— Ну, я не думаю, что в последнем ты им уступаешь. Твои вести достойны благодарственного молебна в базилике Чель Доро . Горю и весь чешусь от нетерпения узнать подробности.
— В своем последнем отчете, мой кир, я говорил вам, что король саксов и тевтонов благополучно справился с мятежом обоих Эберхардов. Их ставленник Танкмар был злодейски убит в стенах святой церкви, однако тевтонец, на словах пожурив его убийцу, на деле наградил того, став тем самым братоубийцей…
Гуго при этих словах нахмурился, ибо аналогии напрашивались.
— Затем пришел черед Эберхарда Баварского. Оттон сместил его и заключил в монастырь, а герцогом Баварии сделал дядю Эберхарда, Бертольда Каринтийского, но с условием, что за саксонцем останется право назначения комитов и епископов. Другой же Эберхард, правитель франконский, как вы знаете, еще до этих событий сумел захватить в плен брата короля и с тех пор прикрывался им как щитом, зная, как горячо любит саксонец своего Генриха.
Гуго насупился еще более.
— Даже не представляю, ваше преподобие, как подобный поток вестей, может послужить мне на обещанное вами благо.
— Терпение, мой кир. Ad primos ictus non corruit ardua quercus . Поскольку король желал уладить дело миром, он отправил к Эберхарду епископа Фридриха, но бунтовщик, посчитав миролюбие короля за слабость, выдвинул совершенно неприемлемые условия, и в частности, требование вернуть Баварию другому Эберхарду. Однако король заподозрил, что епископ Майеннский намеренно провалил переговоры с мятежниками. Епископ при всем дворе был подвергнут немыслимым оскорблениям, и, если бы не мои утешения, был близок к тому, чтобы постричься в монахи.
— Так, так, — радостно захихикал Гуго, потирая руки. Манассия сдержанно улыбнулся и продолжил.
— Фридрих вновь поехал к мятежному Эберхарду, где при встрече излил тому всю накопленную им обиду на короля и предложил свои услуги. Вместе герцог и епископ сумели привлечь на свою сторону плененного ими брата короля…
— Будь я проклят, если не вы подсказали им это!
— Вы не будете прокляты, мой кир, но я всего лишь напомнил его высокопреподобию, что Оттон увидел свет за седмицу до того, как его отец Птицелов стал герцогом Саксонии, тогда как Генрих был рожден уже в королевской колыбели, и стало быть, его рождение освящено благостью мира, а значит…
— Он имеет больше прав на корону.
— Именно. Но все эти слова предназначались, конечно, для ушей самого Генриха. Я нисколько не сомневаюсь, что Эберхард Франконский, брат предшественника Птицелова, не кого иного, как себя, видел в той самой короне.
— Вне всяких сомнений.
— Генрих славный малый, но, как известно, nemo sine vitiis est . Его преподобие всегда умел подобрать нужные слова, а его милость мессер Эберхард умел изобразить преданность. Колебания совести были Генрихом успешно преодолены в тот день, когда к мятежникам прибыл Гизельберт, герцог Лотарингии, чей род уже давно лавирует между правителями франков и тевтонов, как лодка Одиссея между Сциллой и Харибдой .
— Понятия не имею о том, с чем вы сравниваете, ваше преподобие, но звучит красиво, — прокомментировал Гуго слова своего ученого племянника. Тот учтиво поклонился, но Гуго нетерпеливо замахал на него руками, требуя продолжения.
— В один несчастный для себя день король Оттон вдруг обнаружил, что против него поднялось сильное войско, что его вассалы и священники бегут к принцу Генриху. Ситуация не изменилась, даже когда при Биртене король разбил мятежников, ибо многие видели в этом не правду короля, но силу всепобеждающего священного копья, уж слишком чудесна была та победа, в которой Оттон не потерял ни одного из своего войска. Напротив, стараниями его преподобия Фридриха вскоре подле короля осталась лишь малая часть двора, из сильных властителей его руку поддержал только Герман Швабский .
— Не удивлен. Ведь он отчим моей обворожительной жены Берты, да не стошнит меня при воспоминании о ее прелестях.
— В то же время он приходился кузеном франконскому Эберхарду и, оказавшись перед непростым выбором, тем не менее сохранил верность королю. Герман направил свою дружину на соединение с королевским войском, которое осаждало замок Брейзах в Эльзасе. По пути, переправляясь через Рейн возле Антуннакума , 2 сентября прошлого года Герман и его люди случайно наткнулись на лагерь мятежников. Те пребывали в полном бездействии и праздности, не ожидая нападения. Несмотря на то что дружина Германа была раза в три меньше числом, чем мятежники, швабы решились на смелую атаку. Зов рога застал Эберхарда и Гизельберта за игрой в дьявольские кости…
— Интересно, кто выиграл? — брякнул Гуго.
— Выиграли Герман и Оттон, мой кир. Мятежники вновь бежали, опережая собственные тени. Старый Эберхард встретил свою смерть в лесу, Гизельберт же не смог выпить всю воду из Рейна.
— Так, стало быть, мятеж подавлен?
— Отнюдь, мой кир. На свободе и в силе остается принц Генрих, а с ним вместе и епископ Фридрих. Пусть от их прежней смелости не осталось и следа, страх перед наказанием не дает им духу прийти к королю с повинной. Предстоит решающая схватка, обе стороны копят силы, и саксонцу в связи с этим нет никакого дела до наших итальянских интриг.
— Вот и славно! Пожелаем же королевскому братцу сил и мужества держаться подольше.
— Сами понимаете, мой кир, что исход битвы за тевтонский трон я предпочел наблюдать со стороны, оставаться в Магдебурге уже было просто опасно.
— Вне всяких сомнений это было разумно и дальновидно с вашей стороны, Манассия. Я вас нисколько не виню, ваша миссия заслуживает щедрой награды.
— Что может быть лучшей наградой, чем доброе слово моего покровителя? — лицемерно вздохнул епископ.
— Ну, разве что какая-нибудь милая бесхозная епархия, — рассмеялся Гуго.
— Разве таковая имеется?
Лицо Гуго сделалось серьезным.
— Поверьте, возлюбленный племянник мой, я не задумываясь рекомендовал бы вас Риму кандидатом на Святой престол. Я просто убежден, что мир получил бы тогда самого достойного пастора, каковой только может быть в наше суетное время. Но что поделать, я лишен такой власти, пока в Риме сидит этот змееныш Альберих.
— Самое время перейти к делам вашего королевства, мой кир, — сказа Манассия и тут же мысленно сам себя отругал, поскольку привлекательная, но недосказанная тема «милой бесхозной епархии» невольно уплыла из повестки дня.
— Да, и в этом плане вы, дорогой мой, прибыли исключительно вовремя. Через два-три дня я жду возвращения своего апокрисиария Лиутфрида из Константинополя, мне уже доложили, что он достиг Вероны. Я надеюсь, он также привезет мне благую весть.
— О чем, мой кир?
Гуго шутливо погрозил епископу пальцем.
— Не торопите события, племянник. Я страсть как люблю устраивать всем сюрпризы.
Спустя три дня король со своим племянником все в той же приемной зале павийского дворца с почетом встречали почтенного посла Лиутфрида, уже далеко не в первый раз возвращавшегося с берегов Босфора. Надо сказать, что уровень деловых отношений между Павией и Константинополем в то время по степени интенсивности сравнялся с перепиской между папой и патриархом, а по уровню доверия между сторонами и фактическому влиянию на ход политических событий намного превысил ее. Византия, по сути, уже несколько лет была единственным мощным союзником Гуго, и последний всерьез считал, что поддержка греков стоит много больше, чем добрые отношения со своими непосредственными соседями.
За пятидесятилетним Лиутфридом, седовласым мужчиной со спокойным вдумчивым взглядом, следовал его семнадцатилетний пасынок Лиутпранд, ни на секунду не расстававшийся с кипой пергаментов под мышкой и предусмотрительно держа за обоими ушами по стилусу. После представления своей особы препозитом дворца Лиутфрид совершил пол-оборота к своему пасынку, и тот услужливо подсунул ему необходимый документ. Развернув пергамент, Лиутфрид принялся за чтение письма базилевса. Король при первых фразах вздохнул и откинулся на спинку кресла, всем своим видом демонстрируя мужественную готовность пройти через неизбежное, но малополезное испытание византийской словесностью:
— «…Владыка Господи Иисусе Христе, светоначальная Премудрость безначального Отца, Свет Живой неприступный, сказавший из тьмы воссиять свету, сказавший: «Да будет свет», и стал свет! Господи, Податель света, изведший нас из тьмы заблуждения и введший в дивный свет Твоего познания! Благодарим Тебя, потому что благочестивою верою Ты привел нас от тьмы к свету, и мы стали чадами света через святое крещение, узрев славу Твою, которая исполнена благодати и истины. Но Господи, подающий свет! Ты, Который есть Свет великий, сказавший: «Народ, сидящий во тьме»! Владыка Господи, Свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир! Единый Свет мира и Свет жизни человеческой, Чьей славы исполнено все, ибо Ты, Свет, пришел в мир через пришествие Твое во плоти, хотя и возлюбили люди больше тьму, нежели свет!..»
— Я нахожу, что базилевс Роман по-прежнему полон сил и годы над ним не властны, — прокомментировал Гуго пролог письма базилевса. Манассия поспешил спрятать улыбку, опустив вниз голову.
— «…А потому празднуя с радостным сердцем и духовным весельем в сию преблагословенную субботу спасительные Твои таинства, боголепно совершенные Тобою на земли и под землею, и воспоминая Тебя, истинно радостного и желанного Света, Который божественно озарил преисподнюю и боголепно воссиял из гроба, — мы совершаем светоявление, изображая этим Твое милостивое к нам богоявление… »
— Что за люди! — тихо проворчал Гуго и заерзал в кресле, мобилизуя остаток сил.
Развязка наступила внезапно и оказалась на редкость скоротечной. Многостраничное послание базилевса несло в себе смысл в пожелании королю итальянскому доброго здравия и благости во Христе. Побагровевший от натуги мессер Лиутфрид повернулся к пасынку и потребовал другой документ. Король, увидев это, издал страдальческий стон, однако базилевс оказался милостив, и во втором документе лишь перечислялись дары, которые тот направил своему брату-королю. Первым по списку значились труды Софрония Палестинского , его учителя Иоанна Мосха и в том числе знаменитый «Луг духовный» .
— Отец Софроний был патриархом Иерусалима и почитаем церковью Аргоса за его усилия по преодолению ереси монофелитства, — Манассия пояснил королю ценность приобретаемой реликвии. Тот в ответ лишь пожал плечами.
— Монофелиты, монофизиты … Если бы десятую часть той энергии, которую восточные отцы церкви тратят на богословские споры, передать их воинам, святой град Иерусалим вновь бы стал христианским.
За древними рукописями последовали церковная утварь, а далее совсем уже мирские вещи наподобие ковров, шелков и благовоний. Венчали список три сифона и две дюжины бочонков греческого огня.
— Ну наконец-то! — радостно воскликнул король, хотя подаренного арсенала достаточно было лишь для однократного устрашения своего вероятного противника. Когда на смену восторгу пришло разочарование, посол Лиутфрид невозмутимо ответствовал:
— Базилевс сожалеет, что не может передать вашему высочеству больше огня Каллиника, поскольку империи предстоит серьезная война против арабов, а на границах государства замечены дружины русов. В то же время, в дополнение к самому оружию, к вам на службу поступает греческая декархия, специально обученная им управлять.
На том торжественный прием посла и завершился. Оповестив двор о предстоящем ужине в честь мессера Лиутфрида, король с послом и епископом Манассией уединились в королевском таблинуме. Ланфранк, как и в прошлый раз, остался подле дверей следить, чтобы предстоящий разговор не стал достоянием посторонних ушей.
— Ваше высочество, могущественный базилевс сообщает вам, что ваше предложение им с радостью принимается, — первым делом сообщил Лиутфрид, как только закрылись двери королевского кабинета.
— Аллилуйя! — воскликнул король и тут же добавил несовместимое с ранее сказанным: — Я слышу, как колесо Фортуны вновь оборачивается к нам!
Манассия от таких слов ханжески поморщился. Лиутфрид взглянул на епископа, а затем на короля, молчаливо спрашивая у того разрешения продолжить. История с графом Бозоном заставляла всех в окружении короля предпринимать теперь особую деликатность.
— От его высокопреподобия у меня нет секретов, — сердито заявил король, — прошу вас, мессер Лиутфрид, разъяснить суть моего предложения, не скрывая имен.
— Решением базилевса Романа его внук, носящий с ним одно имя, сын дочери базилевса Елены и симбазилевса Констанина Порфирородного, примет в супруги девицу Берту. С решением Романа согласен и его зять, вышеозначенный Константин.
Манассия с изумлением воззрился на короля. Тот, довольный произведенным эффектом, тихо рассмеялся.
— Это прекрасный ход, мой кир. Хорошо, что греки нетребовательны в вопросах происхождения своих жен, тогда бы мир никогда не узнал ни Феодору, ни Ирину.
— Так было когда-то, ваше преподобие. Сейчас грекам так же сложно угодить, как и франкским королям. Неслучайно все усилия нашего друга Альбериха выдать замуж свою сестру не увенчались успехом. Но теперь мы поможем ему. И ей.
— То есть как? Ничего не понимаю… Берте, дочери Гвидо Тосканского? Вы решили таким способом искать дружбы с принцепсом? Ловко!
— Пусть бесы с ним ищут дружбу. Мы поможем сестре Альбериха. Но другой.
Даже такой незаурядный мозг, как у Манассии, впал в ступор от таких слов. Видя полное замешательство своего племянника, король громко расхохотался.
— Да, сестре Альбериха. Да, Берте. Но другой. Моей дочери.
Глаза Манассии округлились.
— Представьте себе, мой дорогой племянник, что у меня есть дочь. Я сам узнал об этом не очень давно. Наш с вами общий родственник, Бозон, очень долго прятал эту тайну от меня, а ему самому она досталась от его пронырливой жены. С тех пор я проверил этот слух не единожды. Это действительно моя дочь от Мароции.
— Вот оно что! Стало быть, Мароция все еще жива.
— Да, черт побери, я об этом твердил налево и направо. А вы, значит, могли поверить в то, что я убил ее?
— Нет-нет, никогда, мой кир, — испуганно забормотал Манассия, ранее, наедине с собой, допускавший вероятность любых версий относительно тогдашних событий в Риме. Желая подольститься к королю и приятно тронуть его сердце, он спросил: — Пробовали ли вы, мой кир, узнать, где сейчас находится ваша супруга?
Ответ короля был холоден и циничен.
— Мне нет никакого дела до нее, Манассия.
Это было неправдой. Первым желанием Гуго, когда он узнал о своей дочери и о тех, кто охраняет ее тайну, было выведать, хотя бы у той же Теодоры, место заточения Мароции. В эти минуты он в мечтах своих мало чем отличался от рыцарей, воспетых в средневековых балладах и грезящих об освобождении плененной драконом принцессы. Но верно было и то, что циник в Гуго давно убил романтика. Он здраво посчитал, что вызволение из темницы Мароции и даже обнародование слухов, что она все еще жива, в первую очередь повредит самому Гуго. Хотя бы тем, что это сделает недействительным его брак с Бертой Швабской, и тогда прощайте навсегда бургундские земли! А ведь наш буриданов осел все еще на что-то надеялся…
— Все мои мысли теперь связаны исключительно с правами моей дочери.
— В своем последнем отчете, мой кир, я говорил вам, что король саксов и тевтонов благополучно справился с мятежом обоих Эберхардов. Их ставленник Танкмар был злодейски убит в стенах святой церкви, однако тевтонец, на словах пожурив его убийцу, на деле наградил того, став тем самым братоубийцей…
Гуго при этих словах нахмурился, ибо аналогии напрашивались.
— Затем пришел черед Эберхарда Баварского. Оттон сместил его и заключил в монастырь, а герцогом Баварии сделал дядю Эберхарда, Бертольда Каринтийского, но с условием, что за саксонцем останется право назначения комитов и епископов. Другой же Эберхард, правитель франконский, как вы знаете, еще до этих событий сумел захватить в плен брата короля и с тех пор прикрывался им как щитом, зная, как горячо любит саксонец своего Генриха.
Гуго насупился еще более.
— Даже не представляю, ваше преподобие, как подобный поток вестей, может послужить мне на обещанное вами благо.
— Терпение, мой кир. Ad primos ictus non corruit ardua quercus . Поскольку король желал уладить дело миром, он отправил к Эберхарду епископа Фридриха, но бунтовщик, посчитав миролюбие короля за слабость, выдвинул совершенно неприемлемые условия, и в частности, требование вернуть Баварию другому Эберхарду. Однако король заподозрил, что епископ Майеннский намеренно провалил переговоры с мятежниками. Епископ при всем дворе был подвергнут немыслимым оскорблениям, и, если бы не мои утешения, был близок к тому, чтобы постричься в монахи.
— Так, так, — радостно захихикал Гуго, потирая руки. Манассия сдержанно улыбнулся и продолжил.
— Фридрих вновь поехал к мятежному Эберхарду, где при встрече излил тому всю накопленную им обиду на короля и предложил свои услуги. Вместе герцог и епископ сумели привлечь на свою сторону плененного ими брата короля…
— Будь я проклят, если не вы подсказали им это!
— Вы не будете прокляты, мой кир, но я всего лишь напомнил его высокопреподобию, что Оттон увидел свет за седмицу до того, как его отец Птицелов стал герцогом Саксонии, тогда как Генрих был рожден уже в королевской колыбели, и стало быть, его рождение освящено благостью мира, а значит…
— Он имеет больше прав на корону.
— Именно. Но все эти слова предназначались, конечно, для ушей самого Генриха. Я нисколько не сомневаюсь, что Эберхард Франконский, брат предшественника Птицелова, не кого иного, как себя, видел в той самой короне.
— Вне всяких сомнений.
— Генрих славный малый, но, как известно, nemo sine vitiis est . Его преподобие всегда умел подобрать нужные слова, а его милость мессер Эберхард умел изобразить преданность. Колебания совести были Генрихом успешно преодолены в тот день, когда к мятежникам прибыл Гизельберт, герцог Лотарингии, чей род уже давно лавирует между правителями франков и тевтонов, как лодка Одиссея между Сциллой и Харибдой .
— Понятия не имею о том, с чем вы сравниваете, ваше преподобие, но звучит красиво, — прокомментировал Гуго слова своего ученого племянника. Тот учтиво поклонился, но Гуго нетерпеливо замахал на него руками, требуя продолжения.
— В один несчастный для себя день король Оттон вдруг обнаружил, что против него поднялось сильное войско, что его вассалы и священники бегут к принцу Генриху. Ситуация не изменилась, даже когда при Биртене король разбил мятежников, ибо многие видели в этом не правду короля, но силу всепобеждающего священного копья, уж слишком чудесна была та победа, в которой Оттон не потерял ни одного из своего войска. Напротив, стараниями его преподобия Фридриха вскоре подле короля осталась лишь малая часть двора, из сильных властителей его руку поддержал только Герман Швабский .
— Не удивлен. Ведь он отчим моей обворожительной жены Берты, да не стошнит меня при воспоминании о ее прелестях.
— В то же время он приходился кузеном франконскому Эберхарду и, оказавшись перед непростым выбором, тем не менее сохранил верность королю. Герман направил свою дружину на соединение с королевским войском, которое осаждало замок Брейзах в Эльзасе. По пути, переправляясь через Рейн возле Антуннакума , 2 сентября прошлого года Герман и его люди случайно наткнулись на лагерь мятежников. Те пребывали в полном бездействии и праздности, не ожидая нападения. Несмотря на то что дружина Германа была раза в три меньше числом, чем мятежники, швабы решились на смелую атаку. Зов рога застал Эберхарда и Гизельберта за игрой в дьявольские кости…
— Интересно, кто выиграл? — брякнул Гуго.
— Выиграли Герман и Оттон, мой кир. Мятежники вновь бежали, опережая собственные тени. Старый Эберхард встретил свою смерть в лесу, Гизельберт же не смог выпить всю воду из Рейна.
— Так, стало быть, мятеж подавлен?
— Отнюдь, мой кир. На свободе и в силе остается принц Генрих, а с ним вместе и епископ Фридрих. Пусть от их прежней смелости не осталось и следа, страх перед наказанием не дает им духу прийти к королю с повинной. Предстоит решающая схватка, обе стороны копят силы, и саксонцу в связи с этим нет никакого дела до наших итальянских интриг.
— Вот и славно! Пожелаем же королевскому братцу сил и мужества держаться подольше.
— Сами понимаете, мой кир, что исход битвы за тевтонский трон я предпочел наблюдать со стороны, оставаться в Магдебурге уже было просто опасно.
— Вне всяких сомнений это было разумно и дальновидно с вашей стороны, Манассия. Я вас нисколько не виню, ваша миссия заслуживает щедрой награды.
— Что может быть лучшей наградой, чем доброе слово моего покровителя? — лицемерно вздохнул епископ.
— Ну, разве что какая-нибудь милая бесхозная епархия, — рассмеялся Гуго.
— Разве таковая имеется?
Лицо Гуго сделалось серьезным.
— Поверьте, возлюбленный племянник мой, я не задумываясь рекомендовал бы вас Риму кандидатом на Святой престол. Я просто убежден, что мир получил бы тогда самого достойного пастора, каковой только может быть в наше суетное время. Но что поделать, я лишен такой власти, пока в Риме сидит этот змееныш Альберих.
— Самое время перейти к делам вашего королевства, мой кир, — сказа Манассия и тут же мысленно сам себя отругал, поскольку привлекательная, но недосказанная тема «милой бесхозной епархии» невольно уплыла из повестки дня.
— Да, и в этом плане вы, дорогой мой, прибыли исключительно вовремя. Через два-три дня я жду возвращения своего апокрисиария Лиутфрида из Константинополя, мне уже доложили, что он достиг Вероны. Я надеюсь, он также привезет мне благую весть.
— О чем, мой кир?
Гуго шутливо погрозил епископу пальцем.
— Не торопите события, племянник. Я страсть как люблю устраивать всем сюрпризы.
Спустя три дня король со своим племянником все в той же приемной зале павийского дворца с почетом встречали почтенного посла Лиутфрида, уже далеко не в первый раз возвращавшегося с берегов Босфора. Надо сказать, что уровень деловых отношений между Павией и Константинополем в то время по степени интенсивности сравнялся с перепиской между папой и патриархом, а по уровню доверия между сторонами и фактическому влиянию на ход политических событий намного превысил ее. Византия, по сути, уже несколько лет была единственным мощным союзником Гуго, и последний всерьез считал, что поддержка греков стоит много больше, чем добрые отношения со своими непосредственными соседями.
За пятидесятилетним Лиутфридом, седовласым мужчиной со спокойным вдумчивым взглядом, следовал его семнадцатилетний пасынок Лиутпранд, ни на секунду не расстававшийся с кипой пергаментов под мышкой и предусмотрительно держа за обоими ушами по стилусу. После представления своей особы препозитом дворца Лиутфрид совершил пол-оборота к своему пасынку, и тот услужливо подсунул ему необходимый документ. Развернув пергамент, Лиутфрид принялся за чтение письма базилевса. Король при первых фразах вздохнул и откинулся на спинку кресла, всем своим видом демонстрируя мужественную готовность пройти через неизбежное, но малополезное испытание византийской словесностью:
— «…Владыка Господи Иисусе Христе, светоначальная Премудрость безначального Отца, Свет Живой неприступный, сказавший из тьмы воссиять свету, сказавший: «Да будет свет», и стал свет! Господи, Податель света, изведший нас из тьмы заблуждения и введший в дивный свет Твоего познания! Благодарим Тебя, потому что благочестивою верою Ты привел нас от тьмы к свету, и мы стали чадами света через святое крещение, узрев славу Твою, которая исполнена благодати и истины. Но Господи, подающий свет! Ты, Который есть Свет великий, сказавший: «Народ, сидящий во тьме»! Владыка Господи, Свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир! Единый Свет мира и Свет жизни человеческой, Чьей славы исполнено все, ибо Ты, Свет, пришел в мир через пришествие Твое во плоти, хотя и возлюбили люди больше тьму, нежели свет!..»
— Я нахожу, что базилевс Роман по-прежнему полон сил и годы над ним не властны, — прокомментировал Гуго пролог письма базилевса. Манассия поспешил спрятать улыбку, опустив вниз голову.
— «…А потому празднуя с радостным сердцем и духовным весельем в сию преблагословенную субботу спасительные Твои таинства, боголепно совершенные Тобою на земли и под землею, и воспоминая Тебя, истинно радостного и желанного Света, Который божественно озарил преисподнюю и боголепно воссиял из гроба, — мы совершаем светоявление, изображая этим Твое милостивое к нам богоявление… »
— Что за люди! — тихо проворчал Гуго и заерзал в кресле, мобилизуя остаток сил.
Развязка наступила внезапно и оказалась на редкость скоротечной. Многостраничное послание базилевса несло в себе смысл в пожелании королю итальянскому доброго здравия и благости во Христе. Побагровевший от натуги мессер Лиутфрид повернулся к пасынку и потребовал другой документ. Король, увидев это, издал страдальческий стон, однако базилевс оказался милостив, и во втором документе лишь перечислялись дары, которые тот направил своему брату-королю. Первым по списку значились труды Софрония Палестинского , его учителя Иоанна Мосха и в том числе знаменитый «Луг духовный» .
— Отец Софроний был патриархом Иерусалима и почитаем церковью Аргоса за его усилия по преодолению ереси монофелитства, — Манассия пояснил королю ценность приобретаемой реликвии. Тот в ответ лишь пожал плечами.
— Монофелиты, монофизиты … Если бы десятую часть той энергии, которую восточные отцы церкви тратят на богословские споры, передать их воинам, святой град Иерусалим вновь бы стал христианским.
За древними рукописями последовали церковная утварь, а далее совсем уже мирские вещи наподобие ковров, шелков и благовоний. Венчали список три сифона и две дюжины бочонков греческого огня.
— Ну наконец-то! — радостно воскликнул король, хотя подаренного арсенала достаточно было лишь для однократного устрашения своего вероятного противника. Когда на смену восторгу пришло разочарование, посол Лиутфрид невозмутимо ответствовал:
— Базилевс сожалеет, что не может передать вашему высочеству больше огня Каллиника, поскольку империи предстоит серьезная война против арабов, а на границах государства замечены дружины русов. В то же время, в дополнение к самому оружию, к вам на службу поступает греческая декархия, специально обученная им управлять.
На том торжественный прием посла и завершился. Оповестив двор о предстоящем ужине в честь мессера Лиутфрида, король с послом и епископом Манассией уединились в королевском таблинуме. Ланфранк, как и в прошлый раз, остался подле дверей следить, чтобы предстоящий разговор не стал достоянием посторонних ушей.
— Ваше высочество, могущественный базилевс сообщает вам, что ваше предложение им с радостью принимается, — первым делом сообщил Лиутфрид, как только закрылись двери королевского кабинета.
— Аллилуйя! — воскликнул король и тут же добавил несовместимое с ранее сказанным: — Я слышу, как колесо Фортуны вновь оборачивается к нам!
Манассия от таких слов ханжески поморщился. Лиутфрид взглянул на епископа, а затем на короля, молчаливо спрашивая у того разрешения продолжить. История с графом Бозоном заставляла всех в окружении короля предпринимать теперь особую деликатность.
— От его высокопреподобия у меня нет секретов, — сердито заявил король, — прошу вас, мессер Лиутфрид, разъяснить суть моего предложения, не скрывая имен.
— Решением базилевса Романа его внук, носящий с ним одно имя, сын дочери базилевса Елены и симбазилевса Констанина Порфирородного, примет в супруги девицу Берту. С решением Романа согласен и его зять, вышеозначенный Константин.
Манассия с изумлением воззрился на короля. Тот, довольный произведенным эффектом, тихо рассмеялся.
— Это прекрасный ход, мой кир. Хорошо, что греки нетребовательны в вопросах происхождения своих жен, тогда бы мир никогда не узнал ни Феодору, ни Ирину.
— Так было когда-то, ваше преподобие. Сейчас грекам так же сложно угодить, как и франкским королям. Неслучайно все усилия нашего друга Альбериха выдать замуж свою сестру не увенчались успехом. Но теперь мы поможем ему. И ей.
— То есть как? Ничего не понимаю… Берте, дочери Гвидо Тосканского? Вы решили таким способом искать дружбы с принцепсом? Ловко!
— Пусть бесы с ним ищут дружбу. Мы поможем сестре Альбериха. Но другой.
Даже такой незаурядный мозг, как у Манассии, впал в ступор от таких слов. Видя полное замешательство своего племянника, король громко расхохотался.
— Да, сестре Альбериха. Да, Берте. Но другой. Моей дочери.
Глаза Манассии округлились.
— Представьте себе, мой дорогой племянник, что у меня есть дочь. Я сам узнал об этом не очень давно. Наш с вами общий родственник, Бозон, очень долго прятал эту тайну от меня, а ему самому она досталась от его пронырливой жены. С тех пор я проверил этот слух не единожды. Это действительно моя дочь от Мароции.
— Вот оно что! Стало быть, Мароция все еще жива.
— Да, черт побери, я об этом твердил налево и направо. А вы, значит, могли поверить в то, что я убил ее?
— Нет-нет, никогда, мой кир, — испуганно забормотал Манассия, ранее, наедине с собой, допускавший вероятность любых версий относительно тогдашних событий в Риме. Желая подольститься к королю и приятно тронуть его сердце, он спросил: — Пробовали ли вы, мой кир, узнать, где сейчас находится ваша супруга?
Ответ короля был холоден и циничен.
— Мне нет никакого дела до нее, Манассия.
Это было неправдой. Первым желанием Гуго, когда он узнал о своей дочери и о тех, кто охраняет ее тайну, было выведать, хотя бы у той же Теодоры, место заточения Мароции. В эти минуты он в мечтах своих мало чем отличался от рыцарей, воспетых в средневековых балладах и грезящих об освобождении плененной драконом принцессы. Но верно было и то, что циник в Гуго давно убил романтика. Он здраво посчитал, что вызволение из темницы Мароции и даже обнародование слухов, что она все еще жива, в первую очередь повредит самому Гуго. Хотя бы тем, что это сделает недействительным его брак с Бертой Швабской, и тогда прощайте навсегда бургундские земли! А ведь наш буриданов осел все еще на что-то надеялся…
— Все мои мысли теперь связаны исключительно с правами моей дочери.
