«Можно было объяснить иначе», — сказала я мысленно.
«Для него власть — это сила и служение», — ответил Генрих так же тихо.
«Это был самый понятный для него язык. И не думай, что я доволен тем, что сделал».
Я опустила взгляд.
«Посмотри, теперь для него я не любимая. Я — та, кто приказывает».
«Дай ему время», — мягко ответил Генрих.
«Он расставит всё по местам. И любовь к тебе снова станет первой».
После этого я налила Роберту ещё крови, и мы продолжили ужин. Разговаривать больше не хотелось — тишина была правильной.
Когда все наелись, я помогла Катарине убрать со стола, а Генрих с Робертом вышли на террасу поговорить.
Мне хотелось знать, о чём пойдёт речь, поэтому я усилила свои способности, стараясь не упустить ни слова.
— Сегодня для тебя был непростой день, — начал Генрих, выходя на террасу. — Я не хочу усложнять его ещё больше. Но есть один момент, о котором мне важно поговорить. Он касается ситуации с подарком.
— Да, конечно, Ваше Высочество, — с уважением ответил Роберт.
— Прошу, не называй меня так, — спокойно сказал Генрих. — Сестра мне этого не простит. Меня зовут Генрих. Можешь даже звать Генри, если так будет проще. Я показал тебе свою силу не для того, чтобы ты преклонялся передо мной, а чтобы ты понял: мы — другая сила. Договорились?
— Я… постараюсь, — неуверенно ответил Роберт.
— Постарайся, пожалуйста, — с усмешкой добавил Генрих. — Иначе сестра убьёт меня раньше, чем укрепится ваша связь.
Роберт улыбнулся, и напряжение постепенно стало отпускать его.
— Так о чём ты хотел поговорить?
— Когда я подтолкнул тебя к подарку, я сказал, что ты кое-что задумал, — спокойно и тактично продолжил Генрих. — Я имел в виду ваши переписки и то внимание, которое ты ей уделяешь. Но ты услышал в этом другой смысл и сразу начал защищаться, говоря, что не причинишь Виктории вреда. Объясни, пожалуйста, почему.
В моей голове тут же прозвучал голос брата:
«Нехорошо слушать чужие разговоры, сестра».
«Мне полезно знать особенности его мышления», — ответила я с упрёком. — «Так что не мешай».
— Меня смутило слово «задумал». Никогда раньше ни родные, ни знакомые не употребляли его в положительном контексте — так, как ты сегодня. Поэтому я не сразу понял, о чём идёт речь, и рефлекторно решил, что ты подумал, будто я что-то задумал сделать… перейти черту или причинить вред Любимой.
Последнее слово Роберт произнёс особенно нежно и легко — значит, в своей голове он уже давно называл меня именно так.
— Хорошо, я понял тебя, — спокойно ответил Генрих. — В следующий раз постараюсь выражаться яснее. Но если ты снова что-то не поймёшь или запутаешься, сделай так же, как сегодня за ужином. Спроси. Мы объясним.
— Договорились. Тогда я бы хотел спросить ещё кое-что, — уже увереннее продолжил Роберт.
— Сколько вам лет?
«Брат, даже не смей говорить мой возраст. Это мой женский секрет», — почти кричала я у него в голове.
«Твой женский секрет разобьётся в первые же часы в замке, — ответил Генрих с усмешкой. — Либо ему расскажут жители, либо Ник. Выбирай, что хуже».
«О боги, только не Ник. Тогда скажи это как-нибудь мягко, не в лоб, пожалуйста», — почти умоляла я.
— Я могу ответить тебе лишь на половину вопроса, — спокойно сказал Генрих. — Мне две тысячи четыреста шестнадцать лет. Виктория младше меня. Большего я сказать не могу.
Лицо Роберта приобрело уже знакомое ему выражение — удивлённое, сосредоточенное, будто он снова пытался перестроить картину мира.
«Я тебя убью, брат», — зло сказала я.
«Ты просила не называть твой возраст. Про мой речи не было, — ответил он игриво. — Так что не точи меч, сестра».
В этот момент Катарина демонстративно громко сказала:
— Мы с Дэнисом уехали за машиной. Скоро будем.
Дверь за ней захлопнулась.
— Отлично, — произнёс Генрих. — Самое время вам с Торой немного сблизиться.
Дверь с террасы снова тихо скрипнула.
Когда мужчины вернулись на кухню, там уже было чисто. Я сидела с кружкой кофе и изучала новый телефон.
Генрих предложил нам повторить те же упражнения, что мы делали в последние дни. Впечатлений меньше не стало — наоборот. Слово «Любимая» из уст Роберта застряло у меня в голове, из-за чего каждое его движение казалось ещё более нежным и интимным. При этом он прекрасно держал себя под контролем.
Так незаметно прошёл целый час. В реальность мы вернулись лишь тогда, когда приехали Дэнис и Катарина.
После занятий мы снова выпили крови, а Роберт показал мне несколько полезных функций телефона. И когда пришло время расставаться, это оказалось чуть болезненнее, чем раньше — мы действительно стали немного ближе.
Глава 17. То, что нельзя знать
После ухода Роберта все разошлись по комнатам — отдохнуть от очередного длинного дня. Я же пошла принять душ. За годы жизни в замке у меня выработалась привычка анализировать прошедшие дни. И хотя последние шестьсот лет однообразие избавило меня от этой необходимости, в тот вечер я неожиданно вспомнила старый навык.
Вода медленно стекала по телу, не принося душе облегчения. Выйдя из душа, я всё глубже погружалась в размышления — уже не об одном дне, а о нескольких последних. Логическая цепочка выстраивалась слишком чётко, чтобы быть случайной.
Мама писала, что моя встреча с Робертом не случайна и что идут последние приготовления к войне. На следующий же день появился Генрих — впервые за шестьсот лет нарушив правило и приехав по материнскому распоряжению, чтобы помочь нам сблизиться. А занятия, которые он выбрал для этого, из моего личного опыта были опасными: на грани контроля Роберта и слишком давящими на мои эмоции. Всё выглядело так, словно нашу связь нужно было укрепить как можно быстрее.
Но к чему такая спешка?
И снова мысли возвращались к маминому письму: идут последние приготовления к войне.
Но какую роль в ней отведут нам?
Я не заметила, как села на кровать и взяла в руки письмо матери. Я всё-таки выпросила его у Дэниса и бережно хранила на тумбочке. Я была бы рада спросить маму напрямую, но знала: если бы она могла, то уже была бы здесь и всё рассказала сама.
Оставался только Генрих. Тот, чья жизнь тоже изменилась.
Я решила узнать у брата всё, что ему известно. И в тот же миг, от осознания войны и этой пугающей спешки, меня накрыл страх. Но ещё сильнее я не терпела секретов. Даже если правда окажется страшной — я справлюсь.
Переодевшись в домашнюю одежду, я решительно направилась к брату.
Стоя перед дверью гостевой спальни, я собиралась с силами. Генрих мог рассказать мне ужасный план войны — или не сказать ничего. А неведение тяготило не меньше. Лёгкая дрожь в руках стала моим спутником, но я всё же постучала.
— Войдите, — раздался голос Генриха.
Я повернула холодную дверную ручку и приоткрыла дверь. Брат сидел за письменным столом и делал заметки — по книгам вокруг было ясно, что он готовится к завтрашним занятиям.
Моё появление его удивило.
— Всё в порядке, Тора? — спросил он.
Я стояла на пороге, не зная, с чего начать. Мыслей было слишком много. Генрих обеспокоенно посмотрел на меня, заметил, как слегка подрагивают мои пальцы, и подошёл ближе.
— Сестра, ты меня пугаешь. Пожалуйста, не молчи. Мы сможем решить любую проблему. Ты помнишь об этом, — сказал он мягко.
— Я помню, брат, — ответила я. — Но я пришла говорить о твоих знаниях. О моём будущем. И о войне.
Генрих опустил глаза.
— Скажи, о чём ты думаешь, — тихо сказал он. — Я расскажу всё, что могу. Но знай: моё молчание — не мой выбор. Мне велено молчать, чтобы защитить тебя и не разрушить то, что ещё должно случиться.
— Тогда давай сделаем так, чтобы этот разговор остался между нами.
Генрих молча подошёл к тумбочке, достал свечу и зажёг её.
— Я знаю, что моя встреча с Робертом не случайна, — начала я. — После нашего знакомства пришло письмо от мамы: последние приготовления к войне. Затем вы с Катариной появились здесь — явно не просто так. Ты не только помогаешь нам сблизиться, ты ускоряешь это. Занятия, которые ты проводишь, почти всегда на грани.
Я сделала паузу и посмотрела на брата.
— Скажи мне, Генрих: когда будет война? И какую роль мы с Робертом в ней сыграем?
Я старалась держаться уверенно, но с каждым словом страх и беспокойство, которые я прятала, подступали всё ближе. Генриху стало не по себе.
— Давай присядем, сестра. Это будет нелёгкий разговор, — сказал он мягко.
Я неуверенно села на край кровати. Он взял меня за руки и посмотрел прямо в глаза.
— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Мы одна кровь, одна семья. Я скажу только то, что мне позволено. В остальном прошу доверия. Мама изменила будущее, и сейчас наша задача — не навредить. Любое неверное знание может сломать новый ход событий.
Он говорил спокойно, но в голосе слышалась дрожь.
— На оба твоих вопроса я не могу ответить. Я не знаю, как именно вы будете участвовать в войне — мне этого не сказали. Я знаю лишь одно: ваша связь должна быть крепкой, готовой к обряду. Когда именно — я тоже не знаю точно. Есть лишь примерный срок, но я не могу его назвать. Это может изменить твои решения и сделать войну неконтролируемой. Мама запретила мне говорить об этом, и я дал ей слово.
Он вздохнул.
— Я бы рад рассказать всё, но от моих слов зависит не только судьба вашей ПАРЫ, но и судьбы тысяч существ, которые веками скрывались в нашем замке.
Его напряжение было искренним. Открытое, доброе лицо не оставляло сомнений — он говорил правду.
— Это жестокая правда, брат, — сказала я. Я пыталась быть рациональной, но боль всё равно прорывалась в голосе.
— Я понимаю, — ответил он. — Именно поэтому мама отправила меня: чтобы родной тебе человек направлял и страховал. Если всё рухнет, я не хочу быть тем, кто допустил это. Сейчас я делаю всё, чтобы и ты, и наше общее будущее оставались под контролем.
Он раскрыл руки, приглашая в объятия. Я приняла их.
— Неизвестность угнетает, — прошептала я. — Я хочу поговорить с мамой. Ты можешь связаться с ней?
— Нет, — тихо ответил он. — Она не ответит ни на звонок, ни на призыв. Я уже пытался. Она сама пришла ко мне и рассказала всё, что сочла нужным. Поверь, я знаю не так уж много. У меня нет скрытых деталей или тайных знаний, которые могли бы тебя утешить. Прости…
Мне стало грустно от его взгляда и искренности в голосе.
— Мне не нравится, что люди вокруг знают больше меня, но молчат из любви ко мне, — сказала я. — Я пойду за тобой, потому что доверяю. Но мне так хочется знать, что будет… ведь это уже кому-то известно.
Тоска по дому и семье накрыла внезапно. Если мама молчала, всегда можно было прийти к отцу.
— Да. Но известно это не мне, а маме, — ответил Генрих. — А ты знаешь, как она принципиальна в вопросах будущего, особенно такого нестабильного. Она будет помогать и направлять, но пока будущее не станет окончательным, она ничего не расскажет. Нужно лишь набраться терпения.
Он нежно поцеловал меня в макушку — так же, как в детстве, когда успокаивал после очередной несправедливости жизни.
В объятиях брата я просидела ещё долго. Мама всегда учила нас терпению и пониманию. Я слишком хорошо помнила, какой ценой ей даются видения будущего и какую ответственность она берёт на себя, меняя чужие судьбы. Вспоминая все эти моменты рядом с ней, я пришла к простому решению — жить тем, что есть сейчас. Когда придёт нужный момент, всё и так станет известно.
Мы простились с Генрихом, и я поднялась к себе. Почти сразу телефон завибрировал, оповещая о новом сообщении.
«Любимая, почему тебе так тоскливо и беспокойно? Я чувствую очень сильные эмоции», — писал Роберт.
«Мы говорили с Генрихом о родителях и семье, поэтому стало грустно. Но обещаю: к утру всё будет лучше», — ответила я.
«Позволь мне прийти. Ты сможешь поделиться со мной своими мыслями».
Я невольно улыбнулась.
«Я бы рада, но Генрих или Дэнис, а в худшем случае — оба сразу, спустят тебя по лестнице, если я впущу тебя к себе. А сидеть на террасе нам не позволят. Слишком рано для нас».
«И снова между нами время… А как же хочется уже сейчас».
«Я понимаю твои желания. Но мы не люди — у нас не может быть “просто”. Зато потом мы будем вместе всегда».
«Я жду этого времени. Твоя усталость слишком сильна — тебе нужно поспать. Какие сладости ты любишь? Я хочу тебя порадовать».
«Пончики будут идеальны».
«Сладких снов».
«И тебе доброй ночи».
После этой короткой переписки мне действительно стало легче. Откровенно говоря, мне нравилось, как просто теперь стало общаться на расстоянии. Это был очевидный плюс нашего сближения.
Ночь выдалась тяжёлой. Мне снились родители, братья и сёстры: сначала мы смеялись, а затем хватались за мечи и сражались плечом к плечу. Несколько раз за ночь я просыпалась от этих снов, собирала себя по кусочкам и снова засыпала.
Утром Роберт пришёл очень рано. Мы даже не успели закончить тренировку с братом. Он действительно принёс пончики. В остальном день прошёл почти так же, как предыдущий, — без сложных разговоров и лишних вопросов.
Все последующие дни сливались в однообразный, чёткий ритм жизни. Менялось лишь моё отношение к Роберту. Из переписок он узнал о моей любви к рисованию и даже попросил подарить ему любую написанную мной картину.
В эти дни я почти постоянно рисовала. Сначала маму, затем папу, а в конце — Роберта. Эти картины никто не видел. Они оставались в моей спальне — месте, куда можно войти только по приглашению.
Как-то вечером я так сильно погрузилась в рисование, что даже не заметила, как вернулись Роберт и брат. Дверь в комнату была приоткрыта, виниловая пластинка играла Бетховена, а я наносила ключевые мазки на картину с Робертом. Для меня мир сжался до холста и запаха масел. И лишь уже родной голос вытащил меня из этого состояния.
— Это прекрасно, — очень тихо сказал он.
Я обернулась и увидела, как Роберт стоит в дверях, не решаясь зайти. Он улыбался, и его глаза светились восхищением и любовью. Эта реакция смутила меня. Я встала и жестом пригласила его в комнату. Он сделал неуверенный шаг, и тогда я подошла к проигрывателю и выключила музыку.
— Тебе действительно нравится? — неуверенно спросила я, вытирая руки о фартук для рисования.
Все мои работы были только для семьи, и они всегда их хвалили — то ли из-за настоящей красоты, то ли просто из любви ко мне.
— Это невероятно красиво, — ответил он и медленно подошёл ближе, чтобы разглядеть картину получше.
— Я рисовала для тебя. Ты же хотел что-нибудь из моих работ. Я решила, что нарисую твой портрет. Через пару дней ты сможешь его забрать — нужно, чтобы масла просохли, — сказала я, суетливо убирая кисти и краски.
Я видела, что ему нравится моя детская неуверенность. Он нежно улыбался и внимательно разглядывал моё лицо — видимо, оно было испачкано краской. От смущения и неловкости момента я начала панически наводить порядок.
— А будет твоя картина? — осторожно спросил он, решив помочь, и начал закрывать тюбики с краской.
— Не нужно, ты испачкаешься, — обеспокоенно сказала я и стала забирать тюбики из его рук.
