторую ногу, с вызовом посмотрел на Мару.
Ну что? Достаточно с меня?
Зайн схватил его сзади за шею, и ткнул носом в пол, Эйн едва успел подставить руки. Вот же ублюдок.
- Не нужно, эллар, - спокойно заметила Мара.
- Он просто меня раздражал, - фыркнул Зайн. Эйн даже голову повернул, потому что тот впервые позволил себе показать эмоции так явно - усмехнулся, кривовато и открыто. Совершенно не опасаясь получить за это кнутом.
Мара не одернула его, даже не отчитала. Зайн убрал руку сам, видимо, наигрался. Он встал, и Эйн последовал его примеру, демонстративно отряхнулся.
Странно, что Зайн не задавал вопросов, не выспрашивал у Мары, кто и при каких обстоятельствах ее ранил - Эйн на его месте не стал бы молчать, но видимо, в том интернате, где растили герианцев, в них сразу вбивали правила поведения. И эти правила запрещали слишком много знать.
- Почему вы здесь? - спросила Мара.
- Пришел настроить имплант, - и вдруг - Эйн навсегда запомнил момент, Зайн нахмурился и добавил. - Болит. Мешает спать, и я все время думаю о том, что будет со мной дальше.
Он говорил спокойно, взвешено, и Эйн даже не понял, зачем. Ведь не мог же он и правда рассчитывать, что Мара сейчас станет его утешать?
Но она стала.
- Вы пострадали, Зайн, - непривычно мягко ответила она, и Эйн ощутил отголосок ее чувств - сожаления и вины. - Вы ослаблены и потому сомневаетесь. Но вы справитесь, восстановитесь, и вернете все, что потеряли. Ваш статус, ваш кнут и ваша сила достались вам не случайно. Это не стечение обстоятельств и не слепое везение. Вы добились их один раз. Если захотите, добьетесь снова.
Она говорила искренне, верила в каждое слово - и хотела утешить. Врага, того, кто работал и преданно служил Стальной Суке, кого послали на Землю, возможно убить Мару и Льенну.
И все равно она делала все, чтобы Зайн вернулся на свою Герию невредимым, чтобы убрать его не убивая.
- Вы знаете, дева Телура, это не так легко начинать все заново.
- Вас признают и уважают. Можно отобрать у вас кнут, но нельзя отобрать память у тех, кто вас знает. Вы не начинаете сначала.
Зайн выдохнул, долго и раздраженно, и вдруг как будто расслабился, что-то в нем - стальная воля, контроль, который Эйн уже привык считать врожденным - будто ослабило хватку. И вместо вымуштрованного пса, вместо идеального солдата Эйн вдруг увидел обычного усталого мужика, который способен был сомневаться и мучиться от боли.
Казалось невероятным, что Зайн говорил это Маре. Говорил при посторонних, при человеке. Открывался, показывая уязвимость. Видимо, эта мысль, эти сомнения оказались слишком громкими, Мара уловила и ее сознание окрасилось непониманием - синим и каким-то прохладным. Конечно, Зайн не боялся открываться при посторонних. Он был сильным, уверенным в себе. Герианцем со стальной волей, и ни плен, ни сомнения этого не меняли. Что Эйн мог ему сделать?
И, естественно, Зайн обращался к стальной деве. Не имело значения, что она была его врагом. Мужчина мог прийти к ней за утешением, и она бы выслушала. Не отмахнулась бы и ответила честно.
Сама мысль о том, что у герианцев это было так просто, едва укладывалась в голове. И почему тогда их мужики не превращались в слабохарактерных нытиков, которые прибегали бы плакаться к девам при первой же возможности?
А потом Эйн вспомнил, как их растили, и понял почему. К тому моменту, как они становились взрослыми, после Испытания и многих лет обучения, герианцы не побежали бы к деве плакаться о мелочах.
К тому же, - в голове мелькнуло мыслью, частью знания, которое передала Мара, - если дева считала, что ее потревожили несправедливо, она вполне могла стегануть кнутом. Не насмерть, конечно, но неприятно.
И что? У вас нет баб, которые злоупотребляют? И бьют в ответ просто потому что не хотят слушать и "утешать".
Мара ответила ему тоже мысленно - за такое можно было подать в суд. А там уже судья решала, кто был прав. Иногда наказание назначали обоим.
- Что, если имплант все меняет? - спросил Зайн. - Что если я потерял глаз, и теперь не смогу вернуть себе кнут?
Мара улыбнулась ему одними уголками губ:
- У вас красивые глаза, эллар, но не настолько, чтобы за них давали статус. Поверьте, отсутствие одного, или даже обоих ни на что не повлияет.
А Эйн подумал, насколько для него самого это было абсурдно: Зайн, который мог выйти против шестерых вооруженных людей с кнутом, который дрался, как монстр из кошмаров, который вырвал горловой имплант, не моргнув и глазом - пришел за утешением к деве, опутанной медкапсулой.
И ни его, ни ее ничто в этом раскладе не смущало.
Интересно, почему ублюдок не обратился к Рьярре. Боялся, что она не станет слушать?
Или же она просто была слишком занята, отстаивая его кнут и задницу в герианском совете?
- Вы умеете говорить вещи, которые я и сам знаю, дева Телура, так, что вам хочется верить, - сказал Зайн.
Мара едва заметно пожала плечами, коротко склонила голову, принимая похвалу, хотя Эйн в принципе думал, что за такое герианцам светила пара ударов.
- Я не сказала вам ничего нового.
Зайн кивнул в ответ, и сменил тему:
- Насколько серьезны ваши повреждения?
- Через час я смогу вернуться к работе.
Да, в земной капсуле ей пришлось бы проваляться до вечера как минимум.
- Мне забрать человека до вашего возвращения?
- А меня ты спросить не хочешь? - поинтересовался у него Эйн. Хотя, конечно, никто не собирался его спрашивать. Даже сама мысль казалась идиотской до смешного. Кто бы на Герии стал слушать человека?
Зайн ему даже не ответил, только повернул голову, смерил тяжелым взглядом.
Да, он был сильнее и знал об этом. А Эйн знал, что не все и не всегда решает сила, и именно потому смог изловить Зайна и держать его в плену.
- Не стоит. Мне нужно поговорить с ним. Вы можете идти, эллар.
Переводчик интерпретировал это ее "можете идти" как-то странно. Высветил несколько поясняющих предупреждений, видимых только Эйну.
Что-то про "устойчивую уважительную конструкцию", женское обращение.
Зайн опустился на одно колено, низко склонил голову:
- Будьте осторожны, дева Телура. На этой планете легко недооценивать опасность.
Зайн ушел, а Эйн боролся с желанием показать средний палец закрывшейся за ним двери.
- Отлично вообще. Мудак, который хочет избавиться от тебя и твоей Наместницы советует быть поосторожнее.
Мара склонила голову на бок, с интересом спросила:
- У вас это не принято? Проявлять уважение к противнику.
- Предупреждать не принято. У нас как-то больше верят в то, что главное добиться цели, а каким способом уже не важно.
- Не удивительно, что вы проиграли, - спокойно отозвалась она. - Это поведение детей. Пытаться получить желаемое любыми способами, без оглядки на то, чем жертвуешь в процессе.
Эйн фыркнул:
- Ты мне еще про военную честь расскажи. Ничем мы не жертвовали, и не сомневайся, любую возможность поубивать побольше герианцев использовали на полную. Любую вашу ошибку, даже самую крохотную. Я об этом не жалею. И если нужно будет воевать снова, я снова буду воевать так.
Он думал, что она разозлится, даже хотел этого, потому что вот это отношение, искренняя вера в то, что Эйн воевал и действовал неправильно, хотя ради Земли он был готов на все, бесили до красной пелены. Что Мара вообще знала о войне? Окуналась ли хоть раз в это дерьмо с головой, чувствовала ли отчаяние, когда все, что было ей дорого рушилось прямо на глазах? Была ли она хоть раз на стороне тех, кто проигрывает, кто теряет?
- Потому что ты дерешься как слабый, Габриэль, - ровно, невозмутимо отозвалась она. - Вы и вся ваша планета. Вы боитесь воевать достойно, не жертвуя своей совестью и честью, потому что не верите, что сможете победить без уловок, без подлости и грязи. Вы воюете в страхе, ужас перед смертью и поражением заставляет вас отказываться от собственного достоинства. Не жажда победы ведет вас вперед, а страх, бесконечный, неистребимый страх. И ты веришь, что вы сможете победить нас? Слабые испуганные дети, которые даже себе не хозяева? Которые готовы выкинуть собственное достоинство ради крохотного преимущества перед врагом? Те, у кого нет ни чести, ни воли? Кто бросает своих раненых, минирует трупы друзей. Ты безумен, если думаешь, что такие солдаты могут что-то нам сделать.
Она говорила, а он вспоминал войну, и больше всего хотел подойти и ударить - съездить Маре кулаком по лицу, как мужику, как равному, от души. Сам не понимал, почему оставался на месте:
- Расскажи это тем вашим, кого я убил. Расскажи их семьям, какой я слабый, что я дерусь как ребенок. Расскажи, как неправильно и подло минировать трупы друзей. А я расскажу тебе о тех, кто выжил благодаря этой "подлости". О том, как выигрываются войны и что это тебе не красивые теории из ваших Интернатов, где вам забивают голову дурью и этим героическим пафосом.
Она откинула голову назад, смерила его спокойным взглядом. Бесстрастным, нечеловеческим:
- Ты ничего не расскажешь мне о том, как выигрываются войны, Габриэль. Свою войну ты проиграл. Если ты надеешься это исправить, тебе придется вырасти и начать воевать, как взрослый.
Это стало последней каплей - то, что она, именно она учила его воевать.
- Знаешь, что? Иди-ка ты к блясте, сука. И свои нравоучения забери с собой. Имел я и тебя, и твое мнение.
Боль накатила волной, сбила с ног - совершенно внезапно, взорвалась внутри как световая граната. Эйн рухнул на пол, не в состоянии даже кричать, инстинктивно потянулся к Маре, не соображая, что делает: помоги, больно.
С ее стороны была только злость. Холодная, стальная. Потом не осталось ничего.
Боль тоже исчезла.
Эйн с трудом сел, руки тряслись как у старика, и от ненависти к Маре горчило внутри.
Молчание между ними звенело от напряжения.
- Ты не герианец, Габриэль, - сказала наконец она. - Я понимаю это, и на многие вещи закрываю глаза. Но и я не человеческая женщина. Поэтому не на все. Думай, как считаешь нужным, действуй сам, пока ты не причиняешь вреда мне и Льенне. Добивайся своих целей.
Эйн усмехнулся сквозь боль:
- Не тяни, говори уже свое "но".
- Но, если ты еще раз позволишь себе подобное, я снова тебя накажу.
Кажется, в тот момент он ненавидел ее даже больше, чем Рьярру. По крайней мере, в Рьярре Эйн никогда не ошибался.
- Я связана с тобой, - спокойно сказала Мара. - Мне не все равно, что с тобой будет. Это не значит, что я позволю тебе говорить и делать все, что вздумается.
Он рассмеялся и звук получился хриплым и уродливым:
- Конечно, нет. Ты же такая хорошая, как можно называть тебя плохими словами?
Он подавил желание сплюнуть на пол, передернулся.
- Ты принял мою метку и принял мою помощь, - поджав губы, напомнила Мара. - Принимай и мои требования. Я прошу о малом.
- Или что? Если тебе опять что-то не понравится, ты будешь бить меня, как зарвавшуюся собаку? Ставить на колени, как твоя подружка Рьярра? Рассказать, что она со мной делала? Может быть, почерпнешь пару идей, - его несло, Эйн даже сам это понимал. - Ты называешь меня ребенком, думаешь, что я живу в страхе, но у меня для тебя плохие новости. Я не боюсь твоих трюков, твоего вонючего кнута. Ты ничего не можешь мне сделать. И поэтому называть я тебя буду так, как ты того заслуживаешь.
Он был готов к новой волне боли, к ярости, к тому даже, что Мара потеряет контроль. Но она смотрела равнодушно и спокойно. И чувства ее - острые, ледяные - заставляли что-то внутри сжиматься от страха. Эйн вдруг вспомнил ее такой, какой увидел на мосту Ойлера. Ее решимость, ее мастерство. Ее способность добиваться желаемого, несмотря ни на что.
А потом она вдруг кивнула и что-то внутри Эйна отпустило - как будто разжались острые ледяные когти.
- Хорошо, - сказала она.
Это было так неожиданно, что Эйн даже переспросил:
- Хорошо?
- Ты сказал сам, что станешь называть меня так, как я того заслуживаю. Этого достаточно.
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
- А что, если я решу, что ничего кроме "суки" ты не заслуживаешь?
- Ты будешь неправ, - заметила она. - И я действительно ударю тебя и поставлю на колени.
Она перестала держать дистанцию, ее сознание стало намного ближе, и Эйн просто почувствовал и увидел - мир ее глазами. И себя.
Зайн отпустил его.
- Эллар, - к ним подошел тот герианец, который забрал Мару, коротко кивнул. - Дева Телура пришла в себя и зовет вас.
Эйн демонстративно откашлялся и одернул одежду:
- Тогда лучше не заставлять ее ждать. У нее тяжелая рука.
Он бросил на Зайна многозначительный взгляд: понял ублюдок, тронешь меня еще раз и огребешь от стальной девы. Хотя Эйна она никогда не стала бы бить.
Почему-то он в это верил.
Зайн не отреагировал, пошел в сторону отсека с медкапсулами. Эйн поморщился - горло болело - и пошел следом.
Воткнуть бы тебе нож в спину, тварь. Чтобы не зазнавался.
Герианская медкапсула выглядела отвратительно, меньше всего она напоминала технику и больше всего какой-то ублюдочный гибрид мутанта и железа: органические отростки обвивали тело Мары, кое-где впивались иглами в кожу. Эйн не знал, как эта дрянь действует, знал только факты - помогало такое лечение намного быстрее и эффективнее всего, что создали на Земле. Через несколько часов после полноценного заряда из игольника в грудь, если герианец выживал, он возвращался в строй.
Повреждения Мары были совсем не такими серьезными, по крайней мере, Эйн на это надеялся.
Бокс с капсулами был просторным, вытянутым, но кроме Мары других пациентов в нем не было. Вообще никого не было, даже оператор куда-то свалил. Хотя по идее должен был находиться неподалеку.
Зайн подошел ближе, привычно опустился на одно колено, склонил голову:
- Дева Телура.
- Эллар Зайн.
Она обращалась к нему официально: "эллар", как к равному, и Эйн еще отметил, что это довольно странно. Раз уж Зайн даже до плена был по статусу ниже нее.
- Вас доставил человек под блик-маскировкой, - он спокойно кивнул в сторону Эйна. Видимо, его ни капли не смущало, что становиться на колени в присутствии потенциального врага - плохая идея. Если бы Эйн и вправду вздумал напасть, Зайн со своим пафосом и показухой сильно потерял бы в маневренности.
С другой стороны, в присутствии девы, скорее всего, ублюдок чувствовал себя в безопасности. Дева могла размазать Эйна одной мыслью, быстрее, чем он успел бы напасть.
- Это мой агент, эллар. Все в порядке.
- Почему он не становится на колени?
Эйн чуть не ляпнул в ответ "а тебе-то что?", но вовремя одумался.
Он все же не был идиотом и не стал устраивать сцен: опустился на одно колено, вопросительно посмотрел на Мару.
Когда-то он стоял на коленях перед Рьяррой и ненавидел и ее, и себя. Сложно было теперь не думать о том времени, не вспоминать. Эйн только надеялся, что Мара скажет ему подняться.
- На оба колена, - спокойно сказала она. - На одно опускаются только герианцы высокого статуса.
Ее слова, выражение лица были спокойными и отстраненными, Мара не злилась, даже не требовала. Она просто поясняла, чего хотела от Эйна и почему. Да он и сам мог догадаться: при Зайне она не могла позволить человеку лишнего, это вызвало бы подозрения.
Но это все равно было Эйну ненавистно.
Он тяжело подогнул под себя вторую ногу, с вызовом посмотрел на Мару.
Ну что? Достаточно с меня?
Зайн схватил его сзади за шею, и ткнул носом в пол, Эйн едва успел подставить руки. Вот же ублюдок.
- Не нужно, эллар, - спокойно заметила Мара.
- Он просто меня раздражал, - фыркнул Зайн. Эйн даже голову повернул, потому что тот впервые позволил себе показать эмоции так явно - усмехнулся, кривовато и открыто. Совершенно не опасаясь получить за это кнутом.
Мара не одернула его, даже не отчитала. Зайн убрал руку сам, видимо, наигрался. Он встал, и Эйн последовал его примеру, демонстративно отряхнулся.
Странно, что Зайн не задавал вопросов, не выспрашивал у Мары, кто и при каких обстоятельствах ее ранил - Эйн на его месте не стал бы молчать, но видимо, в том интернате, где растили герианцев, в них сразу вбивали правила поведения. И эти правила запрещали слишком много знать.
- Почему вы здесь? - спросила Мара.
- Пришел настроить имплант, - и вдруг - Эйн навсегда запомнил момент, Зайн нахмурился и добавил. - Болит. Мешает спать, и я все время думаю о том, что будет со мной дальше.
Он говорил спокойно, взвешено, и Эйн даже не понял, зачем. Ведь не мог же он и правда рассчитывать, что Мара сейчас станет его утешать?
Но она стала.
- Вы пострадали, Зайн, - непривычно мягко ответила она, и Эйн ощутил отголосок ее чувств - сожаления и вины. - Вы ослаблены и потому сомневаетесь. Но вы справитесь, восстановитесь, и вернете все, что потеряли. Ваш статус, ваш кнут и ваша сила достались вам не случайно. Это не стечение обстоятельств и не слепое везение. Вы добились их один раз. Если захотите, добьетесь снова.
Она говорила искренне, верила в каждое слово - и хотела утешить. Врага, того, кто работал и преданно служил Стальной Суке, кого послали на Землю, возможно убить Мару и Льенну.
И все равно она делала все, чтобы Зайн вернулся на свою Герию невредимым, чтобы убрать его не убивая.
- Вы знаете, дева Телура, это не так легко начинать все заново.
- Вас признают и уважают. Можно отобрать у вас кнут, но нельзя отобрать память у тех, кто вас знает. Вы не начинаете сначала.
Зайн выдохнул, долго и раздраженно, и вдруг как будто расслабился, что-то в нем - стальная воля, контроль, который Эйн уже привык считать врожденным - будто ослабило хватку. И вместо вымуштрованного пса, вместо идеального солдата Эйн вдруг увидел обычного усталого мужика, который способен был сомневаться и мучиться от боли.
Казалось невероятным, что Зайн говорил это Маре. Говорил при посторонних, при человеке. Открывался, показывая уязвимость. Видимо, эта мысль, эти сомнения оказались слишком громкими, Мара уловила и ее сознание окрасилось непониманием - синим и каким-то прохладным. Конечно, Зайн не боялся открываться при посторонних. Он был сильным, уверенным в себе. Герианцем со стальной волей, и ни плен, ни сомнения этого не меняли. Что Эйн мог ему сделать?
И, естественно, Зайн обращался к стальной деве. Не имело значения, что она была его врагом. Мужчина мог прийти к ней за утешением, и она бы выслушала. Не отмахнулась бы и ответила честно.
Сама мысль о том, что у герианцев это было так просто, едва укладывалась в голове. И почему тогда их мужики не превращались в слабохарактерных нытиков, которые прибегали бы плакаться к девам при первой же возможности?
А потом Эйн вспомнил, как их растили, и понял почему. К тому моменту, как они становились взрослыми, после Испытания и многих лет обучения, герианцы не побежали бы к деве плакаться о мелочах.
К тому же, - в голове мелькнуло мыслью, частью знания, которое передала Мара, - если дева считала, что ее потревожили несправедливо, она вполне могла стегануть кнутом. Не насмерть, конечно, но неприятно.
И что? У вас нет баб, которые злоупотребляют? И бьют в ответ просто потому что не хотят слушать и "утешать".
Мара ответила ему тоже мысленно - за такое можно было подать в суд. А там уже судья решала, кто был прав. Иногда наказание назначали обоим.
- Что, если имплант все меняет? - спросил Зайн. - Что если я потерял глаз, и теперь не смогу вернуть себе кнут?
Мара улыбнулась ему одними уголками губ:
- У вас красивые глаза, эллар, но не настолько, чтобы за них давали статус. Поверьте, отсутствие одного, или даже обоих ни на что не повлияет.
А Эйн подумал, насколько для него самого это было абсурдно: Зайн, который мог выйти против шестерых вооруженных людей с кнутом, который дрался, как монстр из кошмаров, который вырвал горловой имплант, не моргнув и глазом - пришел за утешением к деве, опутанной медкапсулой.
И ни его, ни ее ничто в этом раскладе не смущало.
Интересно, почему ублюдок не обратился к Рьярре. Боялся, что она не станет слушать?
Или же она просто была слишком занята, отстаивая его кнут и задницу в герианском совете?
- Вы умеете говорить вещи, которые я и сам знаю, дева Телура, так, что вам хочется верить, - сказал Зайн.
Мара едва заметно пожала плечами, коротко склонила голову, принимая похвалу, хотя Эйн в принципе думал, что за такое герианцам светила пара ударов.
- Я не сказала вам ничего нового.
Зайн кивнул в ответ, и сменил тему:
- Насколько серьезны ваши повреждения?
- Через час я смогу вернуться к работе.
Да, в земной капсуле ей пришлось бы проваляться до вечера как минимум.
- Мне забрать человека до вашего возвращения?
- А меня ты спросить не хочешь? - поинтересовался у него Эйн. Хотя, конечно, никто не собирался его спрашивать. Даже сама мысль казалась идиотской до смешного. Кто бы на Герии стал слушать человека?
Зайн ему даже не ответил, только повернул голову, смерил тяжелым взглядом.
Да, он был сильнее и знал об этом. А Эйн знал, что не все и не всегда решает сила, и именно потому смог изловить Зайна и держать его в плену.
- Не стоит. Мне нужно поговорить с ним. Вы можете идти, эллар.
Переводчик интерпретировал это ее "можете идти" как-то странно. Высветил несколько поясняющих предупреждений, видимых только Эйну.
Что-то про "устойчивую уважительную конструкцию", женское обращение.
Зайн опустился на одно колено, низко склонил голову:
- Будьте осторожны, дева Телура. На этой планете легко недооценивать опасность.
Зайн ушел, а Эйн боролся с желанием показать средний палец закрывшейся за ним двери.
- Отлично вообще. Мудак, который хочет избавиться от тебя и твоей Наместницы советует быть поосторожнее.
Мара склонила голову на бок, с интересом спросила:
- У вас это не принято? Проявлять уважение к противнику.
- Предупреждать не принято. У нас как-то больше верят в то, что главное добиться цели, а каким способом уже не важно.
- Не удивительно, что вы проиграли, - спокойно отозвалась она. - Это поведение детей. Пытаться получить желаемое любыми способами, без оглядки на то, чем жертвуешь в процессе.
Эйн фыркнул:
- Ты мне еще про военную честь расскажи. Ничем мы не жертвовали, и не сомневайся, любую возможность поубивать побольше герианцев использовали на полную. Любую вашу ошибку, даже самую крохотную. Я об этом не жалею. И если нужно будет воевать снова, я снова буду воевать так.
Он думал, что она разозлится, даже хотел этого, потому что вот это отношение, искренняя вера в то, что Эйн воевал и действовал неправильно, хотя ради Земли он был готов на все, бесили до красной пелены. Что Мара вообще знала о войне? Окуналась ли хоть раз в это дерьмо с головой, чувствовала ли отчаяние, когда все, что было ей дорого рушилось прямо на глазах? Была ли она хоть раз на стороне тех, кто проигрывает, кто теряет?
- Потому что ты дерешься как слабый, Габриэль, - ровно, невозмутимо отозвалась она. - Вы и вся ваша планета. Вы боитесь воевать достойно, не жертвуя своей совестью и честью, потому что не верите, что сможете победить без уловок, без подлости и грязи. Вы воюете в страхе, ужас перед смертью и поражением заставляет вас отказываться от собственного достоинства. Не жажда победы ведет вас вперед, а страх, бесконечный, неистребимый страх. И ты веришь, что вы сможете победить нас? Слабые испуганные дети, которые даже себе не хозяева? Которые готовы выкинуть собственное достоинство ради крохотного преимущества перед врагом? Те, у кого нет ни чести, ни воли? Кто бросает своих раненых, минирует трупы друзей. Ты безумен, если думаешь, что такие солдаты могут что-то нам сделать.
Она говорила, а он вспоминал войну, и больше всего хотел подойти и ударить - съездить Маре кулаком по лицу, как мужику, как равному, от души. Сам не понимал, почему оставался на месте:
- Расскажи это тем вашим, кого я убил. Расскажи их семьям, какой я слабый, что я дерусь как ребенок. Расскажи, как неправильно и подло минировать трупы друзей. А я расскажу тебе о тех, кто выжил благодаря этой "подлости". О том, как выигрываются войны и что это тебе не красивые теории из ваших Интернатов, где вам забивают голову дурью и этим героическим пафосом.
Она откинула голову назад, смерила его спокойным взглядом. Бесстрастным, нечеловеческим:
- Ты ничего не расскажешь мне о том, как выигрываются войны, Габриэль. Свою войну ты проиграл. Если ты надеешься это исправить, тебе придется вырасти и начать воевать, как взрослый.
Это стало последней каплей - то, что она, именно она учила его воевать.
- Знаешь, что? Иди-ка ты к блясте, сука. И свои нравоучения забери с собой. Имел я и тебя, и твое мнение.
Боль накатила волной, сбила с ног - совершенно внезапно, взорвалась внутри как световая граната. Эйн рухнул на пол, не в состоянии даже кричать, инстинктивно потянулся к Маре, не соображая, что делает: помоги, больно.
С ее стороны была только злость. Холодная, стальная. Потом не осталось ничего.
Боль тоже исчезла.
Эйн с трудом сел, руки тряслись как у старика, и от ненависти к Маре горчило внутри.
Молчание между ними звенело от напряжения.
- Ты не герианец, Габриэль, - сказала наконец она. - Я понимаю это, и на многие вещи закрываю глаза. Но и я не человеческая женщина. Поэтому не на все. Думай, как считаешь нужным, действуй сам, пока ты не причиняешь вреда мне и Льенне. Добивайся своих целей.
Эйн усмехнулся сквозь боль:
- Не тяни, говори уже свое "но".
- Но, если ты еще раз позволишь себе подобное, я снова тебя накажу.
Кажется, в тот момент он ненавидел ее даже больше, чем Рьярру. По крайней мере, в Рьярре Эйн никогда не ошибался.
- Я связана с тобой, - спокойно сказала Мара. - Мне не все равно, что с тобой будет. Это не значит, что я позволю тебе говорить и делать все, что вздумается.
Он рассмеялся и звук получился хриплым и уродливым:
- Конечно, нет. Ты же такая хорошая, как можно называть тебя плохими словами?
Он подавил желание сплюнуть на пол, передернулся.
- Ты принял мою метку и принял мою помощь, - поджав губы, напомнила Мара. - Принимай и мои требования. Я прошу о малом.
- Или что? Если тебе опять что-то не понравится, ты будешь бить меня, как зарвавшуюся собаку? Ставить на колени, как твоя подружка Рьярра? Рассказать, что она со мной делала? Может быть, почерпнешь пару идей, - его несло, Эйн даже сам это понимал. - Ты называешь меня ребенком, думаешь, что я живу в страхе, но у меня для тебя плохие новости. Я не боюсь твоих трюков, твоего вонючего кнута. Ты ничего не можешь мне сделать. И поэтому называть я тебя буду так, как ты того заслуживаешь.
Он был готов к новой волне боли, к ярости, к тому даже, что Мара потеряет контроль. Но она смотрела равнодушно и спокойно. И чувства ее - острые, ледяные - заставляли что-то внутри сжиматься от страха. Эйн вдруг вспомнил ее такой, какой увидел на мосту Ойлера. Ее решимость, ее мастерство. Ее способность добиваться желаемого, несмотря ни на что.
А потом она вдруг кивнула и что-то внутри Эйна отпустило - как будто разжались острые ледяные когти.
- Хорошо, - сказала она.
Это было так неожиданно, что Эйн даже переспросил:
- Хорошо?
- Ты сказал сам, что станешь называть меня так, как я того заслуживаю. Этого достаточно.
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
- А что, если я решу, что ничего кроме "суки" ты не заслуживаешь?
- Ты будешь неправ, - заметила она. - И я действительно ударю тебя и поставлю на колени.
Она перестала держать дистанцию, ее сознание стало намного ближе, и Эйн просто почувствовал и увидел - мир ее глазами. И себя.
