А ее, как мне удалось узнать, держат в монастыре под охраной слуг Альбериха, и дочь Гвидо является для нее главной тюремщицей. Альбериху невыгодно, чтобы слухи о Берте проникли в Рим. Город пережил несколько неурожайных лет, и плебс по-прежнему живет легендами о своей доброй правительнице Маручче.
— Как же вы намерены выдать свою дочь за внука базилевса?
— А вот в этом я полагаюсь на вас и вашу хитрость, Манассия. Мне надо будет попасть в город. Для этого я намереваюсь напомнить Альбериху о его помолвке с Хильдой.
— Все будет как в прошлый раз, мой кир. В лучшем случае Альберих согласится впустить вас в город в сопровождении крайне малочисленной стражи, и вы сами тогда станете заложником его помыслов и настроений.
— И все же это единственный шанс.
— Не забывайте, мой кир, и о других бедах, что постигли вас во время предыдущего похода. На сей раз с вами не будет такого храброго милеса, каковым был мой кузен Теобальд Сполетский, да пропоют ему осанну ангелы небесные, — зато за это время никуда не делся Беренгарий, и тень измены всегда будет висеть у вас за спиной. Да что там! Теперь дела обстоят много хуже, теперь во время похода на Рим вам каждое мгновение стоит опасаться неверных сполетцев, которые подвластны брату Беренгария. Они в любой момент могут ударить вам в тыл.
— Все это верно, мой племянник, все это правильно. Мессер Лиутфрид, — король повернулся к своему послу, который все это время оставался молчаливым, но внимательным свидетелем их диалога, — нужно ли напоминать вам, что все услышанное здесь должно остаться при вас?
— В том порукой слово мое и многие годы моей верной службы вам, — с поклоном ответил слуга.
— Расскажите, как себя чувствует базилевс Роман? Крепка ли его власть? Как он уживается со своим зятем, Порфирогенетом?
— Хвала Создателю, власть Романа в Аргосе не ослабевает. Во всяком случае, пока.
— Вот как! Существенная поправка! — Гуго внимательно посмотрел в глаза Лиутфриду, нетрудно было заметить, что тот держит при себе свои собственные наблюдения. — Поведайте же мне, мой верный Лиутфрид, о тех подводных камнях в Босфорском проливе, что видны лишь вашему опытному взору.
Лиутфрид был весьма польщен королевской похвалой.
— Осанна вашей наблюдательности, ваше высочество. В самом деле, есть моменты, которые тревожат прославленного августа. У Романа подросли сыновья, но они не радуют отца своей строптивостью, гордыней и склонностью к интригам. В минуту печали Роман даже поведал мне как-то, что добродетели Порфирогенета затмевают славу его сыновей и это не может не огорчать любящего отца. Его опасения не так давно привели к тому, что Роман издал специальный аргировул, в котором предал будущей анафеме всех тех, кто покусится на его власть.
Лиутфрид поднялся со своего места и зажмурил глаза, припоминая текст императорского указа:
— «Каждому, кто осмелится затевать заговор или бунт, провозглашаю анафему. Всякому, кто будет их помощниками и соучастниками в их отступничестве,— анафема. Всем, кто будет их советниками и возбудителем, — анафема. Всем, кто будет идти под их знаменами, — анафема. Священникам, если они примут кого-либо из таких на исповедь, не заставив их покаяться и отказаться от их отступничества,— тоже анафема ».
— Да, такое издашь, только если в самом деле серьезно переживаешь за будущее, — заметил Манассия.
— Наивно, племянничек, такие указы воздействуют лишь на плебс. Я могу завтра же издать такой же, но навряд ли он остановит в своих намерениях Беренгария или Оттона. Продолжайте, мессер Лиутфрид.
— Что же касается Константина Порфирогенета, то он вполне созрел для единоличного правления. Его мудрость поистине удивительна, его имя славят как в стенах древних церквей, так и на улицах городов. Он принял меня в отдельной торжественной зале, изобилующей разными чудесными механизмами, и вел себя словно великий Юстиниан.
— Да, впечатляет. Теперь понятно, почему Роман оказался вдруг столь покладист в вопросе брака его двухлетнего внука, это органично вошло в план по укреплению власти его рода. Кстати, мой племянник очень вовремя напомнил мне о попытках сватовства Альбериха к базилевсу Роману. Август тогда отверг все его мольбы, но сейчас переменился в своем решении. Было ли его прежнее поведение обусловлено личным неприятием Альбериха или есть иные мотивы?
— Полагаю, что да, ваше высочество. Константинополь и тогда, и сейчас весьма недоволен тем, что принцепс, внук бывших подданных Аргоса, во всех своих действиях исповедует собственную волю. Забыв свое происхождение, он до минимума сократил влияние греков в городе.
— Ну, зная его настоящее происхождение, как раз этому я не слишком удивлен. Но вы до сих пор не сказали, требует ли базилевс что-то от меня?
— И вновь вы правы, ваше высочество, базилевс всегда и во всем выдвигает встречные требования. Роман хочет восстановления греческого влияния в Риме, Роман хочет прежнего подчинения Аргосу княжеств Южной Италии. Наконец, он просит вашего участия в его грядущей кампании против арабов. Ему сильно досаждает Фраксинет. В случае вашего согласия он готов выполнить вашу вторую просьбу и выделить вам шесть сотен своих дорифоров для улаживания ваших проблем в Сполето.
— Ага! — Гуго победоносно оглядел вторично удивленного Манассию. — Не упрекайте же меня, мой милый племянник, что я слишком легкомысленно подхожу к новой кампании против Рима.
— Что вы, мой кир! — искренне восхитился Манассия. — Но ведь Беренгарий не оставит без помощи своего брата в случае вашей войны против Сполето.
— А кто вам сказал, мой милый племянник, что именно я собираюсь там воевать?
Манассия только развел руки в стороны. Со времени их предыдущей встречи король очевидно поднаторел в умении интриговать.
— Разве для того чтобы устранить неугодного, мы всегда достаем кинжал сами? Куда лучше, полезнее и добродетельнее в глазах общественного мнения оставаться якобы в неведении, а еще лучше вовремя присоединяться к гневному обличению всех тех, кто действует по вашему тайному приказу и за свою роль берет повышенную награду. Я буду даже очень обижен на Беренгария, если тот посмеет меня обвинить в грядущих бедах Сполетского герцогства.
— А для Альбериха будущую кампанию можно будет представить в качестве его вероятного приданого…
— Изумительно, Манассия! Что за ум у моего племянника! Вы прекрасно вошли в курс дела.
— Боюсь, что это не так, мой кир. Я до сих пор не понимаю, как вам сладить с принцепсом.
— Только потому, мой дорогой, что вы не знаете, какие влиятельные союзники у меня объявились в Риме.
Как же все-таки хорошо, что матушка Пелагия, аббатиса монастыря Святой Марии, разрешает воспитанницам начинать свой день только с примы ! Они с маленькой Бертой ни за какие богатства суетного и вечного миров не согласились бы променять эти два лишних часа благословенного сна! И наверняка были бы в том не одиноки. Для этого достаточно было только взглянуть на опухшие лица других сестер, стоящих сегодня вместе с ними на службе, на их красные, слезящиеся глаза, на их то тут то сям дрожащие челюсти, пытающиеся одновременно удержаться от кощунственного зевка и не сбиться при исполнении очередного антифона . Одной только госпоже аббатисе каким-то непостижимым образом, не иначе как при поддержке высших сил, удается каждый день и уже на приме выглядеть бодрой и деятельной. Просто невероятная женщина! Юная Берта всегда преклонялась перед ней и, что скрывать, немного побаивалась.
Было от чего! Невоздержанные на язык сестры рассказывали про суровую аббатису легенды, одна страшнее другой. Некоторые говорили, что аббатисе уже больше ста лет и она управляет монастырем с тех самых пор, когда Святой престол передал территорию монастыря василианским переселенцам . Другие, не опровергая, а дополняя первых, пугали юных сестер тем, что их монастырь основан на месте храма богини Минервы и каждую ночь аббатиса спускается в подземелье, чтобы принести дары своей тайной покровительнице, которая взамен наделяет матушку Пелагию столь необычайной выносливостью и долголетием. Третьи уверяли, что никакого жертвенника языческой богини нет, но сами стены подземелья действительно имеют свойство исцелять от многих болезней, важно только уметь найти нужный тебе камень, иначе есть риск самому стать рабом этих камней. Занятно, что при всей нелепости последней версии, она тем не менее отлично объясняет, почему спустя семь столетий именно в стенах Святой Марии отречется от своих взглядов великий Галилей.
Окончив службу, юные воспитанницы вместе с монахинями прошли в трапезную, где на скорую руку организовали сами себе весьма скудный и примитивный завтрак из бобов и разбавленного вина. Далее они проследовали унылой вереницей на улицу, где матушка Пелагия дежурно начала определять для каждой из своих подопечных занятие на сегодняшний день. В целом начинался обычный безликий день, от которого ни Берта, ни прочие не ожидали грандиозных событий.
Однако все они на сей раз ошиблись. Мать Пелагия, сделав торжественное и таинственное лицо, поведала своим сестрам, что часть из них сегодня будут приглашены во дворец Его Святейшества. Накануне к папе Стефану прибыл какой-то важный священник из далеких земель и, будучи завзятым любителем пения, возжелал послушать именно их хор. Среди сестер немедленно раздались ликующие вскрики, шутка ли — сегодняшний вечер они проведут, ублажая слух самого папы и его дорогого гостя, который, возможно, не поскупится на какие-нибудь подарки. Да и прогулка по Риму к Леонине выглядела уже сама по себе неплохим подарком.
Сестра Берта не разделила радости подруг. Она даже расстроилась, услышав эту новость. По какой-то одной только аббатисе известной причине ее никогда не брали на подобные мероприятия. Странно, ведь голос у нее всегда приятно выделялся в хоре, и почему-то в стенах монастыря матушка частенько поручала ей пение псалмов, но всякий раз, отбирая сестер для торжественного выступления, будто бы забывала о ее существовании. Может быть, сегодня она наконец-то вспомнит о ней?
Но нет, аббатиса осталась верной себе и отрядила Берту вместе с пятью монашками на рынок за продуктами. Берта печально вздохнула, что ж, все-таки какое ни на есть, но тоже развлечение, куда лучше, чем муторная стирка или совершенно бессмысленная работа по поддержанию убогого монастырского хозяйства на его, опять же вечно убогом, уровне. Ввиду того что аббатиса со своими сестрами сегодня вернется поздно, всем прочим обитательницам монастыря стали известны поручения на следующий день. Берте выпало идти на Марсово поле одаривать всех тамошних нищих и калек нехитрыми дарами монастыря. Берта снова вздохнула: уж лучше бы ей досталась стирка.
Юной воспитаннице было позволено перед походом на рынок ненадолго вернуться в свою келью. Туда она пошла одна, ее младшую сестру вместе с другими детьми забрали монахини для проведения учебных занятий и кратковременных игр. Берта мысленно позавидовала сестре, в свое время ей не очень нравились все эти монотонные чтения Священного Писания и особенно заучивание вслух Псалтыря, но как только ей исполнилось тринадцать, ее учеба закончилась, а взрослая жизнь оказалась куда скучнее, чем она думала.
Неужели ей суждено всю жизнь провести в этих стенах? Время от времени их монастырь принимал новых сестер, и на короткое время те становились объектом всеобщего внимания. Они рассказывали невероятные, как ей, во всяком случае, казалось, истории, при них всегда были удивительные и необычные вещи и одеяния, и ей все время мучительно хотелось задать один и тот же вопрос: почему они решили изменить свою яркую и свободную жизнь, заперевшись в серых стенах милого, но невероятного скучного монастыря? Как-то раз она осмелилась спросить об этом у матушки аббатисы и в ответ услышала, что страсти, переживавшиеся этими людьми, были на самом деле страшным грехом, что душа их, напротив, требовала очистительного спокойствия и покаяния, каковое есть высшее счастье и каковое можно найти только в стенах храмов и монастырей. Берта согласилась с доводами аббатисы, но, случайно или нет, после того разговора она заметила, что ее стараются в одиночестве больше не оставлять. Поэтому сейчас она, сидя у окна и аккуратно расчесывая свои черные волосы деревянным гребнем, не спешила спуститься к сестрам, дорожа каждой секундой своего уединения.
Ни у кого из ее подруг не было зеркала, поэтому вечерами они любили, собравшись в укромном уголке монастыря, описывать внешность друг друга. Никто из них не хотел обижать другого, поэтому все воспитанницы монастыря на словах оказывались неземными красавицами. Часто после этого она слышала, как острые на язычок сверстницы выносили уже совсем другие оценки недавно обсуждаемой. С этими оценками она, как правило, мысленно соглашалась, но при этом всегда мучилась сомнениями, а не обсуждают ли за глаза подобным образом и ее саму? Однажды она попросила своих подруг поклясться на Библии, что те, говоря о ее внешности, искренни в своих словах, и ее начали горячо уверять, что таких красивых волос нет ни у кого в монастыре, что ее серые, как будто со льдинкой внутри, сверкающие глаза способны очаровать даже благородного сеньора, что ее зубы не смогла повредить даже отвратительная монастырская пища. Сразу после этих хвалебных гимнов другая девочка также попросила сестер принести подобную клятву, но те, захихикав, отказались. Отказалась и Берта, отчего эта девочка убежала в слезах, и вскоре матушке Пелагии стали известны подробности вечерних посиделок ее воспитанниц. Последовали строгие проповеди насчет красоты души и греховности тела, невинные посиделки прекратились, а дети на долгое время рассорились.
Время от времени их с младшей сестрой навещали взрослые. Как правило, приезжала грузная женщина со светлыми волосами, которую настоятельница называла сенатрисой, а их с сестрой просила называть тетей. Тетя всегда привозила с собой подарки и сладости, которые аббатиса потом забирала себе и выдавала всем воспитанницам поровну и только на Пасху или Рождество. Тетя-сенатриса спрашивала их о здоровье, не обижают ли их в монастыре, отличаются ли они прилежанием. За спиной тети при этом вечно маячила сутулая фигура матушки, а потому с прилежанием все всегда было в порядке, а обиды отсутствовали.
Помимо тети, раза три-четыре за это время к ним в монастырь наведывался, вопреки правилам, мужчина средних лет со светлыми волосами и мягкой бородкой. Своим появлением он обычно вносил жуткий переполох в монастырскую жизнь, так что Берта со временем по суматохе во дворе их святого жилища уже заранее начала предугадывать их скорую встречу. Мужчина разговаривал с ней и с сестрой, при этом был необыкновенно ласков и спокоен, и сестры его уже начали принимать за доброго ангела, время от времени спускавшегося к ним с Небес, пока он сам на одной из последних встреч не сказал, что приходится им братом.
Братом! Как только Берта услышала это, ее первым желанием было просить брата разрешить ей покинуть монастырь. Она тогда воздержалась из робости перед ним, затем ей в голову пришли здравые мысли, что, покинув монастырь, она вынуждена будет как-то добывать себе пищу и кров.
— Как же вы намерены выдать свою дочь за внука базилевса?
— А вот в этом я полагаюсь на вас и вашу хитрость, Манассия. Мне надо будет попасть в город. Для этого я намереваюсь напомнить Альбериху о его помолвке с Хильдой.
— Все будет как в прошлый раз, мой кир. В лучшем случае Альберих согласится впустить вас в город в сопровождении крайне малочисленной стражи, и вы сами тогда станете заложником его помыслов и настроений.
— И все же это единственный шанс.
— Не забывайте, мой кир, и о других бедах, что постигли вас во время предыдущего похода. На сей раз с вами не будет такого храброго милеса, каковым был мой кузен Теобальд Сполетский, да пропоют ему осанну ангелы небесные, — зато за это время никуда не делся Беренгарий, и тень измены всегда будет висеть у вас за спиной. Да что там! Теперь дела обстоят много хуже, теперь во время похода на Рим вам каждое мгновение стоит опасаться неверных сполетцев, которые подвластны брату Беренгария. Они в любой момент могут ударить вам в тыл.
— Все это верно, мой племянник, все это правильно. Мессер Лиутфрид, — король повернулся к своему послу, который все это время оставался молчаливым, но внимательным свидетелем их диалога, — нужно ли напоминать вам, что все услышанное здесь должно остаться при вас?
— В том порукой слово мое и многие годы моей верной службы вам, — с поклоном ответил слуга.
— Расскажите, как себя чувствует базилевс Роман? Крепка ли его власть? Как он уживается со своим зятем, Порфирогенетом?
— Хвала Создателю, власть Романа в Аргосе не ослабевает. Во всяком случае, пока.
— Вот как! Существенная поправка! — Гуго внимательно посмотрел в глаза Лиутфриду, нетрудно было заметить, что тот держит при себе свои собственные наблюдения. — Поведайте же мне, мой верный Лиутфрид, о тех подводных камнях в Босфорском проливе, что видны лишь вашему опытному взору.
Лиутфрид был весьма польщен королевской похвалой.
— Осанна вашей наблюдательности, ваше высочество. В самом деле, есть моменты, которые тревожат прославленного августа. У Романа подросли сыновья, но они не радуют отца своей строптивостью, гордыней и склонностью к интригам. В минуту печали Роман даже поведал мне как-то, что добродетели Порфирогенета затмевают славу его сыновей и это не может не огорчать любящего отца. Его опасения не так давно привели к тому, что Роман издал специальный аргировул, в котором предал будущей анафеме всех тех, кто покусится на его власть.
Лиутфрид поднялся со своего места и зажмурил глаза, припоминая текст императорского указа:
— «Каждому, кто осмелится затевать заговор или бунт, провозглашаю анафему. Всякому, кто будет их помощниками и соучастниками в их отступничестве,— анафема. Всем, кто будет их советниками и возбудителем, — анафема. Всем, кто будет идти под их знаменами, — анафема. Священникам, если они примут кого-либо из таких на исповедь, не заставив их покаяться и отказаться от их отступничества,— тоже анафема ».
— Да, такое издашь, только если в самом деле серьезно переживаешь за будущее, — заметил Манассия.
— Наивно, племянничек, такие указы воздействуют лишь на плебс. Я могу завтра же издать такой же, но навряд ли он остановит в своих намерениях Беренгария или Оттона. Продолжайте, мессер Лиутфрид.
— Что же касается Константина Порфирогенета, то он вполне созрел для единоличного правления. Его мудрость поистине удивительна, его имя славят как в стенах древних церквей, так и на улицах городов. Он принял меня в отдельной торжественной зале, изобилующей разными чудесными механизмами, и вел себя словно великий Юстиниан.
— Да, впечатляет. Теперь понятно, почему Роман оказался вдруг столь покладист в вопросе брака его двухлетнего внука, это органично вошло в план по укреплению власти его рода. Кстати, мой племянник очень вовремя напомнил мне о попытках сватовства Альбериха к базилевсу Роману. Август тогда отверг все его мольбы, но сейчас переменился в своем решении. Было ли его прежнее поведение обусловлено личным неприятием Альбериха или есть иные мотивы?
— Полагаю, что да, ваше высочество. Константинополь и тогда, и сейчас весьма недоволен тем, что принцепс, внук бывших подданных Аргоса, во всех своих действиях исповедует собственную волю. Забыв свое происхождение, он до минимума сократил влияние греков в городе.
— Ну, зная его настоящее происхождение, как раз этому я не слишком удивлен. Но вы до сих пор не сказали, требует ли базилевс что-то от меня?
— И вновь вы правы, ваше высочество, базилевс всегда и во всем выдвигает встречные требования. Роман хочет восстановления греческого влияния в Риме, Роман хочет прежнего подчинения Аргосу княжеств Южной Италии. Наконец, он просит вашего участия в его грядущей кампании против арабов. Ему сильно досаждает Фраксинет. В случае вашего согласия он готов выполнить вашу вторую просьбу и выделить вам шесть сотен своих дорифоров для улаживания ваших проблем в Сполето.
— Ага! — Гуго победоносно оглядел вторично удивленного Манассию. — Не упрекайте же меня, мой милый племянник, что я слишком легкомысленно подхожу к новой кампании против Рима.
— Что вы, мой кир! — искренне восхитился Манассия. — Но ведь Беренгарий не оставит без помощи своего брата в случае вашей войны против Сполето.
— А кто вам сказал, мой милый племянник, что именно я собираюсь там воевать?
Манассия только развел руки в стороны. Со времени их предыдущей встречи король очевидно поднаторел в умении интриговать.
— Разве для того чтобы устранить неугодного, мы всегда достаем кинжал сами? Куда лучше, полезнее и добродетельнее в глазах общественного мнения оставаться якобы в неведении, а еще лучше вовремя присоединяться к гневному обличению всех тех, кто действует по вашему тайному приказу и за свою роль берет повышенную награду. Я буду даже очень обижен на Беренгария, если тот посмеет меня обвинить в грядущих бедах Сполетского герцогства.
— А для Альбериха будущую кампанию можно будет представить в качестве его вероятного приданого…
— Изумительно, Манассия! Что за ум у моего племянника! Вы прекрасно вошли в курс дела.
— Боюсь, что это не так, мой кир. Я до сих пор не понимаю, как вам сладить с принцепсом.
— Только потому, мой дорогой, что вы не знаете, какие влиятельные союзники у меня объявились в Риме.
Глава 28 - Эпизод 28. 1694-й год с даты основания Рима, 20-й год правления базилевса Романа Лакапина (август 940 года от Рождества Христова)
Как же все-таки хорошо, что матушка Пелагия, аббатиса монастыря Святой Марии, разрешает воспитанницам начинать свой день только с примы ! Они с маленькой Бертой ни за какие богатства суетного и вечного миров не согласились бы променять эти два лишних часа благословенного сна! И наверняка были бы в том не одиноки. Для этого достаточно было только взглянуть на опухшие лица других сестер, стоящих сегодня вместе с ними на службе, на их красные, слезящиеся глаза, на их то тут то сям дрожащие челюсти, пытающиеся одновременно удержаться от кощунственного зевка и не сбиться при исполнении очередного антифона . Одной только госпоже аббатисе каким-то непостижимым образом, не иначе как при поддержке высших сил, удается каждый день и уже на приме выглядеть бодрой и деятельной. Просто невероятная женщина! Юная Берта всегда преклонялась перед ней и, что скрывать, немного побаивалась.
Было от чего! Невоздержанные на язык сестры рассказывали про суровую аббатису легенды, одна страшнее другой. Некоторые говорили, что аббатисе уже больше ста лет и она управляет монастырем с тех самых пор, когда Святой престол передал территорию монастыря василианским переселенцам . Другие, не опровергая, а дополняя первых, пугали юных сестер тем, что их монастырь основан на месте храма богини Минервы и каждую ночь аббатиса спускается в подземелье, чтобы принести дары своей тайной покровительнице, которая взамен наделяет матушку Пелагию столь необычайной выносливостью и долголетием. Третьи уверяли, что никакого жертвенника языческой богини нет, но сами стены подземелья действительно имеют свойство исцелять от многих болезней, важно только уметь найти нужный тебе камень, иначе есть риск самому стать рабом этих камней. Занятно, что при всей нелепости последней версии, она тем не менее отлично объясняет, почему спустя семь столетий именно в стенах Святой Марии отречется от своих взглядов великий Галилей.
Окончив службу, юные воспитанницы вместе с монахинями прошли в трапезную, где на скорую руку организовали сами себе весьма скудный и примитивный завтрак из бобов и разбавленного вина. Далее они проследовали унылой вереницей на улицу, где матушка Пелагия дежурно начала определять для каждой из своих подопечных занятие на сегодняшний день. В целом начинался обычный безликий день, от которого ни Берта, ни прочие не ожидали грандиозных событий.
Однако все они на сей раз ошиблись. Мать Пелагия, сделав торжественное и таинственное лицо, поведала своим сестрам, что часть из них сегодня будут приглашены во дворец Его Святейшества. Накануне к папе Стефану прибыл какой-то важный священник из далеких земель и, будучи завзятым любителем пения, возжелал послушать именно их хор. Среди сестер немедленно раздались ликующие вскрики, шутка ли — сегодняшний вечер они проведут, ублажая слух самого папы и его дорогого гостя, который, возможно, не поскупится на какие-нибудь подарки. Да и прогулка по Риму к Леонине выглядела уже сама по себе неплохим подарком.
Сестра Берта не разделила радости подруг. Она даже расстроилась, услышав эту новость. По какой-то одной только аббатисе известной причине ее никогда не брали на подобные мероприятия. Странно, ведь голос у нее всегда приятно выделялся в хоре, и почему-то в стенах монастыря матушка частенько поручала ей пение псалмов, но всякий раз, отбирая сестер для торжественного выступления, будто бы забывала о ее существовании. Может быть, сегодня она наконец-то вспомнит о ней?
Но нет, аббатиса осталась верной себе и отрядила Берту вместе с пятью монашками на рынок за продуктами. Берта печально вздохнула, что ж, все-таки какое ни на есть, но тоже развлечение, куда лучше, чем муторная стирка или совершенно бессмысленная работа по поддержанию убогого монастырского хозяйства на его, опять же вечно убогом, уровне. Ввиду того что аббатиса со своими сестрами сегодня вернется поздно, всем прочим обитательницам монастыря стали известны поручения на следующий день. Берте выпало идти на Марсово поле одаривать всех тамошних нищих и калек нехитрыми дарами монастыря. Берта снова вздохнула: уж лучше бы ей досталась стирка.
Юной воспитаннице было позволено перед походом на рынок ненадолго вернуться в свою келью. Туда она пошла одна, ее младшую сестру вместе с другими детьми забрали монахини для проведения учебных занятий и кратковременных игр. Берта мысленно позавидовала сестре, в свое время ей не очень нравились все эти монотонные чтения Священного Писания и особенно заучивание вслух Псалтыря, но как только ей исполнилось тринадцать, ее учеба закончилась, а взрослая жизнь оказалась куда скучнее, чем она думала.
Неужели ей суждено всю жизнь провести в этих стенах? Время от времени их монастырь принимал новых сестер, и на короткое время те становились объектом всеобщего внимания. Они рассказывали невероятные, как ей, во всяком случае, казалось, истории, при них всегда были удивительные и необычные вещи и одеяния, и ей все время мучительно хотелось задать один и тот же вопрос: почему они решили изменить свою яркую и свободную жизнь, заперевшись в серых стенах милого, но невероятного скучного монастыря? Как-то раз она осмелилась спросить об этом у матушки аббатисы и в ответ услышала, что страсти, переживавшиеся этими людьми, были на самом деле страшным грехом, что душа их, напротив, требовала очистительного спокойствия и покаяния, каковое есть высшее счастье и каковое можно найти только в стенах храмов и монастырей. Берта согласилась с доводами аббатисы, но, случайно или нет, после того разговора она заметила, что ее стараются в одиночестве больше не оставлять. Поэтому сейчас она, сидя у окна и аккуратно расчесывая свои черные волосы деревянным гребнем, не спешила спуститься к сестрам, дорожа каждой секундой своего уединения.
Ни у кого из ее подруг не было зеркала, поэтому вечерами они любили, собравшись в укромном уголке монастыря, описывать внешность друг друга. Никто из них не хотел обижать другого, поэтому все воспитанницы монастыря на словах оказывались неземными красавицами. Часто после этого она слышала, как острые на язычок сверстницы выносили уже совсем другие оценки недавно обсуждаемой. С этими оценками она, как правило, мысленно соглашалась, но при этом всегда мучилась сомнениями, а не обсуждают ли за глаза подобным образом и ее саму? Однажды она попросила своих подруг поклясться на Библии, что те, говоря о ее внешности, искренни в своих словах, и ее начали горячо уверять, что таких красивых волос нет ни у кого в монастыре, что ее серые, как будто со льдинкой внутри, сверкающие глаза способны очаровать даже благородного сеньора, что ее зубы не смогла повредить даже отвратительная монастырская пища. Сразу после этих хвалебных гимнов другая девочка также попросила сестер принести подобную клятву, но те, захихикав, отказались. Отказалась и Берта, отчего эта девочка убежала в слезах, и вскоре матушке Пелагии стали известны подробности вечерних посиделок ее воспитанниц. Последовали строгие проповеди насчет красоты души и греховности тела, невинные посиделки прекратились, а дети на долгое время рассорились.
Время от времени их с младшей сестрой навещали взрослые. Как правило, приезжала грузная женщина со светлыми волосами, которую настоятельница называла сенатрисой, а их с сестрой просила называть тетей. Тетя всегда привозила с собой подарки и сладости, которые аббатиса потом забирала себе и выдавала всем воспитанницам поровну и только на Пасху или Рождество. Тетя-сенатриса спрашивала их о здоровье, не обижают ли их в монастыре, отличаются ли они прилежанием. За спиной тети при этом вечно маячила сутулая фигура матушки, а потому с прилежанием все всегда было в порядке, а обиды отсутствовали.
Помимо тети, раза три-четыре за это время к ним в монастырь наведывался, вопреки правилам, мужчина средних лет со светлыми волосами и мягкой бородкой. Своим появлением он обычно вносил жуткий переполох в монастырскую жизнь, так что Берта со временем по суматохе во дворе их святого жилища уже заранее начала предугадывать их скорую встречу. Мужчина разговаривал с ней и с сестрой, при этом был необыкновенно ласков и спокоен, и сестры его уже начали принимать за доброго ангела, время от времени спускавшегося к ним с Небес, пока он сам на одной из последних встреч не сказал, что приходится им братом.
Братом! Как только Берта услышала это, ее первым желанием было просить брата разрешить ей покинуть монастырь. Она тогда воздержалась из робости перед ним, затем ей в голову пришли здравые мысли, что, покинув монастырь, она вынуждена будет как-то добывать себе пищу и кров.
