Тем не менее к воде мы спустились уже в полной темноте, когда то тут, то там пронзительно громыхало, молнии мелькали на горизонте, а крупные капли падали на голову. Хотя какая разница? Для разгоревшейся водной баталии ливень не был помехой. Крики, визг, громкий хохот, соперничающий с раскатами грома – откуда в детворе только силы брались? Я с радостью наблюдала за заливисто смеющейся Каринкой, которая не уступала в проказах своим братьям и сестрам (хотя технически Танюшка и была ей племянницей), взметывала фонтаны брызг, убегая от резвившегося наравне с мелкими Генки.
У меня энергии на такие подвиги уже не осталось. Я отошла подальше от громогласной компании, плескавшейся на мелководье, в сторону неглубокой заводи, расслабленно легла в воде, закрыв глаза и подставляя лицо усиливающемуся дождю. Меня немного сносило течением, намокшие волосы тянули ко дну, так что совсем отвлечься не удалось, постоянно приходилось подгребать то руками, то ногами, чтобы остаться на месте.
— Я тебя подержу, можно?
Илья, как всегда, появился словно из ниоткуда, готовый окружить заботой. Меня это его свойство, с одной стороны, трогало, с другой – жутко бесило. То он, кажется, меня даже взглядом не удостоит, то наблюдает исподтишка, готовый тут же прийти на выручку. Я чувствовала себя рыбкой в аквариуме.
Для сложившейся ситуации аналогия оказалась самой подходящей, я невольно хихикнула, позабавившись своим мыслям.
Парень воспринял это как согласие, присел на корточки, так что вода стала доходить ему до плеч, и просунул мне руки под спину и бедра, удерживая на месте, не давая скользить вслед течению бурлящей от дождя речушки.
— Можешь откинуться и отдохнуть теперь, — мягко подбодрил он. — Заслужила. Никогда бы не подумал, что ты сможешь работать наравне с нами.
Я невольно пожала плечами. В этом для меня уж точно не было ничего удивительного. Я всегда гордилась, что могу не хуже местных справляться с любым делом, другой вопрос, что хвалили меня за это редко, воспринимая как должное.
Молния вспыхнула за лесом, озаряя небо искристым сине-фиолетовым пологом, и я невольно вздрогнула.
— Не бойся, гроза еще далеко.
— Я и не боюсь! — нахохлилась я от его покровительственного тона.
— Нет? Прости, — легко повинился он. Но не удержался от легкой подколки. — А чего дрожишь тогда?
— Холодно! – Я и не заметила, что и в самом деле мелко подрагиваю, но не от холода, а от присутствия Ильи. Руки его, поддерживающие меня, не делали ничего непозволительного, лишь едва заметно поглаживали, но и от этого невинного прикосновения, которое легко списать на поток воды, я млела, и лучики удовольствия расползались по телу.
— Согреть тебя? — ласкающе спросил он, наклонившись к моему уху. И тут же, не дожидаясь ответа, подхватил, притягивая к себе на колени, так что мне пришлось обхватить его ногами за талию, чтобы не уйти с головой под воду. От такого поворота событий я задрожала еще больше, но сильные руки тут же обхватили меня за плечи, прижимая к широкой груди, а требовательные губы впились в открытый в немом изумлении рот.
И тут мне скоро стало жарко. Весь мир пропал. Не было прохладной речной воды, ласкавшей тела, не было капель дождя на лице, что смешивались с жадными поцелуями, не было слышно детей, исступленно визжащих и считающих секунды между каждой новой вспышкой и громовым раскатом над головой, не было стремительно приближающегося грозового фронта, от которого следовало бежать домой, но который был несравним с ураганом, затянувшим нас с Ильей в свои петли.
Вынырнула я из этой пучины, чтобы в пронзившем ночную гладь свете увидеть его голубые глаза, сейчас безумные, потемневшие, ставшие отражением моих. Дышали мы оба тяжело, голова соображала с трудом, хотелось обратно в нирвану созданного нами мира, мира только для нас двоих!
— Тили-тили тесто, жених и невеста, — пропела рядом дразнилку Танюшка.
Я вздрогнула, соскользнула с Ильи, виновато посмотрела в сторону берега, где Генка вытаскивал ребят на сушу под проливным дождем. Мальчишек наши обжимания с Ильей не заинтересовали, а вот Каринка насупилась и смотрела с неодобрением и укором.
— Побежали? – Илья все еще не выпускал меня из объятий.
Но мне сейчас было стыдно взглянуть на него. Отвернувшись, я кивнула и, преодолевая сопротивление воды, побрела к остальным.
Пока мы стремглав неслись к дому, скользя и падая на отвесном берегу, мгновенно превратившемся в горку, отступаясь и хлюпая по лужам, пользы от нашего купания почти не осталось – добежали мы уже почти такими же грязными, как уходили. Тетя Наташа, нервно высматривавшая нас из окна веранды, в дом запускала по одному, выдавая по полотенцу, только после того, как каждый опрокидывал на себя ведро дождевой воды из бочки под водостоком. Пока дошла наша очередь, мы с Ильей уже удачно омылись под природным душем, а я и вправду подмерзла, тут же вспыхнув, когда заметила, что взгляд парня прикован к моей груди с острыми пирамидками сосков, выступивших от холода под плотной тканью купальника.
Выдернула руку и, выхватив полотенце у тетки, побежала в дальнюю избу, в закуток, что мы делили с Каринкой. Та уже переоделась и сумрачно сидела на постели, явно ожидая объяснений. Я притворилась, что ищу одежду, потом долго вытиралась, сушила и разбирала волосы, только бы отсрочить неизбежный разговор. Мне было жутко стыдно.
— Он тебе не подходит, — наконец обвиняюще выдала сестренка, устав от моего молчания.
Подобные суждения из уст десятилетней девочки казались бы смешными, не будь я сама такого же мнения.
— Я знаю... — горестно выдохнула я и заискивающе спросила: — Но он ведь хороший, правда?
Сестра сложила бровки домиком и поджала губы, совсем как мама – она точно пошла в ее породу. Типа – какая разница, хороший он или плохой?!
— Не рассказывай маме с папой, пожалуйста. Я сама, — попросила я маленькую злыдню, надеясь, что обойдусь без вмешательства родителей, пока сама со всем не разберусь.
— Ты хочешь с ним и дальше?.. — брезгливо поджала губки Каринка, не сумев найти слов для определения увиденного.
— Мы только целуемся, честно. Ничего серьезного, — заверила я, сама понимая, как глупо и жалко сейчас выгляжу, оправдываясь перед младшей сестрой.
— Ну ладно, — дала добро та, наслаждаясь своей властью надо мной. — Только не смей за него замуж выходить! Я к тебе в деревню в гости ездить не буду! — напоследок пригрозила она.
Претензии Каринки мне были хорошо понятны. Я осознавала, что каждая минута, проведенная с Ильей, каждый поцелуй, на который я лихорадочно отзывалась, влекли нас обоих во вполне определенном направлении. Даже не будь я так наивна и неопытна, все равно вряд ли сумела бы пуститься в такую авантюру, закрыв сердце на большой амбарный замок. Не могла понять, как это возможно, принимать страсть, самой при этом ничего не давая взамен. Пусть неуклюже, но я научилась притворяться безразличной, будучи влюбленной по уши, благодаря Марку освоив эту горькую науку, но притворяться, что чувства есть, когда их нет – это совсем другое.
А они были. Хаотичные, разрозненные, зачастую противоречивые, в основном они зиждились на физической привлекательности Ильи, на реакциях моего тела, но и душа моя была в смятении. У меня не было опыта взаимности, я не понимала, каково это, когда оба стремятся в объятия друг друга. Я сомневалась, вызывал ли этот парень во мне трепет сам по себе, или я просто отвечала на его чувства и испытала бы подобное с любым, кто был бы достаточно настойчив, чтобы убедить меня в своей искренней заинтересованности.
Я за год учебы нахваталась разрозненных знаний по психологии, чтобы самой себе поставить неутешительный диагноз – заниженная самооценка, которую я все еще тащила из мрачных подростковых лет. Возможно, я с помощью Ильи просто пытаюсь ее восстановить? Я не знала. Но понимала одно очень четко – что ужасно боюсь влюбиться в него, в то же время надеясь на это, словно любовь была красивой, удобной клеткой, лишающей свободы выбора и дающей право на неразумные поступки.
Меня бы спасло только полное исчезновение Ильи из моей жизни, но судьбе было угодно сталкивать нас снова и снова, так что пролетавшие между нами искры скоро стали очевидны не только Генке, но и тетке с дядей, но они, кажется, не придавали этому особого значения, считая, что молодежь должна сама разобраться.
Следующие несколько недель Илья почти ежедневно появлялся у нас в доме. В благодарность за помощь с сенокосом он по несколько часов в день помогал Генке по хозяйству – рубил и складывал дрова в поленницу, заводил скот в хлев на ночь, вывозил навоз, возился с мужчинами в моторе харкающего комбайна.
Мы практически не оставались наедине, но были словно два небесных тела, двигающихся каждый по своей орбите, но неимоверно притягивающихся друг к другу. Болтали обо всем и ни о чем, тщательно подбирая слова в присутствии близких, но каждое слово, каждый робкий, полный обожания и скрываемого томления взгляд были для меня наполнены смыслом. И потом долго тлели угольками внутри, наполняя теплотой. Короткие, жадные поцелуи, которыми мы обменивались на прощание, пока Генка тактично делал вид, что не смотрит, только распаляли, не принося облегчения.
За это время я многое узнала об Илье, его жизни, матери и отчиме, маленьком четырехлетнем братишке Санечке, которого он боготворил, о мечтах и чаяниях. Та скованность, налет угрюмости и привычка поучать, что меня так раздражали в нем раньше, словно растворились, были отринуты за ненадобностью. Возможно, это произошло потому, что и я перестала перед ним выделываться, строить из себя невесть кого – этакую разбитную, умудренную опытом городскую девицу, благодарная, что просто нравлюсь ему такой, какая есть.
Свой жизненный путь он видел ясно и просто. Лишенный амбиций и тяги к большим деньгам, все, чего он хотел – всю жизнь прожить на этой земле, работать не покладая рук, сеять и жать, наслаждаться плодородием почвы, щедростью пресных вод, простором гор, полей и лесов. Ему понравился город, понравилось море, но как понравилось бы туристу любое новое место – красиво, приятно посмотреть, отвлечься, но это не дом. Человечество не выживет на одних компьютерах, кому-то и пахать надо.
Я с одной стороны восхищалась его уверенностью, благородством и твердостью устремлений – ведь и сама любила природу родного края гораздо больше, чем городскую суету, – но и с другой стороны тревожно вслушивалась в его слова, задавала вопросы, надеясь найти хоть маленькое зерно сомнения, крошечную трещинку, чтобы убедиться, что наши миры не безнадежно параллельны и имеют хоть одну точку соприкосновения.
— А моряком никогда не хотел стать?.. А строителем? У тебя же руки золотые... А инженером? Вон как лихо придумал мотовило у комбайна починить, а то дядя Стас уже хотел новое покупать... На компьютерах же свет клином не сошелся, есть много других интересных дел....
Илья лишь посмеивался моему любопытству и изобретательности, делая вид, что никак в толк не возьмет, чего это меня так заводит его возможная будущая профессия.
— С компьютером я тоже неплохо обращаюсь, Полин, — усмехнулся он, — ты часом не забыла, в каком веке живешь? Может, офисные программы мне и по барабану, но вся электрика сейчас тоже через комп идет.
— Блин, ты прямо человек-оркестр, — насупилась я.
— Да он еще и художник, — поддакнул Генка, вместе с нами чистивший выкачанные пчелиные рамки на кухне, тщательно соскребая воск и прополис по разным кучкам. — Ты еще не видела, как он с паяльником обращается, вот это жесть, — расхваливал он друга.
Мы с Ильей быстро переглянулись и оба густо покраснели. Об этом его таланте я как раз была осведомлена. До сих пор было неловко от того, как чувственно он меня изобразил на той картинке.
— Это пирограф, дубина, — чуть слышно выговорил Илья приятелю и поспешил перевести разговор на другое, пока я не придумала еще с десяток работ, которые были бы ему по плечу и позволили неплохо устроиться и в городе.
Мне было обидно, что Илья – смекалистый, расторопный, не обделенный способностями, готов все это похоронить, отдать на расправу жизни простого крестьянина. Раньше меня подобные вопросы не волновали. Раньше мне казалось совершенно естественным, что тот же Генка наследует бабушкин дом и землю, близнецы подрастут, поселятся тоже где-то по соседству. Хотя брата я обожала и считала человеком незаурядным, была бы счастлива, решись он перебраться в тот же Владивосток.
Но истина в том, что хоть молодежь и покидала деревни, но редко исключительно в поисках легкой жизни. Уезжали не «для», а «от» – от безнадеги, безработицы, отсутствия хоть каких-то перспектив. Пока была работа, хлеб на столе, деньги в кармане на все самое необходимое, продолжали работать. А переехав в город, маялись, лишившись чего-то глубинно-важного – связи с землей, что впитали с молоком матери.
Даже Настя со своим Андреем, хоть и планируют обустроиться в маленьком поселке городского типа рядом, но это та же деревня, чуждая реалий мегаполиса. Для них немыслимо уехать от своих корней, родителей, родственников. Из нашей многочисленной родни только моя мама живет вдали от семьи. Вроде еще была одна из ее двоюродных сестер, которую угораздило выйти замуж за китайца, а потом перебраться в Австралию, но ту считали вообще перекати-полем, чуть ли не сомневались, нашего ли она роду-племени.
— А как насчет дальнобойщика? — не унималась я, стоя вечером с Ильей под раскидистым кедром, что рос в начале нашей подъездной дорожки, где парень оставил мотоцикл. Огонек Генкиной сигареты одиноко тускнел на крыльце. — Всю страну посмотрел бы!
— Гляжу, Полин, ты больно ратуешь, чтоб моя будущая жена от меня не устала. Думаешь, большие перерывы в общении – залог успешной семейной жизни?
Я смешалась.
— Папы дома не бывает по несколько месяцев. Мы, конечно, скучаем, ждем, зато так радостно, когда возвращается, — с сомнением поделилась я опытом.
Тут же вспомнила, как часто в отцовские отъезды мама ходила поникшая, как часто я слышала тихое, тоскливое всхлипывание за стеной. Так сложилось. Папа уже был моряком, когда они познакомились, маме ничего не оставалось, как свыкнуться с его профессией. Они любили друг друга, были счастливы, но себе я такой жизни не хотела бы. Внезапно пришла в голову мысль, что если бы не я, мамина жизнь могла сложиться по-другому. Она многим пожертвовала не только ради отца, беременность мной не оставила ей выбора. Может, она тоже скучала по земле, потому и стремилась домой так часто?
Илья обнял меня, а я, погруженная в свои мысли, резко отпрянула, вдруг представив, что могу забеременеть от этого невинного жеста. Тут же, опомнившись, кинулась обратно к парню. Так нравилось прижиматься к его широкой груди, робко вдыхать его запах. Сегодня от него ощутимо пахло мазутом и медом.
— Что такое, Полин, ты стесняешься меня? — мягко обхватил меня за подбородок Илья, заглядывая в сверкающие за стеклами очков глаза. — Думаешь, тебе не пристало якшаться с деревенщиной?
— Нет, конечно! Какое это имеет значение! – излишне страстно взвилась я, обвиненная в дискриминации. В своем юношеском теоретическом идеализме я была истым либералом, отвергая классовое – гендерное ли, социальное – неравенство по любому признаку.
У меня энергии на такие подвиги уже не осталось. Я отошла подальше от громогласной компании, плескавшейся на мелководье, в сторону неглубокой заводи, расслабленно легла в воде, закрыв глаза и подставляя лицо усиливающемуся дождю. Меня немного сносило течением, намокшие волосы тянули ко дну, так что совсем отвлечься не удалось, постоянно приходилось подгребать то руками, то ногами, чтобы остаться на месте.
— Я тебя подержу, можно?
Илья, как всегда, появился словно из ниоткуда, готовый окружить заботой. Меня это его свойство, с одной стороны, трогало, с другой – жутко бесило. То он, кажется, меня даже взглядом не удостоит, то наблюдает исподтишка, готовый тут же прийти на выручку. Я чувствовала себя рыбкой в аквариуме.
Для сложившейся ситуации аналогия оказалась самой подходящей, я невольно хихикнула, позабавившись своим мыслям.
Парень воспринял это как согласие, присел на корточки, так что вода стала доходить ему до плеч, и просунул мне руки под спину и бедра, удерживая на месте, не давая скользить вслед течению бурлящей от дождя речушки.
— Можешь откинуться и отдохнуть теперь, — мягко подбодрил он. — Заслужила. Никогда бы не подумал, что ты сможешь работать наравне с нами.
Я невольно пожала плечами. В этом для меня уж точно не было ничего удивительного. Я всегда гордилась, что могу не хуже местных справляться с любым делом, другой вопрос, что хвалили меня за это редко, воспринимая как должное.
Молния вспыхнула за лесом, озаряя небо искристым сине-фиолетовым пологом, и я невольно вздрогнула.
— Не бойся, гроза еще далеко.
— Я и не боюсь! — нахохлилась я от его покровительственного тона.
— Нет? Прости, — легко повинился он. Но не удержался от легкой подколки. — А чего дрожишь тогда?
— Холодно! – Я и не заметила, что и в самом деле мелко подрагиваю, но не от холода, а от присутствия Ильи. Руки его, поддерживающие меня, не делали ничего непозволительного, лишь едва заметно поглаживали, но и от этого невинного прикосновения, которое легко списать на поток воды, я млела, и лучики удовольствия расползались по телу.
— Согреть тебя? — ласкающе спросил он, наклонившись к моему уху. И тут же, не дожидаясь ответа, подхватил, притягивая к себе на колени, так что мне пришлось обхватить его ногами за талию, чтобы не уйти с головой под воду. От такого поворота событий я задрожала еще больше, но сильные руки тут же обхватили меня за плечи, прижимая к широкой груди, а требовательные губы впились в открытый в немом изумлении рот.
И тут мне скоро стало жарко. Весь мир пропал. Не было прохладной речной воды, ласкавшей тела, не было капель дождя на лице, что смешивались с жадными поцелуями, не было слышно детей, исступленно визжащих и считающих секунды между каждой новой вспышкой и громовым раскатом над головой, не было стремительно приближающегося грозового фронта, от которого следовало бежать домой, но который был несравним с ураганом, затянувшим нас с Ильей в свои петли.
Вынырнула я из этой пучины, чтобы в пронзившем ночную гладь свете увидеть его голубые глаза, сейчас безумные, потемневшие, ставшие отражением моих. Дышали мы оба тяжело, голова соображала с трудом, хотелось обратно в нирвану созданного нами мира, мира только для нас двоих!
— Тили-тили тесто, жених и невеста, — пропела рядом дразнилку Танюшка.
Я вздрогнула, соскользнула с Ильи, виновато посмотрела в сторону берега, где Генка вытаскивал ребят на сушу под проливным дождем. Мальчишек наши обжимания с Ильей не заинтересовали, а вот Каринка насупилась и смотрела с неодобрением и укором.
— Побежали? – Илья все еще не выпускал меня из объятий.
Но мне сейчас было стыдно взглянуть на него. Отвернувшись, я кивнула и, преодолевая сопротивление воды, побрела к остальным.
Пока мы стремглав неслись к дому, скользя и падая на отвесном берегу, мгновенно превратившемся в горку, отступаясь и хлюпая по лужам, пользы от нашего купания почти не осталось – добежали мы уже почти такими же грязными, как уходили. Тетя Наташа, нервно высматривавшая нас из окна веранды, в дом запускала по одному, выдавая по полотенцу, только после того, как каждый опрокидывал на себя ведро дождевой воды из бочки под водостоком. Пока дошла наша очередь, мы с Ильей уже удачно омылись под природным душем, а я и вправду подмерзла, тут же вспыхнув, когда заметила, что взгляд парня прикован к моей груди с острыми пирамидками сосков, выступивших от холода под плотной тканью купальника.
Выдернула руку и, выхватив полотенце у тетки, побежала в дальнюю избу, в закуток, что мы делили с Каринкой. Та уже переоделась и сумрачно сидела на постели, явно ожидая объяснений. Я притворилась, что ищу одежду, потом долго вытиралась, сушила и разбирала волосы, только бы отсрочить неизбежный разговор. Мне было жутко стыдно.
— Он тебе не подходит, — наконец обвиняюще выдала сестренка, устав от моего молчания.
Подобные суждения из уст десятилетней девочки казались бы смешными, не будь я сама такого же мнения.
— Я знаю... — горестно выдохнула я и заискивающе спросила: — Но он ведь хороший, правда?
Сестра сложила бровки домиком и поджала губы, совсем как мама – она точно пошла в ее породу. Типа – какая разница, хороший он или плохой?!
— Не рассказывай маме с папой, пожалуйста. Я сама, — попросила я маленькую злыдню, надеясь, что обойдусь без вмешательства родителей, пока сама со всем не разберусь.
— Ты хочешь с ним и дальше?.. — брезгливо поджала губки Каринка, не сумев найти слов для определения увиденного.
— Мы только целуемся, честно. Ничего серьезного, — заверила я, сама понимая, как глупо и жалко сейчас выгляжу, оправдываясь перед младшей сестрой.
— Ну ладно, — дала добро та, наслаждаясь своей властью надо мной. — Только не смей за него замуж выходить! Я к тебе в деревню в гости ездить не буду! — напоследок пригрозила она.
***
Претензии Каринки мне были хорошо понятны. Я осознавала, что каждая минута, проведенная с Ильей, каждый поцелуй, на который я лихорадочно отзывалась, влекли нас обоих во вполне определенном направлении. Даже не будь я так наивна и неопытна, все равно вряд ли сумела бы пуститься в такую авантюру, закрыв сердце на большой амбарный замок. Не могла понять, как это возможно, принимать страсть, самой при этом ничего не давая взамен. Пусть неуклюже, но я научилась притворяться безразличной, будучи влюбленной по уши, благодаря Марку освоив эту горькую науку, но притворяться, что чувства есть, когда их нет – это совсем другое.
А они были. Хаотичные, разрозненные, зачастую противоречивые, в основном они зиждились на физической привлекательности Ильи, на реакциях моего тела, но и душа моя была в смятении. У меня не было опыта взаимности, я не понимала, каково это, когда оба стремятся в объятия друг друга. Я сомневалась, вызывал ли этот парень во мне трепет сам по себе, или я просто отвечала на его чувства и испытала бы подобное с любым, кто был бы достаточно настойчив, чтобы убедить меня в своей искренней заинтересованности.
Я за год учебы нахваталась разрозненных знаний по психологии, чтобы самой себе поставить неутешительный диагноз – заниженная самооценка, которую я все еще тащила из мрачных подростковых лет. Возможно, я с помощью Ильи просто пытаюсь ее восстановить? Я не знала. Но понимала одно очень четко – что ужасно боюсь влюбиться в него, в то же время надеясь на это, словно любовь была красивой, удобной клеткой, лишающей свободы выбора и дающей право на неразумные поступки.
Меня бы спасло только полное исчезновение Ильи из моей жизни, но судьбе было угодно сталкивать нас снова и снова, так что пролетавшие между нами искры скоро стали очевидны не только Генке, но и тетке с дядей, но они, кажется, не придавали этому особого значения, считая, что молодежь должна сама разобраться.
Следующие несколько недель Илья почти ежедневно появлялся у нас в доме. В благодарность за помощь с сенокосом он по несколько часов в день помогал Генке по хозяйству – рубил и складывал дрова в поленницу, заводил скот в хлев на ночь, вывозил навоз, возился с мужчинами в моторе харкающего комбайна.
Мы практически не оставались наедине, но были словно два небесных тела, двигающихся каждый по своей орбите, но неимоверно притягивающихся друг к другу. Болтали обо всем и ни о чем, тщательно подбирая слова в присутствии близких, но каждое слово, каждый робкий, полный обожания и скрываемого томления взгляд были для меня наполнены смыслом. И потом долго тлели угольками внутри, наполняя теплотой. Короткие, жадные поцелуи, которыми мы обменивались на прощание, пока Генка тактично делал вид, что не смотрит, только распаляли, не принося облегчения.
За это время я многое узнала об Илье, его жизни, матери и отчиме, маленьком четырехлетнем братишке Санечке, которого он боготворил, о мечтах и чаяниях. Та скованность, налет угрюмости и привычка поучать, что меня так раздражали в нем раньше, словно растворились, были отринуты за ненадобностью. Возможно, это произошло потому, что и я перестала перед ним выделываться, строить из себя невесть кого – этакую разбитную, умудренную опытом городскую девицу, благодарная, что просто нравлюсь ему такой, какая есть.
Свой жизненный путь он видел ясно и просто. Лишенный амбиций и тяги к большим деньгам, все, чего он хотел – всю жизнь прожить на этой земле, работать не покладая рук, сеять и жать, наслаждаться плодородием почвы, щедростью пресных вод, простором гор, полей и лесов. Ему понравился город, понравилось море, но как понравилось бы туристу любое новое место – красиво, приятно посмотреть, отвлечься, но это не дом. Человечество не выживет на одних компьютерах, кому-то и пахать надо.
Я с одной стороны восхищалась его уверенностью, благородством и твердостью устремлений – ведь и сама любила природу родного края гораздо больше, чем городскую суету, – но и с другой стороны тревожно вслушивалась в его слова, задавала вопросы, надеясь найти хоть маленькое зерно сомнения, крошечную трещинку, чтобы убедиться, что наши миры не безнадежно параллельны и имеют хоть одну точку соприкосновения.
— А моряком никогда не хотел стать?.. А строителем? У тебя же руки золотые... А инженером? Вон как лихо придумал мотовило у комбайна починить, а то дядя Стас уже хотел новое покупать... На компьютерах же свет клином не сошелся, есть много других интересных дел....
Илья лишь посмеивался моему любопытству и изобретательности, делая вид, что никак в толк не возьмет, чего это меня так заводит его возможная будущая профессия.
— С компьютером я тоже неплохо обращаюсь, Полин, — усмехнулся он, — ты часом не забыла, в каком веке живешь? Может, офисные программы мне и по барабану, но вся электрика сейчас тоже через комп идет.
— Блин, ты прямо человек-оркестр, — насупилась я.
— Да он еще и художник, — поддакнул Генка, вместе с нами чистивший выкачанные пчелиные рамки на кухне, тщательно соскребая воск и прополис по разным кучкам. — Ты еще не видела, как он с паяльником обращается, вот это жесть, — расхваливал он друга.
Мы с Ильей быстро переглянулись и оба густо покраснели. Об этом его таланте я как раз была осведомлена. До сих пор было неловко от того, как чувственно он меня изобразил на той картинке.
— Это пирограф, дубина, — чуть слышно выговорил Илья приятелю и поспешил перевести разговор на другое, пока я не придумала еще с десяток работ, которые были бы ему по плечу и позволили неплохо устроиться и в городе.
Мне было обидно, что Илья – смекалистый, расторопный, не обделенный способностями, готов все это похоронить, отдать на расправу жизни простого крестьянина. Раньше меня подобные вопросы не волновали. Раньше мне казалось совершенно естественным, что тот же Генка наследует бабушкин дом и землю, близнецы подрастут, поселятся тоже где-то по соседству. Хотя брата я обожала и считала человеком незаурядным, была бы счастлива, решись он перебраться в тот же Владивосток.
Но истина в том, что хоть молодежь и покидала деревни, но редко исключительно в поисках легкой жизни. Уезжали не «для», а «от» – от безнадеги, безработицы, отсутствия хоть каких-то перспектив. Пока была работа, хлеб на столе, деньги в кармане на все самое необходимое, продолжали работать. А переехав в город, маялись, лишившись чего-то глубинно-важного – связи с землей, что впитали с молоком матери.
Даже Настя со своим Андреем, хоть и планируют обустроиться в маленьком поселке городского типа рядом, но это та же деревня, чуждая реалий мегаполиса. Для них немыслимо уехать от своих корней, родителей, родственников. Из нашей многочисленной родни только моя мама живет вдали от семьи. Вроде еще была одна из ее двоюродных сестер, которую угораздило выйти замуж за китайца, а потом перебраться в Австралию, но ту считали вообще перекати-полем, чуть ли не сомневались, нашего ли она роду-племени.
— А как насчет дальнобойщика? — не унималась я, стоя вечером с Ильей под раскидистым кедром, что рос в начале нашей подъездной дорожки, где парень оставил мотоцикл. Огонек Генкиной сигареты одиноко тускнел на крыльце. — Всю страну посмотрел бы!
— Гляжу, Полин, ты больно ратуешь, чтоб моя будущая жена от меня не устала. Думаешь, большие перерывы в общении – залог успешной семейной жизни?
Я смешалась.
— Папы дома не бывает по несколько месяцев. Мы, конечно, скучаем, ждем, зато так радостно, когда возвращается, — с сомнением поделилась я опытом.
Тут же вспомнила, как часто в отцовские отъезды мама ходила поникшая, как часто я слышала тихое, тоскливое всхлипывание за стеной. Так сложилось. Папа уже был моряком, когда они познакомились, маме ничего не оставалось, как свыкнуться с его профессией. Они любили друг друга, были счастливы, но себе я такой жизни не хотела бы. Внезапно пришла в голову мысль, что если бы не я, мамина жизнь могла сложиться по-другому. Она многим пожертвовала не только ради отца, беременность мной не оставила ей выбора. Может, она тоже скучала по земле, потому и стремилась домой так часто?
Илья обнял меня, а я, погруженная в свои мысли, резко отпрянула, вдруг представив, что могу забеременеть от этого невинного жеста. Тут же, опомнившись, кинулась обратно к парню. Так нравилось прижиматься к его широкой груди, робко вдыхать его запах. Сегодня от него ощутимо пахло мазутом и медом.
— Что такое, Полин, ты стесняешься меня? — мягко обхватил меня за подбородок Илья, заглядывая в сверкающие за стеклами очков глаза. — Думаешь, тебе не пристало якшаться с деревенщиной?
— Нет, конечно! Какое это имеет значение! – излишне страстно взвилась я, обвиненная в дискриминации. В своем юношеском теоретическом идеализме я была истым либералом, отвергая классовое – гендерное ли, социальное – неравенство по любому признаку.
