А вскоре жена ему надоела. Нашёл он другую зазнобушку моложе и красивее, а супругу законную из дома выставил: иди, мол, куда хочешь, и живи как знаешь.
Идёт бедная женщина по лесу куда глаза глядят - и вдруг навстречу ей заяц.
- О чём грустишь, старушка, и куда путь держишь? - спрашивает он её.
- Ах, заяц, как мне не грустить, когда муж родной из дому прогнал. Батюшка мой уже помер давно - некому за меня, горемычную, вступиться. И идти-то мне некуда.
- А кто твой муж?
- Когда я замуж за него шла, был дровосеком. А нынче первый богач в округе.
- Пусть же его удача перейдёт к тебе, старушка, - проговорил заяц.
А наш герой тем временем допил последний глоток зелья. Утром следующего дня схватил склянку и глазам своим не поверил - она была совершенно пустая. Как только он её ни тряс, как только не бил по ней ладонями - всё было тщетно - заветное зелье никак не желало появляться.
Раздосадованный дровосек опрометью бросился в лес, стал кликать заячьего короля. Наконец, явился король перед ним:
- Чего тебе надобно?
- Ты меня обманул! - закричал дровосек. - Ты обещал, что склянка будет наполняться снова и снова, а она пустая! Ты забрал у меня удачу!
- Увы, - отвечал заячий король. - Удача не сделала тебя ни чище, ни добрее. Напротив, ты зазнался, ожесточил своё сердце. Потому я её у тебя и отнял и отдал тому, кому она нужнее - твоей жене, которую ты без жалости выставил за порог. Так что прощай, недобрый человек! Отныне удача от тебя отвернулась!
Сказав так, он ускакал прочь, только пятки засверкали. Проклиная на чём свет стоит заячьего короля и весь его род до седьмого колена, побрёл дровосек домой. Только дошёл - глядь: а дом горит. А около слуги стоят, смотрят, как пламя вовсю бушует.
- Чего уставились, олухи? - прикрикнул на них дровосек. - Спасайте добро, сгорит ведь!
Да только никому не охота в огонь соваться, добро хозяйское спасать. Напрасно дровосек кричал, ругался, и награду сулил, и рассчитать грозился - никто и с места не сдвинулся. Так всё его имущество и сгорело дотла.
АЙШЕТ
Они сидели на кухне. Одна - с заколотыми в пучок тёмными волосами, с синяком под глазом, другая - эффектная ухоженная блондинка.
- Знаешь, Ир, - с грустью говорила темноволосая. - Мне кажется, у Вадика кто-то есть. Он в последнее время как с цепи сорвался. Вчера отлупил за пересоленный борщ.
- Не знаю, Марин, - отвечала подруга. - Вообще не понимаю, зачем ты за него вышла. Он как из Чечни вернулся, совсем стал бешенный.
- Он же не всегда такой, - заступилась за мужа Марина. - Только когда выпьет.
- А если учесть, что выпивает он очень часто...
- Ну, так он же воевал. Такого там насмотрелся - как после этого не пить? Ты мне лучше помоги. Помнишь, мы в десятом классе хотели устроить спиритический сеанс - позвать дух Петра Первого. Думали, с контрольной поможет - его тема.
- Ну да. А он не пришёл. Ты что, Марин, хочешь сейчас попробовать? И поэтому сказала, чтоб я круг притащила?
- Именно. Думаю, может, духи скажут, есть у Вадика кто-то? Ну, пожалуйста, Ир! Я уже вся измучилась! Не могу так больше!
- Ну, ладно, давай, - согласилась Ира. - Кого звать будем? Опять Петра?
- Да без разницы. Лишь бы сказал. Вот у меня как раз свечи.
Через пять минут шторы на окнах были задёрнуты, круг диаметром с большую пиццу лежал на столе, и женщины грели блюдце с нарисованной стрелкой над пламенем свечи.
- Дух какой есть, приди к нам!
Лёгкий нажим пальцев - и блюдце задвигалось по бумаге.
- Ты кто? - спросила Марина. - Абдулаева Айшет Рамзановна, - прочитала по буквам и с удивлением поглядела на Иру: слышала такое имя?
Та только пожала плечами.
- Слушай, Айшет, у Вадика есть любовница?.. Твой Вадик мерза...
- Чё? - раздался громкий голос хозяина.
Увлечённые необычным явлением, подруги даже не заметили, как он пришёл домой. И вот его внушительная туша стоит в дверях, разя перегаром.
- Уже ничё, - послышался загробный женский голос.
- Не понял...
Марина с Ирой тоже не успели ничего понять. Кухню вдруг окутал густой дым. Когда он рассеялся, перед изумлёнными хозяевами и гостьей предстала смуглая девушка лет примерно пятнадцати. И двинулась прямо к Вадику, который от неожиданности попятился к входной двери.
- Помнишь, старший лейтенант Куликов, как в Гудермесе ты и твои однополчане меня насиловали? А потом загнали в дом и взорвали - вместе с маленьким Азаматом.
- Твою мать! - испуганно прошептал Вадик.
- Потом вы сказали, что я снайперша, напала на вас с автоматом, - продолжала Айшет, придвигаясь к нему всё ближе.
- Пожалуйста, не надо! - Вадик упал на колени. - Я не виноват! Это всё они! Пожалуйста!
В ответ послышался демонический хохот. Через минуту бледные ручки сжались на шее Вадика...
Первой пришла в себя Ира. Перевернув блюдце, она быстро задула свечу. Призрачная девушка стала растворяться в воздухе, пока совсем не исчезла. Затем Ира распахнула шторы, запуская на кухню солнечный свет.
Марина, отойдя от шока, бросилась к мужу. Но Вадик оставался лежать неподвижно, глядя в потолок мёртвыми глазами.
КТО ТЫ, МАРИЯ?
- Мария, это ты? - прошептал он одними губами.
Сказать вслух у него не было сил. Пошевелиться тоже. Оставалось только лежать пластом, глядя в потолок. То ли так действовала шоковая терапия, то ли лекарства, которые ему кололи, он и сам не знал. Зато хорошо понимал, что из психушки вряд ли выйдет здоровым. Диктатура с правозащитниками не церемонится. Есть заказ сверху - залечат.
- Кому ж ещё? - ответила девушка на потолке. - А упаднические мысли - это ты брось, Алехандро! Главное - не унывать и не сдаваться. Хочешь, расскажу, что тебе пишут?
- Да, пожалуйста.
По большому счёту, иного способа этого узнать и не было. Писем в психушку не пропускали. Пусть Мария Мендоса, расстрелянная франкистами - не более чем плод больного воображения - после этих лекарств ещё и не такое померещится - но хотя бы в бреду слышать слова поддержки и ободрения - это дорогого стоит.
Освобождение из психиатрической лечебницы известного правозащитника Александра Панченко стало знаковым событием. Сам он даже не ожидал, что столько людей придут встречать его к воротам "жёлтого дома". Как во сне, Александр улыбался усталой улыбкой, пожимая встречающим руки, благодарил, давал журналистам интервью.
И вот, наконец, он дома. По правде говоря, он ни на что особо не надеялся, когда набрал в поисковике имя Марии Мендоса. Оттого был удивлён, когда Гугл выдал кучу ссылок. Мария Исабель Мендоса. Испанская поэтесса и художница, родилась в 1915 году в Валенсии. В 1940 году за свои стихи была обвинена в измене Родине и приговорена к расстрелу. И фотография - как только Александр её увидел, подумал: не сошёл ли взаправду с ума? Он в точности узнал девушку из своих видений. Но главное - в биографии было сказано, что у Марии был жених - Алехандро Моралес. После гибели невесты он лишился рассудка и закончил свои дни в сумасшедшем доме.
"А ведь я на него чем-то похож, - подумал Александр, разглядывая портрет несчастного, нарисованный самой Марией. - Не потому ли она мне являлась, что я напоминал ей её возлюбленного?"
ИНТЕРНАЦИОНАЛ С КОШКАМИ
- Нет, нет и нет! - Иваныч ударил кулаком по столу с такой силой, что дремавшая на подоконнике Муська проснулась и стала тревожно озираться, а Барсик, увлечённый игрой с шариком, оторвался от своего занятия и уставился на него круглыми, словно плошки, глазищами. - Позорище какое! Мой отец воевал за эту землю - получил пулю в голову! Тут нужно требовать, а не выпрашивать на коленях перед этим, прости Господи!
- Побойся Бога, Иваныч! - зашептала испуганно Евдокия. - Это же наш Президент!
- Президент?! Сказал бы я, кто он такой, да при дамах неловко! - Иваныч многозначительно посмотрел на Муську, словно дамой, перед которой он постеснялся, была она, а не соседка. - Развёл коррупцию, бандитизм, а олухов баснями кормит!
- Так это ж не он, - вступилась за главу государства Евдокия. - Это ж местные.
- Ну да, конечно, прямо таки невинная овечка! Рыба-то гниёт с головы, а не с зада. Без его высочайшего разрешения ни одна чиновничья букашка и пё... в общем, пикнуть не посмеет! Короче, хотите, ползайте на коленях, хотите, землю ешьте, лбами стукайтесь, а меня увольте. Я лучше с кошками. Они, в отличие от людей, свободу ценят, пресмыкаться не приучены.
- Ну что ты за человек! - Евдокия с досады чуть не плакала. - Чтоб тебя холера!
И выбежала вон.
На поляне уже всё было готово для видеобращения. Установленная на деревянном столике камера отсчитывала секунды до старта. Жители посёлка стояли на коленях. Впереди разместилась Евдокия как наиболее активная.
- Дорогой наш Владимир Владимирович! - начала она заготовленную заранее речь.
Но вдруг заметила шагающего через поляну Иваныча. В руках он держал дудочку, наигрывая "Интернационал". На одном его плече сидела Муська, на другом - Барсик.
- Ой, Иваныч! Ты с нами? Давай садись!
- Нет уж, - возразил тот. - Хотите со мной - поднимайтесь и идёмте. А нет - мы с Барсиком и Муськой как-нибудь сами.
С этими словами он стал удаляться, продолжая играть.
Жители посёлка сначала недоумённо переглянулись, затем один за другим принялись вставать. Через пару минут коленопреклонённая Евдокия осталась на поляне в гордом одиночестве. Потом, словно пробудившись от наваждения, вскочила и, схватив камеру, побежала догонять Иваныча с соседями, подпевая в такт:
"Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!"
ЦВЕТОК ПАПОРОТНИКА
"Дорогая Оксана! Спасибо Вам огромное за поддержку! Если быть до конца честным, я не особенно удивился, когда меня пришли арестовывать. Я тогда подумал: вот он - час расплаты. Обидно только, что на старости лет такой грязюкой облили. И Юльку жалко - затерроризировали девчонку, лишь бы только со мной расправиться. Но расправы я не боюсь, и суд людской меня не страшит. Лишь перед Божьим судом я испытываю трепет. Но Господь-то знает, что я не совершал тех чудовищных вещей, за которые меня судят, и что к Юльке я относился как к родной дочери и слова худого ей не говорил - не то чтобы истязать или морить голодом, как написано в деле. За то же я тогда расплачиваюсь?
Давно это было - ещё когда я учился на втором курсе исторического. Моего деда расстреляли в 1937-м по обвинению в троцкизме. Родным сказали, как это обычно бывало: десять лет без права переписки. Бабушка напрасно его ждала. Только после смерти Сталина моя семья узнала, что деда уже давно нет в живых. Это и предопределило мою будущую профессию. Я пошёл на исторический, чтобы заниматься исследованиями и найти захоронение, где покоится мой дед вместе с другими такими же несчастными.
В тот день - накануне праздника Ивана Купалы - мы с друзьями отмечали день рождения Стёпы Чувилихина - того самого, который потом активно помогал мне в поисках могил. Гулянка, как водится, затянулась допоздна. Я и сам не понял, что со мной произошло тогда, но мне вдруг страстно захотелось уйти подальше от всеобщего веселья - туда, где меня никто не увидит, никто не потревожит моих мыслей. И я удалился, сославшись уже не помню на что. Но домой мне тоже не хотелось. Вместо этого я взял билет на электричку - едва успел на последнюю - и поехал за город. Там я вышел на дальней станции - и в лес. Никогда я не был ни мечтателем, ни романтиком, и в лесу бывал много раз, но в тот момент, оказавшись один в чаще за час до полуночи, я чувствовал какое-то небывалое наслаждение. Какая-то тайна манила меня вглубь, и я шёл всё дальше. Помню, как с неба смотрела полная луна, как изредка лёгкое дуновение ветерка шевелило ветки, как ухали ночные птицы.
Но вдруг какое-то дивное свечение привлекло моё внимание. Я устремился туда со всех ног. Это был папоротник. Цветущий папоротник! Сиреневато-красный цветок среди листвы светился и манил к себе, обещая исполнить всё, что я пожелаю. Стоит лишь сорвать его. Как сейчас помню - приближаюсь к цветку, возбуждённый и радостный, сажусь перед ним на корточки и шепчу о том, чего желаю больше всего на свете, ради чего я, собственно, и решил заделаться историком. Если бы кто-то в тот момент оказался рядом, то, наверное, принял бы меня за безумца. Но вокруг не было ни души. Даже филин вдруг затих, чтобы не нарушать моего уединения. Извините, Оксана, что как-то чересчур ударился в лирику.
Словом, сорвал я цветок, спрятал под рубашку, поближе к сердцу. Попытался было выбраться из леса, но сделать это ночью было непросто. Тогда я сел на траву, прислонившись к дереву, и попытался заснуть. Однако я был так взволнован, что ни о каком сне не могло быть и речи. Только перед рассветом я погрузился в полудрёму. Виделись мне могилы с памятными знаками посреди леса, книги памяти с именами расстрелянных - то, что станет реальностью через много лет. Видел я немолодого человека за тюремной решёткой. При этом слышались мне странные голоса:
"Бедный Михаил!".
"За своё желание ему придётся заплатить!".
"Страдания и несправедливость ждут его, если он не выбросит цветок до восхода солнца".
В принципе, я мог бы проснуться и сделать то, что эти голоса подсказывали, ибо мой сон был не глубоким. Но я продолжал сидеть неподвижно, закрыв глаза.
Когда я их открыл, солнце было уже высоко над горизонтом. Я машинально потянул руку к цветку, но его за пазухой не было.
"Неужели украли?" - подумал я с отчаянием.
Но тут же рассмеялся:
"Совсем ты, Михаил, с ума сходишь! Мало того, что в лес потащился на ночь глядя непонятно за каким чёртом, так ещё и сон с явью перепутал! Ежу ведь понятно, что папоротник не цветёт - всё это сказки!".
Со временем я и думать забыл об этом странном случае. Но и памятники, и решётка - всё произошло именно так, как мне тогда привиделось.
Я не знаю, чем закончится эта гнусная история. Прислушается ли наш суд к явным доказательствам моей невиновности, выйду ли я на волю или мне суждено провести остаток жизни в тюрьме? У преемников тогдашних палачей достаточно власти, чтобы упечь меня далеко и надолго, и более чем достаточно желания отомстить мне за мои исследования и неудобную для них память. Но я верю, что рано или поздно справедливость восторжествует - даже если меня к этому времени уже не будет. Верю, что внуки и правнуки когда-нибудь восстановят моё доброе имя. И продолжат дело, которое стало делом моей жизни.
Ещё раз, Оксана, огромное Вам спасибо! Большой привет от меня всем свободным людям!
С уважением!
М.А. Харланов".
Перечитывая письмо Михаила Алексеевича, я ловила себя на мысли, что завидую этому человеку. Не тому, конечно, что ему грозит срок за издевательства над троюродной племянницей, которую он взял под опеку, хотя сама девочка о них не заявляла, и экспертиза не обнаружила на её теле никаких следов насилия, и даже не той стойкости и мужеству, с которыми Костромской Леший - так называют этого известного историка знакомые и правозащитники - сносит выпавшие на его долю испытания. Я жалела о том, что мне самой не доводилось видеть цветущего папоротника. Если бы только в моих руках оказался цветок! Я бы тогда пожелала, чтобы Павлик был рядом, чтобы забыл Ольку и вернулся ко мне, чтоб любил меня, как я люблю его.
Идёт бедная женщина по лесу куда глаза глядят - и вдруг навстречу ей заяц.
- О чём грустишь, старушка, и куда путь держишь? - спрашивает он её.
- Ах, заяц, как мне не грустить, когда муж родной из дому прогнал. Батюшка мой уже помер давно - некому за меня, горемычную, вступиться. И идти-то мне некуда.
- А кто твой муж?
- Когда я замуж за него шла, был дровосеком. А нынче первый богач в округе.
- Пусть же его удача перейдёт к тебе, старушка, - проговорил заяц.
А наш герой тем временем допил последний глоток зелья. Утром следующего дня схватил склянку и глазам своим не поверил - она была совершенно пустая. Как только он её ни тряс, как только не бил по ней ладонями - всё было тщетно - заветное зелье никак не желало появляться.
Раздосадованный дровосек опрометью бросился в лес, стал кликать заячьего короля. Наконец, явился король перед ним:
- Чего тебе надобно?
- Ты меня обманул! - закричал дровосек. - Ты обещал, что склянка будет наполняться снова и снова, а она пустая! Ты забрал у меня удачу!
- Увы, - отвечал заячий король. - Удача не сделала тебя ни чище, ни добрее. Напротив, ты зазнался, ожесточил своё сердце. Потому я её у тебя и отнял и отдал тому, кому она нужнее - твоей жене, которую ты без жалости выставил за порог. Так что прощай, недобрый человек! Отныне удача от тебя отвернулась!
Сказав так, он ускакал прочь, только пятки засверкали. Проклиная на чём свет стоит заячьего короля и весь его род до седьмого колена, побрёл дровосек домой. Только дошёл - глядь: а дом горит. А около слуги стоят, смотрят, как пламя вовсю бушует.
- Чего уставились, олухи? - прикрикнул на них дровосек. - Спасайте добро, сгорит ведь!
Да только никому не охота в огонь соваться, добро хозяйское спасать. Напрасно дровосек кричал, ругался, и награду сулил, и рассчитать грозился - никто и с места не сдвинулся. Так всё его имущество и сгорело дотла.
АЙШЕТ
Они сидели на кухне. Одна - с заколотыми в пучок тёмными волосами, с синяком под глазом, другая - эффектная ухоженная блондинка.
- Знаешь, Ир, - с грустью говорила темноволосая. - Мне кажется, у Вадика кто-то есть. Он в последнее время как с цепи сорвался. Вчера отлупил за пересоленный борщ.
- Не знаю, Марин, - отвечала подруга. - Вообще не понимаю, зачем ты за него вышла. Он как из Чечни вернулся, совсем стал бешенный.
- Он же не всегда такой, - заступилась за мужа Марина. - Только когда выпьет.
- А если учесть, что выпивает он очень часто...
- Ну, так он же воевал. Такого там насмотрелся - как после этого не пить? Ты мне лучше помоги. Помнишь, мы в десятом классе хотели устроить спиритический сеанс - позвать дух Петра Первого. Думали, с контрольной поможет - его тема.
- Ну да. А он не пришёл. Ты что, Марин, хочешь сейчас попробовать? И поэтому сказала, чтоб я круг притащила?
- Именно. Думаю, может, духи скажут, есть у Вадика кто-то? Ну, пожалуйста, Ир! Я уже вся измучилась! Не могу так больше!
- Ну, ладно, давай, - согласилась Ира. - Кого звать будем? Опять Петра?
- Да без разницы. Лишь бы сказал. Вот у меня как раз свечи.
Через пять минут шторы на окнах были задёрнуты, круг диаметром с большую пиццу лежал на столе, и женщины грели блюдце с нарисованной стрелкой над пламенем свечи.
- Дух какой есть, приди к нам!
Лёгкий нажим пальцев - и блюдце задвигалось по бумаге.
- Ты кто? - спросила Марина. - Абдулаева Айшет Рамзановна, - прочитала по буквам и с удивлением поглядела на Иру: слышала такое имя?
Та только пожала плечами.
- Слушай, Айшет, у Вадика есть любовница?.. Твой Вадик мерза...
- Чё? - раздался громкий голос хозяина.
Увлечённые необычным явлением, подруги даже не заметили, как он пришёл домой. И вот его внушительная туша стоит в дверях, разя перегаром.
- Уже ничё, - послышался загробный женский голос.
- Не понял...
Марина с Ирой тоже не успели ничего понять. Кухню вдруг окутал густой дым. Когда он рассеялся, перед изумлёнными хозяевами и гостьей предстала смуглая девушка лет примерно пятнадцати. И двинулась прямо к Вадику, который от неожиданности попятился к входной двери.
- Помнишь, старший лейтенант Куликов, как в Гудермесе ты и твои однополчане меня насиловали? А потом загнали в дом и взорвали - вместе с маленьким Азаматом.
- Твою мать! - испуганно прошептал Вадик.
- Потом вы сказали, что я снайперша, напала на вас с автоматом, - продолжала Айшет, придвигаясь к нему всё ближе.
- Пожалуйста, не надо! - Вадик упал на колени. - Я не виноват! Это всё они! Пожалуйста!
В ответ послышался демонический хохот. Через минуту бледные ручки сжались на шее Вадика...
Первой пришла в себя Ира. Перевернув блюдце, она быстро задула свечу. Призрачная девушка стала растворяться в воздухе, пока совсем не исчезла. Затем Ира распахнула шторы, запуская на кухню солнечный свет.
Марина, отойдя от шока, бросилась к мужу. Но Вадик оставался лежать неподвижно, глядя в потолок мёртвыми глазами.
КТО ТЫ, МАРИЯ?
- Мария, это ты? - прошептал он одними губами.
Сказать вслух у него не было сил. Пошевелиться тоже. Оставалось только лежать пластом, глядя в потолок. То ли так действовала шоковая терапия, то ли лекарства, которые ему кололи, он и сам не знал. Зато хорошо понимал, что из психушки вряд ли выйдет здоровым. Диктатура с правозащитниками не церемонится. Есть заказ сверху - залечат.
- Кому ж ещё? - ответила девушка на потолке. - А упаднические мысли - это ты брось, Алехандро! Главное - не унывать и не сдаваться. Хочешь, расскажу, что тебе пишут?
- Да, пожалуйста.
По большому счёту, иного способа этого узнать и не было. Писем в психушку не пропускали. Пусть Мария Мендоса, расстрелянная франкистами - не более чем плод больного воображения - после этих лекарств ещё и не такое померещится - но хотя бы в бреду слышать слова поддержки и ободрения - это дорогого стоит.
***
Освобождение из психиатрической лечебницы известного правозащитника Александра Панченко стало знаковым событием. Сам он даже не ожидал, что столько людей придут встречать его к воротам "жёлтого дома". Как во сне, Александр улыбался усталой улыбкой, пожимая встречающим руки, благодарил, давал журналистам интервью.
И вот, наконец, он дома. По правде говоря, он ни на что особо не надеялся, когда набрал в поисковике имя Марии Мендоса. Оттого был удивлён, когда Гугл выдал кучу ссылок. Мария Исабель Мендоса. Испанская поэтесса и художница, родилась в 1915 году в Валенсии. В 1940 году за свои стихи была обвинена в измене Родине и приговорена к расстрелу. И фотография - как только Александр её увидел, подумал: не сошёл ли взаправду с ума? Он в точности узнал девушку из своих видений. Но главное - в биографии было сказано, что у Марии был жених - Алехандро Моралес. После гибели невесты он лишился рассудка и закончил свои дни в сумасшедшем доме.
"А ведь я на него чем-то похож, - подумал Александр, разглядывая портрет несчастного, нарисованный самой Марией. - Не потому ли она мне являлась, что я напоминал ей её возлюбленного?"
ИНТЕРНАЦИОНАЛ С КОШКАМИ
- Нет, нет и нет! - Иваныч ударил кулаком по столу с такой силой, что дремавшая на подоконнике Муська проснулась и стала тревожно озираться, а Барсик, увлечённый игрой с шариком, оторвался от своего занятия и уставился на него круглыми, словно плошки, глазищами. - Позорище какое! Мой отец воевал за эту землю - получил пулю в голову! Тут нужно требовать, а не выпрашивать на коленях перед этим, прости Господи!
- Побойся Бога, Иваныч! - зашептала испуганно Евдокия. - Это же наш Президент!
- Президент?! Сказал бы я, кто он такой, да при дамах неловко! - Иваныч многозначительно посмотрел на Муську, словно дамой, перед которой он постеснялся, была она, а не соседка. - Развёл коррупцию, бандитизм, а олухов баснями кормит!
- Так это ж не он, - вступилась за главу государства Евдокия. - Это ж местные.
- Ну да, конечно, прямо таки невинная овечка! Рыба-то гниёт с головы, а не с зада. Без его высочайшего разрешения ни одна чиновничья букашка и пё... в общем, пикнуть не посмеет! Короче, хотите, ползайте на коленях, хотите, землю ешьте, лбами стукайтесь, а меня увольте. Я лучше с кошками. Они, в отличие от людей, свободу ценят, пресмыкаться не приучены.
- Ну что ты за человек! - Евдокия с досады чуть не плакала. - Чтоб тебя холера!
И выбежала вон.
***
На поляне уже всё было готово для видеобращения. Установленная на деревянном столике камера отсчитывала секунды до старта. Жители посёлка стояли на коленях. Впереди разместилась Евдокия как наиболее активная.
- Дорогой наш Владимир Владимирович! - начала она заготовленную заранее речь.
Но вдруг заметила шагающего через поляну Иваныча. В руках он держал дудочку, наигрывая "Интернационал". На одном его плече сидела Муська, на другом - Барсик.
- Ой, Иваныч! Ты с нами? Давай садись!
- Нет уж, - возразил тот. - Хотите со мной - поднимайтесь и идёмте. А нет - мы с Барсиком и Муськой как-нибудь сами.
С этими словами он стал удаляться, продолжая играть.
Жители посёлка сначала недоумённо переглянулись, затем один за другим принялись вставать. Через пару минут коленопреклонённая Евдокия осталась на поляне в гордом одиночестве. Потом, словно пробудившись от наваждения, вскочила и, схватив камеру, побежала догонять Иваныча с соседями, подпевая в такт:
"Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!"
ЦВЕТОК ПАПОРОТНИКА
"Дорогая Оксана! Спасибо Вам огромное за поддержку! Если быть до конца честным, я не особенно удивился, когда меня пришли арестовывать. Я тогда подумал: вот он - час расплаты. Обидно только, что на старости лет такой грязюкой облили. И Юльку жалко - затерроризировали девчонку, лишь бы только со мной расправиться. Но расправы я не боюсь, и суд людской меня не страшит. Лишь перед Божьим судом я испытываю трепет. Но Господь-то знает, что я не совершал тех чудовищных вещей, за которые меня судят, и что к Юльке я относился как к родной дочери и слова худого ей не говорил - не то чтобы истязать или морить голодом, как написано в деле. За то же я тогда расплачиваюсь?
Давно это было - ещё когда я учился на втором курсе исторического. Моего деда расстреляли в 1937-м по обвинению в троцкизме. Родным сказали, как это обычно бывало: десять лет без права переписки. Бабушка напрасно его ждала. Только после смерти Сталина моя семья узнала, что деда уже давно нет в живых. Это и предопределило мою будущую профессию. Я пошёл на исторический, чтобы заниматься исследованиями и найти захоронение, где покоится мой дед вместе с другими такими же несчастными.
В тот день - накануне праздника Ивана Купалы - мы с друзьями отмечали день рождения Стёпы Чувилихина - того самого, который потом активно помогал мне в поисках могил. Гулянка, как водится, затянулась допоздна. Я и сам не понял, что со мной произошло тогда, но мне вдруг страстно захотелось уйти подальше от всеобщего веселья - туда, где меня никто не увидит, никто не потревожит моих мыслей. И я удалился, сославшись уже не помню на что. Но домой мне тоже не хотелось. Вместо этого я взял билет на электричку - едва успел на последнюю - и поехал за город. Там я вышел на дальней станции - и в лес. Никогда я не был ни мечтателем, ни романтиком, и в лесу бывал много раз, но в тот момент, оказавшись один в чаще за час до полуночи, я чувствовал какое-то небывалое наслаждение. Какая-то тайна манила меня вглубь, и я шёл всё дальше. Помню, как с неба смотрела полная луна, как изредка лёгкое дуновение ветерка шевелило ветки, как ухали ночные птицы.
Но вдруг какое-то дивное свечение привлекло моё внимание. Я устремился туда со всех ног. Это был папоротник. Цветущий папоротник! Сиреневато-красный цветок среди листвы светился и манил к себе, обещая исполнить всё, что я пожелаю. Стоит лишь сорвать его. Как сейчас помню - приближаюсь к цветку, возбуждённый и радостный, сажусь перед ним на корточки и шепчу о том, чего желаю больше всего на свете, ради чего я, собственно, и решил заделаться историком. Если бы кто-то в тот момент оказался рядом, то, наверное, принял бы меня за безумца. Но вокруг не было ни души. Даже филин вдруг затих, чтобы не нарушать моего уединения. Извините, Оксана, что как-то чересчур ударился в лирику.
Словом, сорвал я цветок, спрятал под рубашку, поближе к сердцу. Попытался было выбраться из леса, но сделать это ночью было непросто. Тогда я сел на траву, прислонившись к дереву, и попытался заснуть. Однако я был так взволнован, что ни о каком сне не могло быть и речи. Только перед рассветом я погрузился в полудрёму. Виделись мне могилы с памятными знаками посреди леса, книги памяти с именами расстрелянных - то, что станет реальностью через много лет. Видел я немолодого человека за тюремной решёткой. При этом слышались мне странные голоса:
"Бедный Михаил!".
"За своё желание ему придётся заплатить!".
"Страдания и несправедливость ждут его, если он не выбросит цветок до восхода солнца".
В принципе, я мог бы проснуться и сделать то, что эти голоса подсказывали, ибо мой сон был не глубоким. Но я продолжал сидеть неподвижно, закрыв глаза.
Когда я их открыл, солнце было уже высоко над горизонтом. Я машинально потянул руку к цветку, но его за пазухой не было.
"Неужели украли?" - подумал я с отчаянием.
Но тут же рассмеялся:
"Совсем ты, Михаил, с ума сходишь! Мало того, что в лес потащился на ночь глядя непонятно за каким чёртом, так ещё и сон с явью перепутал! Ежу ведь понятно, что папоротник не цветёт - всё это сказки!".
Со временем я и думать забыл об этом странном случае. Но и памятники, и решётка - всё произошло именно так, как мне тогда привиделось.
Я не знаю, чем закончится эта гнусная история. Прислушается ли наш суд к явным доказательствам моей невиновности, выйду ли я на волю или мне суждено провести остаток жизни в тюрьме? У преемников тогдашних палачей достаточно власти, чтобы упечь меня далеко и надолго, и более чем достаточно желания отомстить мне за мои исследования и неудобную для них память. Но я верю, что рано или поздно справедливость восторжествует - даже если меня к этому времени уже не будет. Верю, что внуки и правнуки когда-нибудь восстановят моё доброе имя. И продолжат дело, которое стало делом моей жизни.
Ещё раз, Оксана, огромное Вам спасибо! Большой привет от меня всем свободным людям!
С уважением!
М.А. Харланов".
***
Перечитывая письмо Михаила Алексеевича, я ловила себя на мысли, что завидую этому человеку. Не тому, конечно, что ему грозит срок за издевательства над троюродной племянницей, которую он взял под опеку, хотя сама девочка о них не заявляла, и экспертиза не обнаружила на её теле никаких следов насилия, и даже не той стойкости и мужеству, с которыми Костромской Леший - так называют этого известного историка знакомые и правозащитники - сносит выпавшие на его долю испытания. Я жалела о том, что мне самой не доводилось видеть цветущего папоротника. Если бы только в моих руках оказался цветок! Я бы тогда пожелала, чтобы Павлик был рядом, чтобы забыл Ольку и вернулся ко мне, чтоб любил меня, как я люблю его.
