Возможно, не только для себя, но и для младшей сестры. А как? Может, брат подскажет ей и поможет? Она твердо решила задать ему этот вопрос при их следующем свидании, и пусть потом мать-настоятельница заставит ее за эту дерзость часами стоять на коленях в покаянной молитве. Пусть!
Их следующая встреча, и пока последняя, состоялась прошлым летом. Но Берта не смогла задать ему желанного вопроса, ее «ангел» на сей раз был сердит и встревожен и раз десять заставил ее рассказать в подробностях о событиях, произошедших накануне. Масла в огонь подливала и мать Пелагия, уже пообещавшая ей суровое наказание, как только за братом закроется дверь.
Берта покорно кивала своей головкой, но на деле не понимала, в чем серьезность ее проступка. Накануне она, вместе со всей монастырской семьей и под предводительством аббатисы, присутствовала на коронации нового папы. Было нестерпимо жарко и душно, Берта никогда не видела такого количества людей, все они колыхались, толкались и гудели одной серой массой. Где-то внутри этого людского моря уже бессмертный, по мнению многих, Гвидон, епископ Остии, проводил торжественную церемонию посвящения, но Берте решительно ничего не было ни видно, ни слышно, а все ее попытки прорваться поближе пресекались либо локтями впереди стоящих, либо грозными окриками всевидящей матушки. В отчаянии девушка взглянула вверх, будто небесное воинство могло помочь ей и поднять ее в воздух над всеми, и вдруг в этот момент услышала:
— Руку! Дай руку! Здесь видно все!
Кудрявый парень лет пятнадцати с бесстрашными карими глазами протягивал ей руку, а сам висел, обхватив другой рукой ствол колонны, поддерживающей свод одной из трибун для благородных гостей. Ногами он упирался в небольшой пьедестал, такой узкий, что вряд ли кто, кроме ловких подростков, мог еще оседлать колонну. Берта испуганно оглянулась на аббатису, но та в этот момент куда-то пропала, будучи, по всей видимости, кем-то отвлеченной. Соблазн был велик, и Берта недолго ему сопротивлялась.
— Давай же!
Подросток втащил ее на пьедестал колонны и обнял. Перед глазами Берты открылась площадь базилики Святого Петра, ряды конной и пешей знати, от многоцветья одеяний которых с непривычки рябило в глазах, а в центре согбенная, дрожащая от немощи фигурка его высокопреподобия Гвидона заканчивала последние приготовления перед торжественной церемонией, которую епископ Остии совершал в своей жизни уже в рекордный двенадцатый раз! Забегая вперед, скажем — не в последний.
Редкое великое событие, очевидцем которого она неожиданно стала, должно было заставить юную воспитанницу рядового римского монастыря запечатлеть в памяти каждое мгновение папской коронации с фотографической точностью. Пройдут года, пройдет вся ее жизнь, и на склоне немалого числа лет она сможет с гордостью рассказывать всем прочим смертным, что однажды была живой свидетельницей посвящения папы Стефана VIII, что она видела так же ясно, как всех вокруг нее собравшихся, и нового папу, и грозного принцепса Рима, и легендарного епископа Гвидона, и посла базилевса, и еще многих-многих гостей из далеких стран.
Ее глаза скользили по всей этой почтенной публике и… не видели ничего. Ее сердце трепетало, но отнюдь не от сопричастности к творимой на ее глазах Истории. Она только чувствовала на своей талии сильную руку державшего ее юноши, его дыхание волшебно овевало ей волосы, и более всего на свете сейчас ей хотелось обернуться, чтобы еще раз увидеть его лицо.
Ее желание быстро исполнилось, но не так, как она хотела.
— Пресвятая Дева! Берта! — раздался крик откуда-то из суровой, добропорядочной преисподни. Преисподня, представьте себе, тоже может быть добропорядочной.
По глади людских волн грозным ледоколом к ней протискивалась матушка Пелагия. Берта испуганно обернулась к державшему ее юноше, но тот только весело улыбнулся ей:
— Зато я знаю теперь твое имя!
И он осторожно начал опускать Берту вниз.
Строгая аббатиса первым делом оторвала руку подростка от талии Берты. Все звуки мира, даже нескончаемое пение монахов, в ушах Берты сменились на строгое шипение рассерженной матушки. Берта, подталкиваемая аббатисой в спину, еще дважды нашла в себе смелость оглянуться, неизвестный сорванец все так же улыбался ей вслед и махал рукой. Шипение над ухом меж тем все усиливалось, поток нравоучений становился все более громким, а грядущие кары Небесные все более страшными. Вот бы удивилась святая матушка, если бы ей в эти минуты кто-нибудь сказал, что Берта совершенно не слышит ее, но по-прежнему ощущает на талии руку первого мужчины, прикоснувшегося к ней.
После совершения коронации, зачитывания новых привилегий, среди которых действительно новых практически не было, принятия взаимных присяг, приветствий и даров, подписания необходимых документов, в числе которых был и список запрещенных церковью еретических трудов, настало время приветствий нового папы со стороны граждан Рима. К руке понтифика были допущены в том числе и юные воспитанницы монастыря Святой Марии. Берта опять-таки плохо запомнила этот момент, поскольку в память врезалось другое. Когда новый папа протянул ей красную и влажную от жары и предыдущих лобзаний ладонь, Берта робко подняла глаза вверх и вдруг увидела стоящего подле папы брата.
— Вы?! — изумилась Берта. Его Святейшество вздрогнул и как-то обиженно оглянулся назад. Стоявший за ним Альберих милостиво улыбнулся сестре и знаком указал ей на протянутую руку понтифика, продолжавшую сиротливо висеть в воздухе.
Ах, какой сегодня счастливый день! Как жаль, что непрерывный людской поток к Святому престолу не позволил ей задержаться подле него дольше, чем пару мгновений. Ей так захотелось, чтобы весь Рим, и в первую очередь строгая матушка, увидели, что это ее — ее! — брат. Дети бывают очень наблюдательными, Берта интуитивно почувствовала, что загадочный брат здесь, на площади Ватикана, является фигурой не менее важной, чем сам папа.
Но вечером тучи над Бертой начали сгущаться. Для начала девочка стала центром всеобщего внимания монастырской семьи, как наиболее среди них согрешившая за сегодняшний день. День завершился стоянием на коленях, а ночью аббатиса потребовала участия Берты в утрене и лаудах . Утром экзекуции продолжились. Измученная бессонной ночью Берта, возмущенная несоразмерностью своего поступка и последовавшего наказания, в какой-то момент сорвалась:
— Мой брат — правитель Рима! Как смеете вы указывать мне?! Я все расскажу ему!
Мать Пелагия более не сказала ей ни слова. Но вечером в монастырь пожаловал Альберих и, вопреки ожиданиям Берты, не только подтвердил справедливость ее осуждения и наказания, но и сурово отчитал ее, словно имел на это право. Берта от неожиданности бурно разрыдалась, в ее сознании образ брата-защитника разрушился в прах, а на его место встал образ тюремщика, который к тому же настойчиво пытался выведать, кто был тот самый нахальный сорванец. Но Берта клялась, что не знает его имени и что сегодня видела его первый и последний раз жизни. Концом испытаний стала для нее клятва на Святом Распятии в часовне монастыря. Прикоснувшись губами к священному дереву, Берта повторила, что не знает имени юноши и не встречалась с ним ранее.
Об одном только умолчала девушка. В день коронации, возвращаясь вместе с сестрами домой, она подметила у ворот монастыря своего сегодняшнего знакомца: очевидно, тот проследил за ней. Берта все следующие дни страстно ждала благословенного момента, когда ей поручат какое-нибудь дело за пределами монастырских стен. Такой момент однажды настал, но ее постигло горькое разочарование: там, за стенами, никто более не ждал ее. Это повторилось и снова, и опять, надежда постепенно покидала ее, но даже спустя год не угасла совсем, и сегодня, собираясь на рынок, она вновь вспоминала подробности той встречи, фантазировала насчет возможного имени юноши и молила Господа снова свести их.
Пять спутниц с корзинками в руках уже поджидали Берту у ворот монастыря, старшая их группы не преминула проворчать, что Берта заставляет всех ждать, а теперь уже и торопиться, ибо аббатиса наказывала вернуться до оффиция девятого часа. Выйдя за пределы монастыря, Берта по привычке огляделась по сторонам, но вокруг снова никого не было, если не считать трех-четырех нищенок, ожидавших подаяния. Монашки уселись на небольшую повозку, которой управлял старый глухонемой раб, единственный мирской мужчина, которому было позволено вступать в пределы монастыря. Ну, если не считать Альбериха и стражи у ворот.
Дом принцепса, кстати, располагался совсем рядом с монастырем. Берта уже давно задавалась вопросом относительно хозяина этого великолепного здания, а теперь всякий раз, проходя или проезжая мимо него, размышляла, почему ее брат не берет их с сестрой к себе жить. В этом доме наверняка есть мягкие постели, зимой там тепло, как летом, а на обед подают что угодно, но только не опостылевшие бобы. В этом доме живет ее брат, у него, верно, есть жена, есть слуги и охрана, но неужели в таком большом доме не найдется комнатка для них с младшей Бертой? Ведь он же брат их…
В то время взрослели чрезвычайно рано, и Берта понимала, что такое родной брат и брат сводный, и подозревала, что общий родитель с Альберихом у них мог быть только один. Так же, как и у нее с маленькой Бертой. Она ничего не знала об отце, а о матери у нее осталось только яркое цветное воспоминание, как об ангеле небесном, никогда и ни у кого она не видела столь прекрасного лица. Но, может, это лишь игра воображения, может, это ее воображение доработало и усовершенствовало образ матери? Ведь для каждого ребенка его мать априори прекраснее всех на свете.
Торговые рынки Рима в эпоху раннего Средневековья оставались в большинстве своем на месте античных форумов. Изменения претерпел, пожалуй, только рыбный рынок, который переместили под бок бычьему, почти к самому мосту на остров Тиберия. Здесь же рядом располагался овощной рынок и квартал, где разрешено было селиться евреям. Дорога сюда заняла у Берты и ее товарок не более получаса, при этом в стороне остался самый вожделенный для монашек форум Траяна, где продавались ткани и ювелирные украшения и куда монашки наведывались крайне редко.
Берта упросила старшую монахиню избавить ее от посещения рыбного рынка с его нестерпимыми запахами, прилипчивой чешуей и вечной грязью. Та была женщиной ворчливой, но доброй, ее ворчание в стенах монастыря могло испугать только новеньких. В итоге Берту с двумя подругами направили на овощной рынок, где помимо овощей продавались также фрукты, сладости, ну и всего понемножку. В какой-то момент их компания распалась, одна остановилась у продавца бобов, вторую заинтересовала капуста, и Берта, к ее неописуемому счастью, оказалась предоставленной самой себе.
Берта начала не спеша прохаживаться вдоль рядов, мурлыча незатейливую городскую песенку и ожидая, когда подругам понадобится ее помощь. Денег при ней не было, полномочия покупать ей также никто не давал, и она лишь устраивала пир своим глазам, любуясь то на яркие пушистые персики, то на пузатые груши. Некоторые фрукты и овощи она видела в первый раз, у таких она оставалась подольше, принюхиваясь к ним и пытаясь понять, вкусны ли. Более прочих ее заинтриговали продолговатые, сросшиеся между собой плоды, по форме напоминавшие огурцы, но обладавшие абсолютно гладкой и золотой кожей. Негоциант, торговавший ими, сказал, что это арабский муз , и уверил, что вкус их не уступит ни одной ягоде рая. Его слова Берте проверить не удалось, попробовать муз, по причине его дороговизны и невозможности отрезать кусочек, так и осталось мечтой. С обычными фруктами все обстояло гораздо проще: торговцы в основной массе своей при виде миловидной монашки расплывались в улыбках, и на дне ее корзинки уже перекатывались по паре персиков, яблок, цитронов, а также горсточка лесных орехов.
В хождениях своих она дошла до рядов, где торговали евреи. Здесь было не так многолюдно, ибо прежний папа Лев, не исключено, что с подачи влиятельных городских торговцев, задался целью выжить евреев из Рима, для чего последним были подняты торговые и въездные пошлины, а с амвонов римских базилик раздались проповеди о неблаговидной роли этого народа в судьбе Господа. В итоге многие добропорядочные христиане на какое-то время отказались от покупок у торговцев из Палестины. История, в которой нет ничего нового и для нашего времени.
Очередной удивительный то ли овощ, то ли фрукт возник перед ее глазами. Она остановилась перед лавкой, в которой, помимо чужедальних сладостей, уже привлекавших внимание и возбуждавших аппетит, лежали несколько больших косматых шаров. Берта инстинктивно протянула к ним руку, чтобы погладить их, но тут же отдернула руку прочь, заметив язвительный, с прищуром, взгляд продавца, старого еврея с большим, классическим для представителей этого народа носом и лопухами волосатых ушей.
— Что, дочка? Видишь такое первый раз? Уж не знаю, красавица, разрешают ли вам есть их в ваших святых стенах. Это плоды далеких индийских пальм, великие орехи Индии, как называл их Косма Индикоплевст , и стоят они по солиду за штуку, но ты можешь потрогать их совершенно бесплатно.
По целому солиду! Берта уважительно погладила кокосовые орехи и, набравшись смелости, приподняла один из них.
— Что, в самом деле можешь купить? За твои серые глазки я, пожалуй, сброшу тебе полденария.
Берта положила кокос на место и извиняющимся взглядом одарила продавца. Тот в ответ только усмехнулся.
— Сколько стоит это невиданное лакомство? — раздался у нее за спиной звонкий голос.
— Солид за штуку, юный мессер, — ответствовал продавец.
— Дайте мне вон тот, самый крупный.
«Берет за целый солид, и не торгуясь!» — восхитилась Берта и, оглянувшись, оторопела еще более. Ведь это был ее прошлогодний знакомец!
Парень, не сказав ей ни слова приветствия, деловито расплачивался с продавцом. Удивленная и обиженная Берта даже дернула его за рукав, и только тогда он улыбнулся ей:
— Ну разумеется, я тебя узнал. Держи, это тебе, — сказал он, протягивая ей орех.
Берта взяла кокос, но тут же попыталась его вернуть.
— Я не могу это принять. Матушка Пелагия накажет меня, такие подарки нам не могут дарить. И она все равно его отберет.
— Однако какая у вас строгая аббатиса! Тогда я предлагаю съесть его немедля. А ну-ка, любезный, есть ли у вас, чем разбить его?
Спустя минуту двое молодых людей, расколов орех одолженным молотом, сидели в тени невысокой пинии и грызли кокосовую мякоть. Берта даже не вспомнила, что ее могут искать.
— Как твое имя? Откуда ты? — спросила она.
— Я Георгис, слуга одного навклира из Неаполя. Мой хозяин прибыл в Рим по своим торговым делам и отпустил меня до вечера. Само провидение помогло мне отыскать тебя.
Берта внимательно взглянула на него и недоверчиво хихикнула.
— А по-моему, ты врешь!
— Отчего же? — удивился и даже почему-то испугался Георгис.
— Оттого, что все южные лангобарды невежественны, а у тебя из кошеля торчит пергамент с письменами, и это не латынь.
— Верно. Это греческий язык.
— Ты знаешь греческий?
— Ну да, что в этом удивительного? Я родился в Коринфе, а в Неаполе оказался лишь три года тому назад.
Их следующая встреча, и пока последняя, состоялась прошлым летом. Но Берта не смогла задать ему желанного вопроса, ее «ангел» на сей раз был сердит и встревожен и раз десять заставил ее рассказать в подробностях о событиях, произошедших накануне. Масла в огонь подливала и мать Пелагия, уже пообещавшая ей суровое наказание, как только за братом закроется дверь.
Берта покорно кивала своей головкой, но на деле не понимала, в чем серьезность ее проступка. Накануне она, вместе со всей монастырской семьей и под предводительством аббатисы, присутствовала на коронации нового папы. Было нестерпимо жарко и душно, Берта никогда не видела такого количества людей, все они колыхались, толкались и гудели одной серой массой. Где-то внутри этого людского моря уже бессмертный, по мнению многих, Гвидон, епископ Остии, проводил торжественную церемонию посвящения, но Берте решительно ничего не было ни видно, ни слышно, а все ее попытки прорваться поближе пресекались либо локтями впереди стоящих, либо грозными окриками всевидящей матушки. В отчаянии девушка взглянула вверх, будто небесное воинство могло помочь ей и поднять ее в воздух над всеми, и вдруг в этот момент услышала:
— Руку! Дай руку! Здесь видно все!
Кудрявый парень лет пятнадцати с бесстрашными карими глазами протягивал ей руку, а сам висел, обхватив другой рукой ствол колонны, поддерживающей свод одной из трибун для благородных гостей. Ногами он упирался в небольшой пьедестал, такой узкий, что вряд ли кто, кроме ловких подростков, мог еще оседлать колонну. Берта испуганно оглянулась на аббатису, но та в этот момент куда-то пропала, будучи, по всей видимости, кем-то отвлеченной. Соблазн был велик, и Берта недолго ему сопротивлялась.
— Давай же!
Подросток втащил ее на пьедестал колонны и обнял. Перед глазами Берты открылась площадь базилики Святого Петра, ряды конной и пешей знати, от многоцветья одеяний которых с непривычки рябило в глазах, а в центре согбенная, дрожащая от немощи фигурка его высокопреподобия Гвидона заканчивала последние приготовления перед торжественной церемонией, которую епископ Остии совершал в своей жизни уже в рекордный двенадцатый раз! Забегая вперед, скажем — не в последний.
Редкое великое событие, очевидцем которого она неожиданно стала, должно было заставить юную воспитанницу рядового римского монастыря запечатлеть в памяти каждое мгновение папской коронации с фотографической точностью. Пройдут года, пройдет вся ее жизнь, и на склоне немалого числа лет она сможет с гордостью рассказывать всем прочим смертным, что однажды была живой свидетельницей посвящения папы Стефана VIII, что она видела так же ясно, как всех вокруг нее собравшихся, и нового папу, и грозного принцепса Рима, и легендарного епископа Гвидона, и посла базилевса, и еще многих-многих гостей из далеких стран.
Ее глаза скользили по всей этой почтенной публике и… не видели ничего. Ее сердце трепетало, но отнюдь не от сопричастности к творимой на ее глазах Истории. Она только чувствовала на своей талии сильную руку державшего ее юноши, его дыхание волшебно овевало ей волосы, и более всего на свете сейчас ей хотелось обернуться, чтобы еще раз увидеть его лицо.
Ее желание быстро исполнилось, но не так, как она хотела.
— Пресвятая Дева! Берта! — раздался крик откуда-то из суровой, добропорядочной преисподни. Преисподня, представьте себе, тоже может быть добропорядочной.
По глади людских волн грозным ледоколом к ней протискивалась матушка Пелагия. Берта испуганно обернулась к державшему ее юноше, но тот только весело улыбнулся ей:
— Зато я знаю теперь твое имя!
И он осторожно начал опускать Берту вниз.
Строгая аббатиса первым делом оторвала руку подростка от талии Берты. Все звуки мира, даже нескончаемое пение монахов, в ушах Берты сменились на строгое шипение рассерженной матушки. Берта, подталкиваемая аббатисой в спину, еще дважды нашла в себе смелость оглянуться, неизвестный сорванец все так же улыбался ей вслед и махал рукой. Шипение над ухом меж тем все усиливалось, поток нравоучений становился все более громким, а грядущие кары Небесные все более страшными. Вот бы удивилась святая матушка, если бы ей в эти минуты кто-нибудь сказал, что Берта совершенно не слышит ее, но по-прежнему ощущает на талии руку первого мужчины, прикоснувшегося к ней.
После совершения коронации, зачитывания новых привилегий, среди которых действительно новых практически не было, принятия взаимных присяг, приветствий и даров, подписания необходимых документов, в числе которых был и список запрещенных церковью еретических трудов, настало время приветствий нового папы со стороны граждан Рима. К руке понтифика были допущены в том числе и юные воспитанницы монастыря Святой Марии. Берта опять-таки плохо запомнила этот момент, поскольку в память врезалось другое. Когда новый папа протянул ей красную и влажную от жары и предыдущих лобзаний ладонь, Берта робко подняла глаза вверх и вдруг увидела стоящего подле папы брата.
— Вы?! — изумилась Берта. Его Святейшество вздрогнул и как-то обиженно оглянулся назад. Стоявший за ним Альберих милостиво улыбнулся сестре и знаком указал ей на протянутую руку понтифика, продолжавшую сиротливо висеть в воздухе.
Ах, какой сегодня счастливый день! Как жаль, что непрерывный людской поток к Святому престолу не позволил ей задержаться подле него дольше, чем пару мгновений. Ей так захотелось, чтобы весь Рим, и в первую очередь строгая матушка, увидели, что это ее — ее! — брат. Дети бывают очень наблюдательными, Берта интуитивно почувствовала, что загадочный брат здесь, на площади Ватикана, является фигурой не менее важной, чем сам папа.
Но вечером тучи над Бертой начали сгущаться. Для начала девочка стала центром всеобщего внимания монастырской семьи, как наиболее среди них согрешившая за сегодняшний день. День завершился стоянием на коленях, а ночью аббатиса потребовала участия Берты в утрене и лаудах . Утром экзекуции продолжились. Измученная бессонной ночью Берта, возмущенная несоразмерностью своего поступка и последовавшего наказания, в какой-то момент сорвалась:
— Мой брат — правитель Рима! Как смеете вы указывать мне?! Я все расскажу ему!
Мать Пелагия более не сказала ей ни слова. Но вечером в монастырь пожаловал Альберих и, вопреки ожиданиям Берты, не только подтвердил справедливость ее осуждения и наказания, но и сурово отчитал ее, словно имел на это право. Берта от неожиданности бурно разрыдалась, в ее сознании образ брата-защитника разрушился в прах, а на его место встал образ тюремщика, который к тому же настойчиво пытался выведать, кто был тот самый нахальный сорванец. Но Берта клялась, что не знает его имени и что сегодня видела его первый и последний раз жизни. Концом испытаний стала для нее клятва на Святом Распятии в часовне монастыря. Прикоснувшись губами к священному дереву, Берта повторила, что не знает имени юноши и не встречалась с ним ранее.
Об одном только умолчала девушка. В день коронации, возвращаясь вместе с сестрами домой, она подметила у ворот монастыря своего сегодняшнего знакомца: очевидно, тот проследил за ней. Берта все следующие дни страстно ждала благословенного момента, когда ей поручат какое-нибудь дело за пределами монастырских стен. Такой момент однажды настал, но ее постигло горькое разочарование: там, за стенами, никто более не ждал ее. Это повторилось и снова, и опять, надежда постепенно покидала ее, но даже спустя год не угасла совсем, и сегодня, собираясь на рынок, она вновь вспоминала подробности той встречи, фантазировала насчет возможного имени юноши и молила Господа снова свести их.
Пять спутниц с корзинками в руках уже поджидали Берту у ворот монастыря, старшая их группы не преминула проворчать, что Берта заставляет всех ждать, а теперь уже и торопиться, ибо аббатиса наказывала вернуться до оффиция девятого часа. Выйдя за пределы монастыря, Берта по привычке огляделась по сторонам, но вокруг снова никого не было, если не считать трех-четырех нищенок, ожидавших подаяния. Монашки уселись на небольшую повозку, которой управлял старый глухонемой раб, единственный мирской мужчина, которому было позволено вступать в пределы монастыря. Ну, если не считать Альбериха и стражи у ворот.
Дом принцепса, кстати, располагался совсем рядом с монастырем. Берта уже давно задавалась вопросом относительно хозяина этого великолепного здания, а теперь всякий раз, проходя или проезжая мимо него, размышляла, почему ее брат не берет их с сестрой к себе жить. В этом доме наверняка есть мягкие постели, зимой там тепло, как летом, а на обед подают что угодно, но только не опостылевшие бобы. В этом доме живет ее брат, у него, верно, есть жена, есть слуги и охрана, но неужели в таком большом доме не найдется комнатка для них с младшей Бертой? Ведь он же брат их…
В то время взрослели чрезвычайно рано, и Берта понимала, что такое родной брат и брат сводный, и подозревала, что общий родитель с Альберихом у них мог быть только один. Так же, как и у нее с маленькой Бертой. Она ничего не знала об отце, а о матери у нее осталось только яркое цветное воспоминание, как об ангеле небесном, никогда и ни у кого она не видела столь прекрасного лица. Но, может, это лишь игра воображения, может, это ее воображение доработало и усовершенствовало образ матери? Ведь для каждого ребенка его мать априори прекраснее всех на свете.
Торговые рынки Рима в эпоху раннего Средневековья оставались в большинстве своем на месте античных форумов. Изменения претерпел, пожалуй, только рыбный рынок, который переместили под бок бычьему, почти к самому мосту на остров Тиберия. Здесь же рядом располагался овощной рынок и квартал, где разрешено было селиться евреям. Дорога сюда заняла у Берты и ее товарок не более получаса, при этом в стороне остался самый вожделенный для монашек форум Траяна, где продавались ткани и ювелирные украшения и куда монашки наведывались крайне редко.
Берта упросила старшую монахиню избавить ее от посещения рыбного рынка с его нестерпимыми запахами, прилипчивой чешуей и вечной грязью. Та была женщиной ворчливой, но доброй, ее ворчание в стенах монастыря могло испугать только новеньких. В итоге Берту с двумя подругами направили на овощной рынок, где помимо овощей продавались также фрукты, сладости, ну и всего понемножку. В какой-то момент их компания распалась, одна остановилась у продавца бобов, вторую заинтересовала капуста, и Берта, к ее неописуемому счастью, оказалась предоставленной самой себе.
Берта начала не спеша прохаживаться вдоль рядов, мурлыча незатейливую городскую песенку и ожидая, когда подругам понадобится ее помощь. Денег при ней не было, полномочия покупать ей также никто не давал, и она лишь устраивала пир своим глазам, любуясь то на яркие пушистые персики, то на пузатые груши. Некоторые фрукты и овощи она видела в первый раз, у таких она оставалась подольше, принюхиваясь к ним и пытаясь понять, вкусны ли. Более прочих ее заинтриговали продолговатые, сросшиеся между собой плоды, по форме напоминавшие огурцы, но обладавшие абсолютно гладкой и золотой кожей. Негоциант, торговавший ими, сказал, что это арабский муз , и уверил, что вкус их не уступит ни одной ягоде рая. Его слова Берте проверить не удалось, попробовать муз, по причине его дороговизны и невозможности отрезать кусочек, так и осталось мечтой. С обычными фруктами все обстояло гораздо проще: торговцы в основной массе своей при виде миловидной монашки расплывались в улыбках, и на дне ее корзинки уже перекатывались по паре персиков, яблок, цитронов, а также горсточка лесных орехов.
В хождениях своих она дошла до рядов, где торговали евреи. Здесь было не так многолюдно, ибо прежний папа Лев, не исключено, что с подачи влиятельных городских торговцев, задался целью выжить евреев из Рима, для чего последним были подняты торговые и въездные пошлины, а с амвонов римских базилик раздались проповеди о неблаговидной роли этого народа в судьбе Господа. В итоге многие добропорядочные христиане на какое-то время отказались от покупок у торговцев из Палестины. История, в которой нет ничего нового и для нашего времени.
Очередной удивительный то ли овощ, то ли фрукт возник перед ее глазами. Она остановилась перед лавкой, в которой, помимо чужедальних сладостей, уже привлекавших внимание и возбуждавших аппетит, лежали несколько больших косматых шаров. Берта инстинктивно протянула к ним руку, чтобы погладить их, но тут же отдернула руку прочь, заметив язвительный, с прищуром, взгляд продавца, старого еврея с большим, классическим для представителей этого народа носом и лопухами волосатых ушей.
— Что, дочка? Видишь такое первый раз? Уж не знаю, красавица, разрешают ли вам есть их в ваших святых стенах. Это плоды далеких индийских пальм, великие орехи Индии, как называл их Косма Индикоплевст , и стоят они по солиду за штуку, но ты можешь потрогать их совершенно бесплатно.
По целому солиду! Берта уважительно погладила кокосовые орехи и, набравшись смелости, приподняла один из них.
— Что, в самом деле можешь купить? За твои серые глазки я, пожалуй, сброшу тебе полденария.
Берта положила кокос на место и извиняющимся взглядом одарила продавца. Тот в ответ только усмехнулся.
— Сколько стоит это невиданное лакомство? — раздался у нее за спиной звонкий голос.
— Солид за штуку, юный мессер, — ответствовал продавец.
— Дайте мне вон тот, самый крупный.
«Берет за целый солид, и не торгуясь!» — восхитилась Берта и, оглянувшись, оторопела еще более. Ведь это был ее прошлогодний знакомец!
Парень, не сказав ей ни слова приветствия, деловито расплачивался с продавцом. Удивленная и обиженная Берта даже дернула его за рукав, и только тогда он улыбнулся ей:
— Ну разумеется, я тебя узнал. Держи, это тебе, — сказал он, протягивая ей орех.
Берта взяла кокос, но тут же попыталась его вернуть.
— Я не могу это принять. Матушка Пелагия накажет меня, такие подарки нам не могут дарить. И она все равно его отберет.
— Однако какая у вас строгая аббатиса! Тогда я предлагаю съесть его немедля. А ну-ка, любезный, есть ли у вас, чем разбить его?
Спустя минуту двое молодых людей, расколов орех одолженным молотом, сидели в тени невысокой пинии и грызли кокосовую мякоть. Берта даже не вспомнила, что ее могут искать.
— Как твое имя? Откуда ты? — спросила она.
— Я Георгис, слуга одного навклира из Неаполя. Мой хозяин прибыл в Рим по своим торговым делам и отпустил меня до вечера. Само провидение помогло мне отыскать тебя.
Берта внимательно взглянула на него и недоверчиво хихикнула.
— А по-моему, ты врешь!
— Отчего же? — удивился и даже почему-то испугался Георгис.
— Оттого, что все южные лангобарды невежественны, а у тебя из кошеля торчит пергамент с письменами, и это не латынь.
— Верно. Это греческий язык.
— Ты знаешь греческий?
— Ну да, что в этом удивительного? Я родился в Коринфе, а в Неаполе оказался лишь три года тому назад.
