Напиток оказался чрезмерно сладким, тягучим и очень крепким. Я отставила рюмку и облизала ставшие липкими от сладкого пальцы.
— Очень вкусно, спасибо.
— Да не за что, — вальяжно протянула Оксана. Она расслабленно сидела у окна, возле маленького стола на кухне, явно наслаждаясь моментом. Глянув сквозь стекло – видимо, высматривая мужа, – приоткрыла форточку и достала спрятанные в коробке с рукоделием на подоконнике сигареты с зажигалкой.
— Ты ведь не против? — затянулась она сизым дымом.
Я еще более неуверенно покачала головой. От запаха сигарет стало першить в горле, заболела голова.
— У тебя хорошая, большая цель в жизни, Поля, — ласково, но немного снисходительно, заговорила Оксана. — Учить детей – это важно. Не только образование давать, но и воспитывать, прививать правильные ценности.
Говорила женщина спокойно, с уважением, даже высокопарно, но почему-то меня не покидало подспудное чувство, что она неискренна, дразнит меня.
— Я тоже в юности много о чем мечтала, — продолжила она. — Думала, инженером стану. Физику с математикой щелкала как орешки, учителя диву давались... Родители обещали в институт во Владивосток послать. Много чего я тогда намечтала, да... Да не все сбылось, конечно... — затихая, словно впадая в сон воспоминаний, закончила Оксана.
— А что сбылось? — не сумела удержаться от вопроса я.
— Хм... Любовь, — хитро усмехнулась женщина. — Любовь сбылась. Да такая, что ох! Как все девочки мечтают – с цветами, подарками, красивыми словами... Как же я его любила!.. А как он за меня дрался с местными? Сам-то пришлый! До крови, чуть живой остался! Я тогда поняла, что все, мой, никому не отдам!
Оксана подлила себе еще наливки, методично затушила сигарету о блюдечко и вместе с пеплом и бычком вытряхнула прямо поверх разноцветных ниток мулине в коробке.
В сенях послышались голоса, вернулись красные, распаренные ребята. Малыши, завернутые в белые простыни вместо полотенец, с волочащимися за ними, как у мумий, хвостами, уже засыпали на ходу – все же день был слишком насыщенный.
— С легким паром, родной. — Женщина ласково обняла старшего сына, потрепав по щеке. Илья сконфуженно сморщился. — Совсем взрослый, и не приласкать тебя уже, — попеняла она. — Оно и понятно, что мужчине ласки матери, когда другие женские руки на уме, — пошутила она.
— Мам! — требовательно попросил он перестать. Затем бросил на меня извиняющийся взгляд исподтишка, но я быстро опустила глаза, сделав вид, что ко мне это не относится.
— Что ж, пойдем и мы в байню, — протянула Оксана, словно не заметив недовольства сына. — Зови девочек, Полин, — обратилась она ко мне.
Я с детства привыкла ходить в баню с другими женщинами, не видела в этом ничего зазорного – все же свои. И таким образом, по-деревенски, постигала основы жизни – разглядывая пожухлые, жилистые тела бабушки и прабабки, зрелые, лоснящиеся — матери и теток – с полными грудями и вытянутыми от кормления детей сосками, широким мягкими бедрами, их отличие от нерожавших юных сестер или нас, маленьких девочек с едва заметными кружочками на щуплых тельцах. Жизнь и молодость быстротечны, никто не избежит этого неизменного круговорота, старость неизбежна. Поэтому и не было стеснения от наготы друг друга – все от этого начали, к этому вернутся.
Тем не менее, оказавшись в бане с Оксаной, я ощутила явный дискомфорт. Мне было неловко перед ней раздеваться, неловко мыться, наклонив голову над тазиком. Я вообще пожалела, что пошла, не была настолько грязной, но понимала, что откажись, сочтут пусть и не оскорблением, но точно пренебрежением – городской фифе ванну подавай!
Оксана же, в отличие от меня, чувствовала себя совершенно естественно, шутила, балагурила с девчонками, помогла их помыть и окатить, чтоб побыстрее отправить домой. Когда те, наконец, были выдворены в предбанник, плеснула воды на каменку, и оттуда тотчас с шипением взвился к потолку горячий пар.
— Есть еще! — удовлетворенно констатировала она. — Я уж боялась, мужики нам совсем пару не оставили! Ты любишь париться, Полин?
— Люблю.
— Полезай на верхнюю полку, попарю тебя березовым веничком! Свеженьким. Игнатушка только вчера нарезал.
Я и правда любила. Зимой в Максимовке мы, бывало, распаримся, а потом со всего размаху в снег кидаемся, пронзительно охая от перепада температур, бешеных скачков сердца и неимоверной легкости, что ощущалась во всем горящем, как от миллиона иголочек, теле. После такого летать не только хочется, но почти и можется!
Сейчас мне летать точно не хотелось.
— Давайте лучше я вас, — попробовала я перевести стрелки.
— Если силы останутся, обязательно попаришь, милая. Ты – гостья, тебе и почет.
Мне ничего не оставалось.
Оксана зачерпнула горячей воды из чана, окатила полок под потолком, на который я и улеглась вниз лицом, затем одну за другой быстро плеснула три кварточки воды на все еще горячие камни, и пар мигом наполнил маленькое низкое помещение, обжег кожу и легкие.
— Мы пошли, — заглянула в баню уже одетая Каринка. — Уф! Вы же сваритесь тут!
— Идите-идите, котенька, и ложитесь. Двери закрывай, всю баню выстудишь, — прикрикнула на нее Оксана.
Я с трудом вбирала ртом воздух. Признаваться, что мне тоже горячевато, гордость не позволяла – не посрамлю я свою семью подобным! Тем не менее с некоторым подозрением ожидала, как же Оксана будет меня парить – одни парят, что гладят, другие же с размаху, от души, так что потом хорошо если следов не останется.
Опасалась я напрасно, задать жару Оксана умела. Быстро распарив веник в горячей воде, окунула в холодную и немилосердно опустила на меня первым точным ударом. Сначала стопы и икры, так что холодный, где-то внутри застывший озноб дрожью пробежал по всему телу, затем бедра, ягодицы, спина. Парила она методично, проворно и очень жарко, не давая мне продыху. Когда я уже начинала изнемогать, она быстро окачивала холодной водой, ввергая меня в нирвану, только чтобы потом снова плеснуть на все тише и тише шипящие камни и начать все по новой.
— Переворачивайся, Полин, — не терпящим возражений тоном велела женщина.
Я нехотя повернулась. Меня уже так разморило, что двигаться вообще не хотелось. Все же не сумела преодолеть стеснения и прикрыла рукой лобок.
Оксана чуть слышно ухмыльнулась моей девичьей скромности, но ничего не сказала, приступив ко второму раунду, пока пар совсем не вышел. Задержалась на животе, хорошенько его растерев веником, отхлестала меня по бокам, аккуратно, мелкими, быстрыми движениями, почти не касаясь, нагнетая жар, прошлась по груди.
Я лежала с закрытыми глазами, благодарная, что на фоне полыхающего тела не видно моих горящих щек. Когда Оксана отстранилась, чтобы набрать в кварту холодной воды, приоткрыла глаза. Женщина была в своей стихии – распаренная, влажная, горячая, еще совсем не старая, даже по деревенским меркам, в самом соку. Полнота ее не портила, а скорее украшала. Этакая богиня материнства и плодородия, уже хлебнувшая лиха, но все еще щедрая, жадная до жизни.
Я взвизгнула, когда она в последний раз окатила меня ледяной водой. Чувствуя, что растекаюсь как кисель, с трудом приподнялась и села.
— Спасибо, — искренне поблагодарила, — меня давно так никто не парил!
— На здоровье, милая, — улыбнулась женщина. — Ну, меня попаришь теперь?
— Не, наверное, не смогу, извините, что-то голова кружится, — слабо призналась я.
— Ничего, я сама, — засмеялась Оксана. — Сядь на порожек, голову пониже опусти, полегчает.
Я сделала, как велели, чувствуя дурноту. Чего это я так? И правда, перегрелась, что ли, пока как дурочка хвасталась?
Оксана, широко расставив ноги, энергично хлестала себя по спине. Движения ее закинутых рук были размерены, упруго пляшущий веник ласкал ладное тело, голова запрокинута, на шее суматошно пульсирует синяя жилка. Поставив ногу на полок, быстро, с силой пошлепала себя по внутренней поверхности бедра, потом по внешней, сменила ноги и закончила, обтерев веником грудь и живот. Потом, довольно ухнув, окатилась ведром холодной воды.
— Ну, будем выходить?
Я встала и тут же покачнулась, схватилась за притолоку, чтобы не упасть, Оксана, кудахча в волнении, подхватила меня за талию, вывела в предбанник, накинула простыню, усадив на лавочку.
— Полегче, Полин? — справилась она через несколько минут, уже одевшись и присев рядом.
Я измученно кивнула, меня тошнило и крутило живот.
— Что же такое, деточка? — приобняв меня за плечи, ритмично покачивалась вместе со мной Оксана. — Неужто Илюха уже постарался? Хотя что там, дело молодое! Батька его тоже не медлил... — со смесью горечи и ностальгии усмехнулась женщина.
Меня будто снова из ушата окатили! Я вскочила, посмотрела на Оксану, в ужасе от ее предположений.
—Я... я... я не беременна! — вдруг став заикаться, с нажимом выдавила я. — И у меня с вашим сыном ничего нет!
Оксана медленно подняла на меня глаза и иронично кивнула.
— Тебе виднее, Полин, тебе виднее, — протянула она. Затем встала и, открыв шкафчик под потолком за трубой, стала там что-то искать. Обернувшись, протянула и вложила мне в руку.
— Домой то сама дойдешь или Илюху прислать? — ласково спросила она.
Я посмотрела на коробочку на ладони, вспыхнула, мигом сложив два и два, и быстро замотала головой.
Оксана, качнув бедрами, мягко толкнула деревянную дверь и вышла под загорающееся звездами ночное небо. Шла, тихонько напевая что-то себе под нос. Залаяли собаки, раздался звук приближающейся машины, приглушенный рокот мужских голосов и нежный, воркующий, любовный голосок довольной жизнью женщины.
Я на минуту застыла, прислушиваясь. Потом вдруг всхлипнула. Даже не поняла, почему. Мне совсем не хотелось плакать. Поплелась обратно в баню, бросила простыню в тазик с водой, чтоб потом застирать, и снова стала окачиваться. Живот тянуло. На лавочке в предбаннике так и осталась лежать коробочка тампонов.
Вернувшись из поездки на озеро, несколько дней мы с Ильей не разговаривали. Не специально. Не потому, что я все еще пребывала в некотором шоке от инсинуаций его матери, ругая себя за излишнюю откровенность. Что еще она после этого могла подумать? Просто нас так загрузили работой, ни одной свободной минутки не оставалось. Двухдневные каникулы обошлись нам дорого, дел накопилось невпроворот. Илья и Генка, сменяя друг друга, перепрыгивали из трактора в комбайн и обратно, убирали урожай для себя и всех соседей и знакомых, причем многие старики не то что деньгами, даже стандартным бутылем расплатиться за помощь не могли, а одним «Спаси господи, сынки» жив не будешь. Я же вернулась к кухонной каторге: у тетки поспели перцы и помидоры на консервацию, плюсом куча зимних салатов, а значит, бесконечная шинковка. И это не говоря о грибах, которые шаставшие по холмам близнецы безотказно поставляли нам огромными корзинами. После чистки этого счастья я еще долго не могла потом отмыть руки.
Август был на исходе. Насте стало гораздо лучше, врачи уже разрешали вставать и ходить понемногу, к началу сентября обещали выписать. Андрей, пока она была в больнице, отремонтировал и обустроил для них квартиру, забрал из деревни старую металлическую кроватку-качалку, в ней не одно поколение наших мелких выросло – подремонтировал, перекрасил, и та стала лучше, чем новая – настоящее ретро, только хороший матрасик осталось купить.
Мои родители, как и обещали, должны были приехать в воскресенье и остаться на неделю, помочь тете Наташе с дядей Стасом. Тот очень ждал моего отца, надеялся, что тот разберется с барахлящим комбайном. Папа – механик на товарных судах, комбайнами никогда не занимался, но с энтузиазмом принял вызов, заранее шерстя интернет и распечатывая все возможные схемы и планы сборки, уповая, что хоть одна из них подойдет к доисторическому, еще советского образца комбайну дяди Стаса.
Я же ждала родителей совсем по другой причине, надеялась, что их приезд притормозит мои расшалившиеся гормоны, не дававшие мне спать спокойно по ночам. Последнее время я зачастую просыпалась в поту, возбужденная, но не могла вспомнить, что же мне снилось. Не то, что ощущение было мне внове, тонны прочитанных любовных романов не прошли бесследно, но обычно меня все же так не штормило, да и не чуралась я нехитрых манипуляций, позволявших взять чувственные грезы под контроль. Сейчас это не помогало. И отражение этого желания я легко читала в других, ясно-голубых глазах, для этого даже не надо было разговаривать.
Через неделю после поездки, когда нам в кои-то веки удалось остаться почти наедине – Генку на крыльце мы за свидетеля уже и не считали – стоя с Ильей на нашем месте под кедром, где был припаркован его верный железный конь, прощаясь, я сама прижалась губами к его губам. Дальнейшее было сродни удару молнии, за несколько секунд нас спалило до тла и разметало, что я с силой оттолкнула его, боясь этого взрыва чувств.
— Полина, Лина, Полиночка моя, — схватил меня за руку, не давая убежать, Илья. — Я люблю тебя, ты знаешь? — с мукой спросил он, вглядываясь в мои сверкающие слезами глаза за стеклами очков.
Я кивнула, глотая слезы, шустрыми ручейками бегущие по щекам.
— А ты меня? — не унимался парень, ладонями обхватив мое лицо, надеясь получить ответ если не словами, то хоть бы увидеть во взгляде.
— Завтра мои родители приезжают, — всхлипнула я, отворачиваясь и боясь посмотреть на него.
— И что? — искренне не понял Илья.
— Они никогда не разрешат нам встречаться, — по-детски скривив губы, кинулась я ему на шею.
К моему удивлению, Илья замер, не предложил ответное объятие.
— Тебе нужно их разрешение? — медленно и очень осторожно спросил он.
— Нет, наверное, нет. Но хотелось бы, чтобы они одобрили, — путано попыталась объяснить я.
— Полин, какие у тебя основания думать, что они могут не одобрить? — цедя слова, едва слышно выдавил Илья.
Теперь уже насторожилась я, явно почувствовав что-то необычное в его тоне. Он что, злится? На меня? Но за что?
— Ну, они не захотят, чтобы я бросила учебу, уехала к тебе... наверное, — несмело предположила я.
— А с чего ты взяла, что я этого захочу? — смягчившись, попытался набраться терпения парень.
— Нет? — радостно вскрикнула я. — Ты согласен переехать в город? О, Илья, давай уедем, уедем, где нас никто не знает. Пусть не в Москву, ну хоть в Хабаровск, или, знаешь что, в Новосибирск? Там ты сможешь навещать отца.
Наверное, если бы я тогда ударила его со всего размаху под дых, эффект был бы аналогичным. Я даже в темноте увидела, как потемнели его глаза. Он вдруг резко шагнул мне навстречу, притянул и с силой вжал в себя, я и пикнуть не успела. Меня просто поглотили, объятием это сложно было назвать. Потом он так же стремительно разъединил нас. Только что мы были одним целым, болезненным, оголенным комком чувств единого существа, и вот я одна, а он уже закидывает ногу в седло.
— Пока, Полин, — услышала я сквозь рокот удаляющегося мотоцикла.
Я очень соскучилась по родителям, сама не думала, что так сильно, но впервые я боялась выразить эту привязанность привычным способом – зарыться под материнский бок, почувствовать ее тепло и принятие, когда, как в детстве, лишь ее нежного поцелуя в лоб хватало, чтобы развеять все печали. Сейчас я была так расшатана, что боялась разрыдаться просто от проявления участия, от ласкового слова, поэтому забаррикадировалась так, что ходила с безразличным видом, не обращая даже внимания на сестренкины подколки.
— Очень вкусно, спасибо.
— Да не за что, — вальяжно протянула Оксана. Она расслабленно сидела у окна, возле маленького стола на кухне, явно наслаждаясь моментом. Глянув сквозь стекло – видимо, высматривая мужа, – приоткрыла форточку и достала спрятанные в коробке с рукоделием на подоконнике сигареты с зажигалкой.
— Ты ведь не против? — затянулась она сизым дымом.
Я еще более неуверенно покачала головой. От запаха сигарет стало першить в горле, заболела голова.
— У тебя хорошая, большая цель в жизни, Поля, — ласково, но немного снисходительно, заговорила Оксана. — Учить детей – это важно. Не только образование давать, но и воспитывать, прививать правильные ценности.
Говорила женщина спокойно, с уважением, даже высокопарно, но почему-то меня не покидало подспудное чувство, что она неискренна, дразнит меня.
— Я тоже в юности много о чем мечтала, — продолжила она. — Думала, инженером стану. Физику с математикой щелкала как орешки, учителя диву давались... Родители обещали в институт во Владивосток послать. Много чего я тогда намечтала, да... Да не все сбылось, конечно... — затихая, словно впадая в сон воспоминаний, закончила Оксана.
— А что сбылось? — не сумела удержаться от вопроса я.
— Хм... Любовь, — хитро усмехнулась женщина. — Любовь сбылась. Да такая, что ох! Как все девочки мечтают – с цветами, подарками, красивыми словами... Как же я его любила!.. А как он за меня дрался с местными? Сам-то пришлый! До крови, чуть живой остался! Я тогда поняла, что все, мой, никому не отдам!
Оксана подлила себе еще наливки, методично затушила сигарету о блюдечко и вместе с пеплом и бычком вытряхнула прямо поверх разноцветных ниток мулине в коробке.
В сенях послышались голоса, вернулись красные, распаренные ребята. Малыши, завернутые в белые простыни вместо полотенец, с волочащимися за ними, как у мумий, хвостами, уже засыпали на ходу – все же день был слишком насыщенный.
— С легким паром, родной. — Женщина ласково обняла старшего сына, потрепав по щеке. Илья сконфуженно сморщился. — Совсем взрослый, и не приласкать тебя уже, — попеняла она. — Оно и понятно, что мужчине ласки матери, когда другие женские руки на уме, — пошутила она.
— Мам! — требовательно попросил он перестать. Затем бросил на меня извиняющийся взгляд исподтишка, но я быстро опустила глаза, сделав вид, что ко мне это не относится.
— Что ж, пойдем и мы в байню, — протянула Оксана, словно не заметив недовольства сына. — Зови девочек, Полин, — обратилась она ко мне.
Я с детства привыкла ходить в баню с другими женщинами, не видела в этом ничего зазорного – все же свои. И таким образом, по-деревенски, постигала основы жизни – разглядывая пожухлые, жилистые тела бабушки и прабабки, зрелые, лоснящиеся — матери и теток – с полными грудями и вытянутыми от кормления детей сосками, широким мягкими бедрами, их отличие от нерожавших юных сестер или нас, маленьких девочек с едва заметными кружочками на щуплых тельцах. Жизнь и молодость быстротечны, никто не избежит этого неизменного круговорота, старость неизбежна. Поэтому и не было стеснения от наготы друг друга – все от этого начали, к этому вернутся.
Тем не менее, оказавшись в бане с Оксаной, я ощутила явный дискомфорт. Мне было неловко перед ней раздеваться, неловко мыться, наклонив голову над тазиком. Я вообще пожалела, что пошла, не была настолько грязной, но понимала, что откажись, сочтут пусть и не оскорблением, но точно пренебрежением – городской фифе ванну подавай!
Оксана же, в отличие от меня, чувствовала себя совершенно естественно, шутила, балагурила с девчонками, помогла их помыть и окатить, чтоб побыстрее отправить домой. Когда те, наконец, были выдворены в предбанник, плеснула воды на каменку, и оттуда тотчас с шипением взвился к потолку горячий пар.
— Есть еще! — удовлетворенно констатировала она. — Я уж боялась, мужики нам совсем пару не оставили! Ты любишь париться, Полин?
— Люблю.
— Полезай на верхнюю полку, попарю тебя березовым веничком! Свеженьким. Игнатушка только вчера нарезал.
Я и правда любила. Зимой в Максимовке мы, бывало, распаримся, а потом со всего размаху в снег кидаемся, пронзительно охая от перепада температур, бешеных скачков сердца и неимоверной легкости, что ощущалась во всем горящем, как от миллиона иголочек, теле. После такого летать не только хочется, но почти и можется!
Сейчас мне летать точно не хотелось.
— Давайте лучше я вас, — попробовала я перевести стрелки.
— Если силы останутся, обязательно попаришь, милая. Ты – гостья, тебе и почет.
Мне ничего не оставалось.
Оксана зачерпнула горячей воды из чана, окатила полок под потолком, на который я и улеглась вниз лицом, затем одну за другой быстро плеснула три кварточки воды на все еще горячие камни, и пар мигом наполнил маленькое низкое помещение, обжег кожу и легкие.
— Мы пошли, — заглянула в баню уже одетая Каринка. — Уф! Вы же сваритесь тут!
— Идите-идите, котенька, и ложитесь. Двери закрывай, всю баню выстудишь, — прикрикнула на нее Оксана.
Я с трудом вбирала ртом воздух. Признаваться, что мне тоже горячевато, гордость не позволяла – не посрамлю я свою семью подобным! Тем не менее с некоторым подозрением ожидала, как же Оксана будет меня парить – одни парят, что гладят, другие же с размаху, от души, так что потом хорошо если следов не останется.
Опасалась я напрасно, задать жару Оксана умела. Быстро распарив веник в горячей воде, окунула в холодную и немилосердно опустила на меня первым точным ударом. Сначала стопы и икры, так что холодный, где-то внутри застывший озноб дрожью пробежал по всему телу, затем бедра, ягодицы, спина. Парила она методично, проворно и очень жарко, не давая мне продыху. Когда я уже начинала изнемогать, она быстро окачивала холодной водой, ввергая меня в нирвану, только чтобы потом снова плеснуть на все тише и тише шипящие камни и начать все по новой.
— Переворачивайся, Полин, — не терпящим возражений тоном велела женщина.
Я нехотя повернулась. Меня уже так разморило, что двигаться вообще не хотелось. Все же не сумела преодолеть стеснения и прикрыла рукой лобок.
Оксана чуть слышно ухмыльнулась моей девичьей скромности, но ничего не сказала, приступив ко второму раунду, пока пар совсем не вышел. Задержалась на животе, хорошенько его растерев веником, отхлестала меня по бокам, аккуратно, мелкими, быстрыми движениями, почти не касаясь, нагнетая жар, прошлась по груди.
Я лежала с закрытыми глазами, благодарная, что на фоне полыхающего тела не видно моих горящих щек. Когда Оксана отстранилась, чтобы набрать в кварту холодной воды, приоткрыла глаза. Женщина была в своей стихии – распаренная, влажная, горячая, еще совсем не старая, даже по деревенским меркам, в самом соку. Полнота ее не портила, а скорее украшала. Этакая богиня материнства и плодородия, уже хлебнувшая лиха, но все еще щедрая, жадная до жизни.
Я взвизгнула, когда она в последний раз окатила меня ледяной водой. Чувствуя, что растекаюсь как кисель, с трудом приподнялась и села.
— Спасибо, — искренне поблагодарила, — меня давно так никто не парил!
— На здоровье, милая, — улыбнулась женщина. — Ну, меня попаришь теперь?
— Не, наверное, не смогу, извините, что-то голова кружится, — слабо призналась я.
— Ничего, я сама, — засмеялась Оксана. — Сядь на порожек, голову пониже опусти, полегчает.
Я сделала, как велели, чувствуя дурноту. Чего это я так? И правда, перегрелась, что ли, пока как дурочка хвасталась?
Оксана, широко расставив ноги, энергично хлестала себя по спине. Движения ее закинутых рук были размерены, упруго пляшущий веник ласкал ладное тело, голова запрокинута, на шее суматошно пульсирует синяя жилка. Поставив ногу на полок, быстро, с силой пошлепала себя по внутренней поверхности бедра, потом по внешней, сменила ноги и закончила, обтерев веником грудь и живот. Потом, довольно ухнув, окатилась ведром холодной воды.
— Ну, будем выходить?
Я встала и тут же покачнулась, схватилась за притолоку, чтобы не упасть, Оксана, кудахча в волнении, подхватила меня за талию, вывела в предбанник, накинула простыню, усадив на лавочку.
— Полегче, Полин? — справилась она через несколько минут, уже одевшись и присев рядом.
Я измученно кивнула, меня тошнило и крутило живот.
— Что же такое, деточка? — приобняв меня за плечи, ритмично покачивалась вместе со мной Оксана. — Неужто Илюха уже постарался? Хотя что там, дело молодое! Батька его тоже не медлил... — со смесью горечи и ностальгии усмехнулась женщина.
Меня будто снова из ушата окатили! Я вскочила, посмотрела на Оксану, в ужасе от ее предположений.
—Я... я... я не беременна! — вдруг став заикаться, с нажимом выдавила я. — И у меня с вашим сыном ничего нет!
Оксана медленно подняла на меня глаза и иронично кивнула.
— Тебе виднее, Полин, тебе виднее, — протянула она. Затем встала и, открыв шкафчик под потолком за трубой, стала там что-то искать. Обернувшись, протянула и вложила мне в руку.
— Домой то сама дойдешь или Илюху прислать? — ласково спросила она.
Я посмотрела на коробочку на ладони, вспыхнула, мигом сложив два и два, и быстро замотала головой.
Оксана, качнув бедрами, мягко толкнула деревянную дверь и вышла под загорающееся звездами ночное небо. Шла, тихонько напевая что-то себе под нос. Залаяли собаки, раздался звук приближающейся машины, приглушенный рокот мужских голосов и нежный, воркующий, любовный голосок довольной жизнью женщины.
Я на минуту застыла, прислушиваясь. Потом вдруг всхлипнула. Даже не поняла, почему. Мне совсем не хотелось плакать. Поплелась обратно в баню, бросила простыню в тазик с водой, чтоб потом застирать, и снова стала окачиваться. Живот тянуло. На лавочке в предбаннике так и осталась лежать коробочка тампонов.
Глава 5
Вернувшись из поездки на озеро, несколько дней мы с Ильей не разговаривали. Не специально. Не потому, что я все еще пребывала в некотором шоке от инсинуаций его матери, ругая себя за излишнюю откровенность. Что еще она после этого могла подумать? Просто нас так загрузили работой, ни одной свободной минутки не оставалось. Двухдневные каникулы обошлись нам дорого, дел накопилось невпроворот. Илья и Генка, сменяя друг друга, перепрыгивали из трактора в комбайн и обратно, убирали урожай для себя и всех соседей и знакомых, причем многие старики не то что деньгами, даже стандартным бутылем расплатиться за помощь не могли, а одним «Спаси господи, сынки» жив не будешь. Я же вернулась к кухонной каторге: у тетки поспели перцы и помидоры на консервацию, плюсом куча зимних салатов, а значит, бесконечная шинковка. И это не говоря о грибах, которые шаставшие по холмам близнецы безотказно поставляли нам огромными корзинами. После чистки этого счастья я еще долго не могла потом отмыть руки.
Август был на исходе. Насте стало гораздо лучше, врачи уже разрешали вставать и ходить понемногу, к началу сентября обещали выписать. Андрей, пока она была в больнице, отремонтировал и обустроил для них квартиру, забрал из деревни старую металлическую кроватку-качалку, в ней не одно поколение наших мелких выросло – подремонтировал, перекрасил, и та стала лучше, чем новая – настоящее ретро, только хороший матрасик осталось купить.
Мои родители, как и обещали, должны были приехать в воскресенье и остаться на неделю, помочь тете Наташе с дядей Стасом. Тот очень ждал моего отца, надеялся, что тот разберется с барахлящим комбайном. Папа – механик на товарных судах, комбайнами никогда не занимался, но с энтузиазмом принял вызов, заранее шерстя интернет и распечатывая все возможные схемы и планы сборки, уповая, что хоть одна из них подойдет к доисторическому, еще советского образца комбайну дяди Стаса.
Я же ждала родителей совсем по другой причине, надеялась, что их приезд притормозит мои расшалившиеся гормоны, не дававшие мне спать спокойно по ночам. Последнее время я зачастую просыпалась в поту, возбужденная, но не могла вспомнить, что же мне снилось. Не то, что ощущение было мне внове, тонны прочитанных любовных романов не прошли бесследно, но обычно меня все же так не штормило, да и не чуралась я нехитрых манипуляций, позволявших взять чувственные грезы под контроль. Сейчас это не помогало. И отражение этого желания я легко читала в других, ясно-голубых глазах, для этого даже не надо было разговаривать.
Через неделю после поездки, когда нам в кои-то веки удалось остаться почти наедине – Генку на крыльце мы за свидетеля уже и не считали – стоя с Ильей на нашем месте под кедром, где был припаркован его верный железный конь, прощаясь, я сама прижалась губами к его губам. Дальнейшее было сродни удару молнии, за несколько секунд нас спалило до тла и разметало, что я с силой оттолкнула его, боясь этого взрыва чувств.
— Полина, Лина, Полиночка моя, — схватил меня за руку, не давая убежать, Илья. — Я люблю тебя, ты знаешь? — с мукой спросил он, вглядываясь в мои сверкающие слезами глаза за стеклами очков.
Я кивнула, глотая слезы, шустрыми ручейками бегущие по щекам.
— А ты меня? — не унимался парень, ладонями обхватив мое лицо, надеясь получить ответ если не словами, то хоть бы увидеть во взгляде.
— Завтра мои родители приезжают, — всхлипнула я, отворачиваясь и боясь посмотреть на него.
— И что? — искренне не понял Илья.
— Они никогда не разрешат нам встречаться, — по-детски скривив губы, кинулась я ему на шею.
К моему удивлению, Илья замер, не предложил ответное объятие.
— Тебе нужно их разрешение? — медленно и очень осторожно спросил он.
— Нет, наверное, нет. Но хотелось бы, чтобы они одобрили, — путано попыталась объяснить я.
— Полин, какие у тебя основания думать, что они могут не одобрить? — цедя слова, едва слышно выдавил Илья.
Теперь уже насторожилась я, явно почувствовав что-то необычное в его тоне. Он что, злится? На меня? Но за что?
— Ну, они не захотят, чтобы я бросила учебу, уехала к тебе... наверное, — несмело предположила я.
— А с чего ты взяла, что я этого захочу? — смягчившись, попытался набраться терпения парень.
— Нет? — радостно вскрикнула я. — Ты согласен переехать в город? О, Илья, давай уедем, уедем, где нас никто не знает. Пусть не в Москву, ну хоть в Хабаровск, или, знаешь что, в Новосибирск? Там ты сможешь навещать отца.
Наверное, если бы я тогда ударила его со всего размаху под дых, эффект был бы аналогичным. Я даже в темноте увидела, как потемнели его глаза. Он вдруг резко шагнул мне навстречу, притянул и с силой вжал в себя, я и пикнуть не успела. Меня просто поглотили, объятием это сложно было назвать. Потом он так же стремительно разъединил нас. Только что мы были одним целым, болезненным, оголенным комком чувств единого существа, и вот я одна, а он уже закидывает ногу в седло.
— Пока, Полин, — услышала я сквозь рокот удаляющегося мотоцикла.
***
Я очень соскучилась по родителям, сама не думала, что так сильно, но впервые я боялась выразить эту привязанность привычным способом – зарыться под материнский бок, почувствовать ее тепло и принятие, когда, как в детстве, лишь ее нежного поцелуя в лоб хватало, чтобы развеять все печали. Сейчас я была так расшатана, что боялась разрыдаться просто от проявления участия, от ласкового слова, поэтому забаррикадировалась так, что ходила с безразличным видом, не обращая даже внимания на сестренкины подколки.
