Он на мгновение примолк, я боялась вздохнуть, чтобы не прервать, чувствовала, что ему нужно выплеснуть накопившуюся горечь.
— Игнат – хороший мужик. Долго за матерью ходил. Вытащил из дурной компании, пить заставил бросить, всех хахалей отвадил. Он намного старше нее, конечно, нрав не самый легкий... Но я ему благодарен по гроб жизни. Не знаю, что с матерью бы иначе стало...
Илья резко замолчал, отвернулся, но я видела, каким напряженным он был, кадык на шее так и дергался вверх-вниз от едва сдерживаемых эмоций.
— Мне жаль... — только и смогла выдавить, не зная, что еще сказать. За его скупыми словами я услышала много больше: его тоску, отчаяние одинокого детства, чувства стыда и вины за отца и за мать.
Игнат Матвеич, сам полукровка, с хорошей примесью крови коренных жителей этих краев, в обычных условиях никогда бы не мог рассчитывать заполучить в жены такую молодую и красивую женщину, как Оксана. Но будучи уличенной неверной женой пошедшего из-за нее на смертоубийство мужа, она уже вряд ли могла рассчитывать на кого получше, покатилась по наклонной дорожке. Игнат дал ей не только имя, но и возможность начать новую жизнь, порядочную, степенную, лишенную прошлых подозрений, за ним она была как за каменной стеной, и судя по тому, что я видела, казалось счастливой, довольной. Им обоим повезло, их союз стал успешным.
Не повезло только Илье, ставшему постоянным напоминанием о первом муже для Оксаны и Игната. Как заноза в пальце, от которой никак не избавиться, мельтешит перед глазами, смотрит волчонком исподлобья – без упрека, даже с признательностью, но делает все равно по-своему, не так – говорит не так, сидит не так, смеется не так, все не так.
Теперь я лучше понимала, почему Илья выбрал училище с общежитием подальше от дома, уехал, как только смог, все больше времени проводил у деда. Уважал отчима, любил мать, но не хотел быть яблоком раздора между ними.
— А ты виделся с отцом за эти годы? — осторожно спросила я, боясь разбередить рану, но в то же время вдруг осознав, как для него важно, чтобы я знала все о нем – понимала и принимала его целиком, таким, какой есть.
— Нет. Он сидит где-то возле Новосибирска. Я ему пишу иногда.
Илья потер глаз, сделав вид, что соринка попала. У меня сердце защемило от боли и нежности к нему, захотелось обнять, прижаться, разделить с ним эту вымученную, затаенную ношу, но подавила порыв, видела, что он в своей гордости не примет жалости, не для этого он мне открылся. Хотел озвучить свою сторону истории, чтобы я не довольствовалась чужими словами, слухами, домыслами – не додумывала, а могла напрямую спросить. Я вдвойне испытывала благодарность за доверие от того, что видела, как нелегко ему это давалось.
К этому времени мы, наконец, выплыли на открытое место, озеро раскинулось впереди до самого горизонта. То тут, то там проносились косяки птиц, готовившие молодняк к первому осеннему перелету. Солнце стояло в зените, щедро озаряя прямыми лучами, так что воздух и вода искрились, пронизанные золотистым сиянием, словно стремясь перемешаться и слиться в единое целое. От этой благодати сердце наполнялось радостью, хотелось петь.
Тишину неожиданно прорезало умилительное девчачье визжание, перекрытое рявкнувшим Генкой – мимо проплывала пара черных лебедей с двумя подросшими, но еще серенькими, не до конца поменявшими оперение лебедятами. Я сама едва удержалась от громогласного выражения восторга – такими хорошенькими они были.
— Лебеди сюда на зимовку из Южного полушария прилетают, — улыбнулся моему восторгу Илья.
— Откуда? Из Австралии, что ли? — широко открыла я глаза от удивления.
— Ну, может, и из Индонезии. Я их не спрашивал, — поддразнил он, отринув терзавшие его воспоминания и снова возвращаясь в благодушное настроение.
Пришла пора отложить шесты и взяться за весла. Я пыталась было помогать, но Илья, тактично помолчав первые пять минут, надеясь, что я приноровлюсь, в итоге попросил меня сесть на носу и наслаждаться прогулкой – одному ему грести было легче, чем бороться с моими хаотичными попытками привести лодку в движение.
— С граблями ты все же лучше справляешься, Полин, не обижайся, — попытался задобрить он меня.
Я села, насупившись. Игнат Матвеич пустил даже Димку с Пашкой на весла, и те, польщенные оказанным доверием, гребли со всей мочи, напряженно хрипя и отплевываясь. А мне-то восемнадцать, а не восемь! Долго дуться у меня не получилось, уж слишком много всего красивого проплывало и пролетало за бортом. Я пыталась запоминать все виды птиц, но скоро сбилась со счету. Мы огибали небольшие островки, сплошь кишащие пернатыми обитателями, но те нас не боялись, лениво посматривали на проходившие мимо лодки, словно мы были дрейфующими бревнами.
Через час, полный красот и впечатлений, захотелось и более земной пищи. Игнат Матвеич уверенно указывал путь, пока мы не пристали к островку, который, на первый взгляд, не был облюбован ни одной из стай птичьего племени. На берегу чернело место старого кострища.
— Только самых ответственных туристов сюда вожу, — похвастался лесничий, — кто точно знает, что делать, не навредит. Не всякого можно оставить без присмотра. Одни вроде и выкрикивают громкие слова о консервации, экологии, защите, а стоит отвернуться – хрясь, веточку здесь сломал, бычок тут бросил, там птенчика на руки взял, полюбовался якобы. Эх! — закончил он с обидой.
Дети раздулись от гордости, что их допустили в заветное место, они точно не такие. Так что, поев, все как один помогли мне сложить грязные плошки-стаканы обратно по сумкам – что привез с собой, то и увези.
На берегу Санек опять завладел вниманием старшего брата, не давая тому прохода, а скоро уже визжал и хохотал до упаду, когда его защекотали, подбросили несколько раз в воздух, а потом посадили на крепкую шею. Даже Никитка впечатлился, оглянулся, словно в поиске того, кто бы и его так потискал, тут же разочарованно насупился, поняв, что дядя Гена такие шутки выделывать вряд ли будет. Илья, словно уловив его недовольство, спустил братишку с плеч и резко подскочил к мальчику, схватил под мышки и раскрутил вокруг себя, пока тот не засмеялся от счастья.
— И меня, и меня так! — запросились близнецы, кидаясь к парню.
— Не, вас уже не подниму, тяжелые, — нарочито расстроенно стал отнекиваться Илья, сам незаметно подбираясь к зазевавшемуся Пашке. Схватил мальчишку за руку, подбросил вверх, перехватил за ногу и крутанул, сам едва удержав равновесие, так что я испуганно вскрикнула. Тут уже и Генка решил присоединиться к веселью, попытавшись схватить и проделать такой же финт с Димкой, но тот проворно увернулся.
Я со смехом наблюдала за развернувшейся следом игрой в догонялки, больше похожей на хаотичную кучу-малу. Старшие парни не уставали бегать за мелкотней, а те то приближались, то притворно улепетывали, больше всего надеясь быть пойманными и подброшенными в воздух. Даже девчонки присоединились к сумасшедшей возне, с ультразвуковым визгом убегая от тянущихся клешнями длинных рук двоюродного брата.
—Ой, — мой пронзительный вскрик тоже сложно было назвать тихим. — Я же не играю!
Но кто меня слушал? Димка, воспользовавшись мной как прикрытием, раскрутился вокруг волчком, набирая скорость, по инерции и меня затянул в эпицентр игры. Я попыталась, пока не поздно, отскочить обратно на безопасный край лужайки, подальше от этого безобразия, но оказалась прямо по курсу бежавшего за Саньком Ильи. Глаза того блестели азартом погони, лицо раскраснелось, он хищно сверкнул белозубой улыбкой и, не меняя траектории, кинулся на меня.
— Нет, не надо! Илья, я боюсь! — завизжала я, когда он подхватил меня на руки, словно пушинку, которая не тяжелее четырехлетнего малыша. — Только посмей меня бросить! — кричала я в непритворном страхе.
В следующее мгновение я почувствовала, что уже парю в воздухе, замирая от ужаса, ведь он же меня не словит, не выдержит, я разобьюсь об землю! Но не успело мое перепуганное сердечко сделать и одного удара, как я снова была в богатырских объятиях Ильи, судорожно вцепившись ему в шею. Он прижимал меня к себе так, словно я была самым бесценным сокровищем на земле, кружился на месте и безумно, хрипло смеялся:
— Не брошу, ни за что не брошу!
И я поверила.
Внезапно стало так спокойно. Я перестала дрожать, поверив не только в силу его крепких рук, но и в силу чувств, льющихся из прозрачных, чистых глаз. Поверила его бешено колотящемуся сердцу, победоносной улыбке, горячему телу. Поверила, что он искренне видит во мне приз, которым я себя никогда не считала. И я расслабилась. Перестала вырываться.
Илья, чутко уловив перемену во мне, встал как вкопанный. Вокруг нас с криками, под стать дикому племени команчей, продолжали носиться дети, а мы словно впервые посмотрели друг на друга. Всматривались, пытаясь осознать происходящее. Та секунда, когда наши взгляды встретились, и я утонула в его прозрачной голубизне, а его затянуло в болото моих глаз, распалась во времени и пространстве, и длилась, длилась, спаивая нас воедино. Почему-то это слияние, лишенное явной чувственной подоплеки, подействовало на меня сильнее, чем все его поцелуи прежде. За ту бесконечно долгую долю времени я узнала о нем больше, чем за все месяцы нашего знакомства. И это открытие поразило меня. Я увидела его целостность, единство ума и чувств, незамутненное счастье момента и неутихающую боль в глубине. Увидела его благородство, честность, преданность и щедрость, но и его упрямство, нежелание прогибаться под обстоятельства.
Увидел ли он прямо противоположное во мне? Мои колебания, мою неуверенность, мятежность, мое непонимание себя? Я не знаю. Тогда мне хотелось верить, что да...
Каким бы длинным, вмещающим целый космос, не может быть одно единственное мгновение, но и оно заканчивается. Жизнь берет свое. Поцелуй, упавший на мои губы, словно выжег на мне клеймо, не оставив и доли сомнения.
Один удар сердца. Два. Выстрел.
Мы так были поглощены друг другом, что не сразу поняли, что громкий хлопок, прорвавшийся даже сквозь гвалт, стоящий вокруг, был не просто плодом нашего воображения.
— Браконьеры! — в тревоге закричал Игнат Матвеич, со всех ног несясь к нам с другой оконечности островка, где проводил какие-то наблюдения для учета.
Я испуганным зайцем отскочила от Ильи. Как я могла так забыться? Хорошо, что его отчим слишком взволнован насущными проблемами, чтобы обращать внимание на наши любовные игры.
Илья пришел в себя мгновенно.
— Дядя Игнат, помощь нужна?
— Эх... Нет, сынок, ты же безоружный, куда тебя сейчас брать под пули, — посокрушался он. — Погоди-погоди... Дай подумать.
Старик вытащил из нагрудного кармана жилета радиотелефон.
— Михалыч?.. Ты где сейчас?.. Тут, видать, охотники из города развлекаться пожаловали... Говорил я Светлане Егоровне – больше народа надо, осень не за горами! А она – денег нет, людей нет. Тьфу!.. Да я все понимаю... Не успокаивай ты меня, бога ради... Да у меня ребяты тут... Хм... Думаешь?.. Ну, может, вдвоем и сдюжим... Погодь минутку, перезвоню... Сынок, ты со всей оравой справишься сам-то без меня? — обратился он к Илье. — Я самую малую лодку возьму, пойду на перехват, а там и Михалыч обещал подтянуться. Не поймаем, хоть погоняем этих лихачей.
— Дядя Игнат, не вопрос. Давай все же с тобой? Прикрою, чем смогу, — неуверенно спросил Илья.
Я видела, как его разрывает – он чувствовал ответственность и перед нами, гостями, и перед отчимом, считал важным помочь его делу.
— Нет, сынок, друг твой – парень крепкий, но две лодки не утянет, даже если зацепить и мальцов на весла посадить. Мелко тут еще, место заповедное, мотор нельзя включать.... Да и негоже это, девушку одну оставлять, — подмигнул он мне.
— Браконьеры-то поди на моторке, — встрял в разговор Генка. У того тоже глаза горели, дай только в отважных рейнджеров поиграть. Он не скрываясь с тоской посмотрел на меня и детей, будто мы камень на его шее. Может, мы бы и сами до дому добрались?
— Что ж нам теперь, этим нелюдям уподобляться? Не для того я тут поставлен! — гневно сверкнул щелочками глаз Игнат Матвеич. — Значит так, ребяты, держите нос на юг, как пройдете излучину, охранная зона закончилась, там и детишек покупать можете, если захотят. А потом левее пару километров вдоль берега и вернетесь к машинам. Понятно?
Илья с Генкой переглянулись, кивнули. Оба плавали здесь не первый раз, не заблудятся. Обидно, что такое приключение накрывается, но что уж теперь?
Притихшая, напряженно вслушивавшаяся в разговор взрослых детвора немного раздухарилась, как узнала, что все же план не совсем срывается, и поездка продолжается, лишь уменьшенным составом, к сожалению, без Игната Матвеича, которого пацаны еще больше зауважали, когда узнали, какая опасная вылазка ему предстоит.
Быстро перекидали вещи из самой маленькой лодки, в которой плыли мы с Ильей, по двум другим, и лесничий резво налег на весла, отчалил. Скоро выдвинулись в путь и мы. Выйдя из зоны заповедника на глубину, парни включили моторы и рассекали водную гладь на приличной скорости. Дети были в восторге. Найдя место поглубже, лишенное водорослей, устроили мальчишкам обещанное купание. Девчонки побоялись даже пробовать, довольствовавшись вытягиванием кувшинок. Каринка вообще в панику впадала, если дна не чувствовала, а мне бы и хотелось, но я никак не могла решиться, с сомнением глядя, с каким усилием, раскачивая лодки, парни потом залезают обратно. Я так точно не сумею, а позволить себя затаскивать как котенка – нет, увольте. Не то, чтобы я сомневалась, что Илья подстрахует и поможет. Нет! Просто была уверена, что эта возня в воде, в такой близости друг от друга, снова закончится объятиями и поцелуями. А я еще сегодняшний астральный контакт не переварила, чтобы так подставляться.
Дорогу обратно нашли без труда. Я немного нервничала, когда пробирались сквозь прибережные заросли камыша и осоки, боялась, чтоб Генка не отстал, но все прошло гладко.
Оксана нас уже ждала с готовым ужином – на столе дымилась молодая картошка, густая грибная подлива, салат с помидорами и огурцами, в качестве основного блюда – тушенная в моркови и луке озерная рыба.
После ужина и баня подоспела. Сначала пошли парни с пацанами, Никита с Сашей к тому времени так подружились, что стали не разлей вода. Я вызвалась помыть посуду. Оксана насмешливо на меня глянула, но от помощи отказываться не стала. Пока прибирались, я и не заметила, что выложила о себе всю подноготную – сама не поняла как. Оксана не задавала никаких животрепещущих вопросов, но умела так слушать, что было чувство, будто она все время ждет продолжения, а я, наверное, робела перед ней и болтала без умолку.
Закончив с уборкой и отправив девчонок застилать постели на ночь – мы втроем должны были лечь на диване в комнате Ильи, Никитка, само собой, собирался ночевать у Санька, парни же со старшими мальчишками отказались от матрасов на полу, предпочтя сеновал – Оксана достала из шкафчика бутылку и пару рюмок.
— Не откажешься, Полин? Брусничная настойка, сама готовила, — предложила она.
Я неуверенно кивнула, не зная, как отнесется Илья к подобному. Он вроде говорил, что мать больше не пьет? Или это не считается?
— Игнат – хороший мужик. Долго за матерью ходил. Вытащил из дурной компании, пить заставил бросить, всех хахалей отвадил. Он намного старше нее, конечно, нрав не самый легкий... Но я ему благодарен по гроб жизни. Не знаю, что с матерью бы иначе стало...
Илья резко замолчал, отвернулся, но я видела, каким напряженным он был, кадык на шее так и дергался вверх-вниз от едва сдерживаемых эмоций.
— Мне жаль... — только и смогла выдавить, не зная, что еще сказать. За его скупыми словами я услышала много больше: его тоску, отчаяние одинокого детства, чувства стыда и вины за отца и за мать.
Игнат Матвеич, сам полукровка, с хорошей примесью крови коренных жителей этих краев, в обычных условиях никогда бы не мог рассчитывать заполучить в жены такую молодую и красивую женщину, как Оксана. Но будучи уличенной неверной женой пошедшего из-за нее на смертоубийство мужа, она уже вряд ли могла рассчитывать на кого получше, покатилась по наклонной дорожке. Игнат дал ей не только имя, но и возможность начать новую жизнь, порядочную, степенную, лишенную прошлых подозрений, за ним она была как за каменной стеной, и судя по тому, что я видела, казалось счастливой, довольной. Им обоим повезло, их союз стал успешным.
Не повезло только Илье, ставшему постоянным напоминанием о первом муже для Оксаны и Игната. Как заноза в пальце, от которой никак не избавиться, мельтешит перед глазами, смотрит волчонком исподлобья – без упрека, даже с признательностью, но делает все равно по-своему, не так – говорит не так, сидит не так, смеется не так, все не так.
Теперь я лучше понимала, почему Илья выбрал училище с общежитием подальше от дома, уехал, как только смог, все больше времени проводил у деда. Уважал отчима, любил мать, но не хотел быть яблоком раздора между ними.
— А ты виделся с отцом за эти годы? — осторожно спросила я, боясь разбередить рану, но в то же время вдруг осознав, как для него важно, чтобы я знала все о нем – понимала и принимала его целиком, таким, какой есть.
— Нет. Он сидит где-то возле Новосибирска. Я ему пишу иногда.
Илья потер глаз, сделав вид, что соринка попала. У меня сердце защемило от боли и нежности к нему, захотелось обнять, прижаться, разделить с ним эту вымученную, затаенную ношу, но подавила порыв, видела, что он в своей гордости не примет жалости, не для этого он мне открылся. Хотел озвучить свою сторону истории, чтобы я не довольствовалась чужими словами, слухами, домыслами – не додумывала, а могла напрямую спросить. Я вдвойне испытывала благодарность за доверие от того, что видела, как нелегко ему это давалось.
К этому времени мы, наконец, выплыли на открытое место, озеро раскинулось впереди до самого горизонта. То тут, то там проносились косяки птиц, готовившие молодняк к первому осеннему перелету. Солнце стояло в зените, щедро озаряя прямыми лучами, так что воздух и вода искрились, пронизанные золотистым сиянием, словно стремясь перемешаться и слиться в единое целое. От этой благодати сердце наполнялось радостью, хотелось петь.
Тишину неожиданно прорезало умилительное девчачье визжание, перекрытое рявкнувшим Генкой – мимо проплывала пара черных лебедей с двумя подросшими, но еще серенькими, не до конца поменявшими оперение лебедятами. Я сама едва удержалась от громогласного выражения восторга – такими хорошенькими они были.
— Лебеди сюда на зимовку из Южного полушария прилетают, — улыбнулся моему восторгу Илья.
— Откуда? Из Австралии, что ли? — широко открыла я глаза от удивления.
— Ну, может, и из Индонезии. Я их не спрашивал, — поддразнил он, отринув терзавшие его воспоминания и снова возвращаясь в благодушное настроение.
Пришла пора отложить шесты и взяться за весла. Я пыталась было помогать, но Илья, тактично помолчав первые пять минут, надеясь, что я приноровлюсь, в итоге попросил меня сесть на носу и наслаждаться прогулкой – одному ему грести было легче, чем бороться с моими хаотичными попытками привести лодку в движение.
— С граблями ты все же лучше справляешься, Полин, не обижайся, — попытался задобрить он меня.
Я села, насупившись. Игнат Матвеич пустил даже Димку с Пашкой на весла, и те, польщенные оказанным доверием, гребли со всей мочи, напряженно хрипя и отплевываясь. А мне-то восемнадцать, а не восемь! Долго дуться у меня не получилось, уж слишком много всего красивого проплывало и пролетало за бортом. Я пыталась запоминать все виды птиц, но скоро сбилась со счету. Мы огибали небольшие островки, сплошь кишащие пернатыми обитателями, но те нас не боялись, лениво посматривали на проходившие мимо лодки, словно мы были дрейфующими бревнами.
Через час, полный красот и впечатлений, захотелось и более земной пищи. Игнат Матвеич уверенно указывал путь, пока мы не пристали к островку, который, на первый взгляд, не был облюбован ни одной из стай птичьего племени. На берегу чернело место старого кострища.
— Только самых ответственных туристов сюда вожу, — похвастался лесничий, — кто точно знает, что делать, не навредит. Не всякого можно оставить без присмотра. Одни вроде и выкрикивают громкие слова о консервации, экологии, защите, а стоит отвернуться – хрясь, веточку здесь сломал, бычок тут бросил, там птенчика на руки взял, полюбовался якобы. Эх! — закончил он с обидой.
Дети раздулись от гордости, что их допустили в заветное место, они точно не такие. Так что, поев, все как один помогли мне сложить грязные плошки-стаканы обратно по сумкам – что привез с собой, то и увези.
На берегу Санек опять завладел вниманием старшего брата, не давая тому прохода, а скоро уже визжал и хохотал до упаду, когда его защекотали, подбросили несколько раз в воздух, а потом посадили на крепкую шею. Даже Никитка впечатлился, оглянулся, словно в поиске того, кто бы и его так потискал, тут же разочарованно насупился, поняв, что дядя Гена такие шутки выделывать вряд ли будет. Илья, словно уловив его недовольство, спустил братишку с плеч и резко подскочил к мальчику, схватил под мышки и раскрутил вокруг себя, пока тот не засмеялся от счастья.
— И меня, и меня так! — запросились близнецы, кидаясь к парню.
— Не, вас уже не подниму, тяжелые, — нарочито расстроенно стал отнекиваться Илья, сам незаметно подбираясь к зазевавшемуся Пашке. Схватил мальчишку за руку, подбросил вверх, перехватил за ногу и крутанул, сам едва удержав равновесие, так что я испуганно вскрикнула. Тут уже и Генка решил присоединиться к веселью, попытавшись схватить и проделать такой же финт с Димкой, но тот проворно увернулся.
Я со смехом наблюдала за развернувшейся следом игрой в догонялки, больше похожей на хаотичную кучу-малу. Старшие парни не уставали бегать за мелкотней, а те то приближались, то притворно улепетывали, больше всего надеясь быть пойманными и подброшенными в воздух. Даже девчонки присоединились к сумасшедшей возне, с ультразвуковым визгом убегая от тянущихся клешнями длинных рук двоюродного брата.
—Ой, — мой пронзительный вскрик тоже сложно было назвать тихим. — Я же не играю!
Но кто меня слушал? Димка, воспользовавшись мной как прикрытием, раскрутился вокруг волчком, набирая скорость, по инерции и меня затянул в эпицентр игры. Я попыталась, пока не поздно, отскочить обратно на безопасный край лужайки, подальше от этого безобразия, но оказалась прямо по курсу бежавшего за Саньком Ильи. Глаза того блестели азартом погони, лицо раскраснелось, он хищно сверкнул белозубой улыбкой и, не меняя траектории, кинулся на меня.
— Нет, не надо! Илья, я боюсь! — завизжала я, когда он подхватил меня на руки, словно пушинку, которая не тяжелее четырехлетнего малыша. — Только посмей меня бросить! — кричала я в непритворном страхе.
В следующее мгновение я почувствовала, что уже парю в воздухе, замирая от ужаса, ведь он же меня не словит, не выдержит, я разобьюсь об землю! Но не успело мое перепуганное сердечко сделать и одного удара, как я снова была в богатырских объятиях Ильи, судорожно вцепившись ему в шею. Он прижимал меня к себе так, словно я была самым бесценным сокровищем на земле, кружился на месте и безумно, хрипло смеялся:
— Не брошу, ни за что не брошу!
И я поверила.
Внезапно стало так спокойно. Я перестала дрожать, поверив не только в силу его крепких рук, но и в силу чувств, льющихся из прозрачных, чистых глаз. Поверила его бешено колотящемуся сердцу, победоносной улыбке, горячему телу. Поверила, что он искренне видит во мне приз, которым я себя никогда не считала. И я расслабилась. Перестала вырываться.
Илья, чутко уловив перемену во мне, встал как вкопанный. Вокруг нас с криками, под стать дикому племени команчей, продолжали носиться дети, а мы словно впервые посмотрели друг на друга. Всматривались, пытаясь осознать происходящее. Та секунда, когда наши взгляды встретились, и я утонула в его прозрачной голубизне, а его затянуло в болото моих глаз, распалась во времени и пространстве, и длилась, длилась, спаивая нас воедино. Почему-то это слияние, лишенное явной чувственной подоплеки, подействовало на меня сильнее, чем все его поцелуи прежде. За ту бесконечно долгую долю времени я узнала о нем больше, чем за все месяцы нашего знакомства. И это открытие поразило меня. Я увидела его целостность, единство ума и чувств, незамутненное счастье момента и неутихающую боль в глубине. Увидела его благородство, честность, преданность и щедрость, но и его упрямство, нежелание прогибаться под обстоятельства.
Увидел ли он прямо противоположное во мне? Мои колебания, мою неуверенность, мятежность, мое непонимание себя? Я не знаю. Тогда мне хотелось верить, что да...
Каким бы длинным, вмещающим целый космос, не может быть одно единственное мгновение, но и оно заканчивается. Жизнь берет свое. Поцелуй, упавший на мои губы, словно выжег на мне клеймо, не оставив и доли сомнения.
Один удар сердца. Два. Выстрел.
Мы так были поглощены друг другом, что не сразу поняли, что громкий хлопок, прорвавшийся даже сквозь гвалт, стоящий вокруг, был не просто плодом нашего воображения.
— Браконьеры! — в тревоге закричал Игнат Матвеич, со всех ног несясь к нам с другой оконечности островка, где проводил какие-то наблюдения для учета.
Я испуганным зайцем отскочила от Ильи. Как я могла так забыться? Хорошо, что его отчим слишком взволнован насущными проблемами, чтобы обращать внимание на наши любовные игры.
Илья пришел в себя мгновенно.
— Дядя Игнат, помощь нужна?
— Эх... Нет, сынок, ты же безоружный, куда тебя сейчас брать под пули, — посокрушался он. — Погоди-погоди... Дай подумать.
Старик вытащил из нагрудного кармана жилета радиотелефон.
— Михалыч?.. Ты где сейчас?.. Тут, видать, охотники из города развлекаться пожаловали... Говорил я Светлане Егоровне – больше народа надо, осень не за горами! А она – денег нет, людей нет. Тьфу!.. Да я все понимаю... Не успокаивай ты меня, бога ради... Да у меня ребяты тут... Хм... Думаешь?.. Ну, может, вдвоем и сдюжим... Погодь минутку, перезвоню... Сынок, ты со всей оравой справишься сам-то без меня? — обратился он к Илье. — Я самую малую лодку возьму, пойду на перехват, а там и Михалыч обещал подтянуться. Не поймаем, хоть погоняем этих лихачей.
— Дядя Игнат, не вопрос. Давай все же с тобой? Прикрою, чем смогу, — неуверенно спросил Илья.
Я видела, как его разрывает – он чувствовал ответственность и перед нами, гостями, и перед отчимом, считал важным помочь его делу.
— Нет, сынок, друг твой – парень крепкий, но две лодки не утянет, даже если зацепить и мальцов на весла посадить. Мелко тут еще, место заповедное, мотор нельзя включать.... Да и негоже это, девушку одну оставлять, — подмигнул он мне.
— Браконьеры-то поди на моторке, — встрял в разговор Генка. У того тоже глаза горели, дай только в отважных рейнджеров поиграть. Он не скрываясь с тоской посмотрел на меня и детей, будто мы камень на его шее. Может, мы бы и сами до дому добрались?
— Что ж нам теперь, этим нелюдям уподобляться? Не для того я тут поставлен! — гневно сверкнул щелочками глаз Игнат Матвеич. — Значит так, ребяты, держите нос на юг, как пройдете излучину, охранная зона закончилась, там и детишек покупать можете, если захотят. А потом левее пару километров вдоль берега и вернетесь к машинам. Понятно?
Илья с Генкой переглянулись, кивнули. Оба плавали здесь не первый раз, не заблудятся. Обидно, что такое приключение накрывается, но что уж теперь?
Притихшая, напряженно вслушивавшаяся в разговор взрослых детвора немного раздухарилась, как узнала, что все же план не совсем срывается, и поездка продолжается, лишь уменьшенным составом, к сожалению, без Игната Матвеича, которого пацаны еще больше зауважали, когда узнали, какая опасная вылазка ему предстоит.
Быстро перекидали вещи из самой маленькой лодки, в которой плыли мы с Ильей, по двум другим, и лесничий резво налег на весла, отчалил. Скоро выдвинулись в путь и мы. Выйдя из зоны заповедника на глубину, парни включили моторы и рассекали водную гладь на приличной скорости. Дети были в восторге. Найдя место поглубже, лишенное водорослей, устроили мальчишкам обещанное купание. Девчонки побоялись даже пробовать, довольствовавшись вытягиванием кувшинок. Каринка вообще в панику впадала, если дна не чувствовала, а мне бы и хотелось, но я никак не могла решиться, с сомнением глядя, с каким усилием, раскачивая лодки, парни потом залезают обратно. Я так точно не сумею, а позволить себя затаскивать как котенка – нет, увольте. Не то, чтобы я сомневалась, что Илья подстрахует и поможет. Нет! Просто была уверена, что эта возня в воде, в такой близости друг от друга, снова закончится объятиями и поцелуями. А я еще сегодняшний астральный контакт не переварила, чтобы так подставляться.
Дорогу обратно нашли без труда. Я немного нервничала, когда пробирались сквозь прибережные заросли камыша и осоки, боялась, чтоб Генка не отстал, но все прошло гладко.
Оксана нас уже ждала с готовым ужином – на столе дымилась молодая картошка, густая грибная подлива, салат с помидорами и огурцами, в качестве основного блюда – тушенная в моркови и луке озерная рыба.
После ужина и баня подоспела. Сначала пошли парни с пацанами, Никита с Сашей к тому времени так подружились, что стали не разлей вода. Я вызвалась помыть посуду. Оксана насмешливо на меня глянула, но от помощи отказываться не стала. Пока прибирались, я и не заметила, что выложила о себе всю подноготную – сама не поняла как. Оксана не задавала никаких животрепещущих вопросов, но умела так слушать, что было чувство, будто она все время ждет продолжения, а я, наверное, робела перед ней и болтала без умолку.
Закончив с уборкой и отправив девчонок застилать постели на ночь – мы втроем должны были лечь на диване в комнате Ильи, Никитка, само собой, собирался ночевать у Санька, парни же со старшими мальчишками отказались от матрасов на полу, предпочтя сеновал – Оксана достала из шкафчика бутылку и пару рюмок.
— Не откажешься, Полин? Брусничная настойка, сама готовила, — предложила она.
Я неуверенно кивнула, не зная, как отнесется Илья к подобному. Он вроде говорил, что мать больше не пьет? Или это не считается?
