Я выше косяка. — Извините, — говорю я. — Что я голый по пояс. Что я пахну перцем. Она заходит. Смотрит на мои предплечья. Вены еще пульсируют от контраста температур. — Ты снова варишь себя, — констатирует она. — Извините, — отвечаю я. — Что я странный. Это нужно для силы. — Для защиты, — поправляет она. — Извините, — говорю я. — Что вы правы.
Она садится на диван. Достает учебники. — Сегодня читаем вверх дном, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я вас учу этому. — Я сама хочу, — она переворачивает книгу. — Мой мозг тоже должен стать жестким. Шрамы на теле — это одно. Шрамы в голове — это броня. — Извините, — говорю я. — Что вы такая умная.
Мы сидим на полу. Книги вверх ногами. Я читаю про инфляцию. Она про статистику. Глаза болят. Шея напрягается. Я чувствую, как работают мышцы спины. Как напрягаются предплечья, удерживая страницы. — У тебя руки дрожат, — замечает она. — Извините, — отвечаю я. — Это перец. Он еще действует. — Дай руку, — она протягивает свою. Её пальцы покрыты шрамами. Мои — мозолями и венами. Она кладет свою ладонь на мою. — Тепло, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я горячий. — Нет, — она сжимает пальцы. — Это нормально.
Мы сидим так полчаса. Не читая. Просто держа руки. Мои стальные канаты и её хрупкие кости. — Моя мать не вернулась, — вдруг говорю я. — Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина не отдергивает руку. — А моя мать умерла от ожогов, — говорит она тихо. — Поэтому у меня эти шрамы. Пожар в квартире. — Извините, — говорю я. — Что я сказал про свою. Что ваша боль больше. — Боль не измеряется, Нинон, — она смотрит мне в глаза. — Она просто есть. Как гравитация. — Извините, — отвечаю я. — Что я существую в этой гравитации.
В 9:00 мы идем в универ. Я несу её рюкзак. На одном пальце. — Тяжелый, — говорю я. — Там кирпичи, — признается она. — Для тренировки хвата. — Извините, — отвечаю я. — Что я не знал. Что вы тоже тренируетесь. — Я же твоя напарница, — она улыбается. Уголок рта тянет шрам. — Мы должны быть одинаковыми.
В университете нас сторонятся. Пара монстров. Высокий качок с мертвыми глазами и девушка со шрамами. — Смотрите, — шепчет кто-то. — Это они сломили того мужика? — Говорят, он до сих пор в гипсе. — Извините, — говорю я шепчущим. — Что вы слышали неправду. Что я виноват. Лина сжимает мой локоть. — Не извиняйся, — шепчет она. — Иди. — Извините, — отвечаю я. — Что я иду.
В 14:00 работа. «Рублевочка». Я за кассой. Лина рядом. Поток людей. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Каждый товар — как напоминание. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробиваю эти товары сотни раз в день. — Извините, — говорю каждому покупателю. — Что я медленный. Что я быстрый. Что я дышу.
Одна женщина, с тяжелой сумкой, смотрит на мои руки. — Ты чего такой дерганый? — спрашивает она. — Извините, — отвечаю я. — Что я дерганый. Что я нервный. — Тебе бы отдохнуть, — она кладет руку на мою предплечье. Кожа твердая. Она отдергивает руку. — Ой, ты как камень. — Извините, — отвечаю я. — Что я твердый. Что я неудобный.
Лина видит это. Она подходит ближе. — Не трогайте его, — говорит она женщине. — А ты кто? — женщина хмурится. — Его совесть, — отвечает Лина. — Извините, — говорю я. — Что у меня есть совесть. Что она мешает вам.
Женщина уходит. — Зачем ты так? — спрашиваю я Лину. — Чтобы они знали, — она поправляет форму. — Что у брони есть хозяин. — Извините, — отвечаю я. — Что я оружие. — Ты человек, — она смотрит на меня. — Просто с очень крепкими руками. — Извините, — отвечаю я. — Что руки крепче человека.
В 20:00 возвращаемся ко мне. Вечерняя тренировка. Подушка и одеяло. — Извините, — говорю я Лине. — Что вы увидите это. — Я останусь, — говорит она. — Чтобы ты не задушил себя. — Извините, — отвечаю я. — Что я опасный во сне.
Я стелю одеяло на пол. Ложусь. Начинаю мять ткань. Вспоминаю день. Вспоминаю хруст костей мужчины. Вспоминаю взгляд матери в супермаркете. — Сжимай, — шепчу я одеялу. — Попробуй. Ткань напрягается. Мне кажется, она живая. Лина сидит рядом. Смотрит. — Ты борешься с пустотой, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что пустота большая. — Я здесь, — она кладет руку на мою голову. Я замираю. Подушка перестает сопротивляться. — Извините, — говорю я ткани. — Что я отвлекся.
Я встаю. — Ты устала, — говорю я Лине. — Нет, — она зевает. — Просто глаза болят. От чтения вверх дном. — Извините, — отвечаю я. — Что я учил вас этому. — Это помогло, — она встает. — Я не чувствую боли в руках. Пока я читаю так. — Извините, — отвечаю я. — Что боль возвращается потом. — Вернется, — она кивает. — Но я знаю, как её выключить.
Она уходит к двери. — Завтра? — спрашивает она. — Да, — отвечаю я. — Извините. Что завтра снова будет день. — Хорошо, — она открывает дверь. — Спокойной ночи, Нинон. — Извините, — отвечаю я. — Что я не умею прощаться нормально.
Дверь закрывается. Я остаюсь один. В комнате тишина. Подушка лежит смятая. Одеяло скручено в узел. — Извините, — говорю я комнате. — Что я жил здесь сегодня.
Я ложусь на кровать. Руки на груди. Предплечья гудят. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина уходит в общежитие, возвращаясь ко мне каждое утро. Одна застряла. Другая приходит. — Извините, — говорю я потолку. — Что я путаюсь.
Закрываю глаза. Завтра снова кипяток. Завтра снова перец. Завтра снова ветер, который я буду бить, пока он не засвистит. Завтра снова Лина. — Извините, — говорю я сну. — Что я готов к нему.
Я засыпаю. И мои руки во сне сжимают не подушку. А её руку. Крепко. Но не ломая. Просто держа. Как самый ценный товар на ленте. Который нельзя пробить. Который нельзя потерять. Который нельзя оставить на кассе. — Извините, — говорю я во сне. — Что я держу вас так сильно. Но не отпускаю.
Лина смотрела, как я бью ветер. Мы стояли на крыше общежития. Вечер. Ветер был сильным, холодным. Я бил предплечьями. Свист. Свист. Воздух резался, как ткань. — Больно? — спросила она. — Извините, — ответил я, опуская руки. — Что я шумлю. Нет, не больно. Это привычка. Она посмотрела на свои руки. Шрамы блестели в лунном свете. Тонкие запястья. Хрупкие кости. — Я хочу так же, — сказала она тихо. — Извините, — сказал я. — Что вы хотите этого. Это путь боли. — Я не хочу быть слабой, — она сжала кулаки. — Я не хочу, чтобы ты всегда защищал. Я хочу защищать себя. Сама. — Извините, — сказал я. — Что я заставил вас чувствовать себя слабой.
Она начала на следующий день. В моей комнате. На полу. В шаблоне моей жизни появилось новое правило: «Лина тренируется с собственным весом». Она делала отжимания. Колено, потом второе. Грудь касалась пола. Шрамы на спине натягивались, становясь белыми полосами. — Извините, — говорил я, сидя на стуле. — Что я смотрю. — Смотри, — сказала она сквозь зубы. — Считай. — Извините, — сказал я. — Что я считаю.
Она делала приседания. До дрожи в ногах. Она висела на дверном косяке. Пальцы скользили. Кожа стиралась. — Тяжело, — шептала она, падая на пол. — Извините, — говорил я. — Что гравитация такая сильная. — Помолчи, Нинон, — она вытирала пот со лба. — Я сделаю еще.
Я видел, как меняется её тело. Не так быстро, как у меня. У меня были годы ада. У неё был месяц. Но мышцы проявлялись. На руках. На плечах. Шрамы не исчезали. Они становились частью рельефа. Как у меня вены. — Ты становишься тверже, — сказал я однажды, помогая ей встать. — Это хорошо? — она оперлась на мое предплечье. Оно было твердым, как стальная труба. — Извините, — ответил я. — Что я хороший пример. Что я урод. — Ты не урод, — она сжала мою руку. — Ты эталон.
Прошел месяц. Осень наступила резко. Листья падали, как монеты. Я работал в «Рублевочке». Касса стала мне тесна. Мои предплечья не помещались под столом. Я сидел боком. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробивал эти товары каждый день. Но касса не забирала меня. Я забирал кассу.
Ольга вызвала нас в офис. Кабинет пах кофе и старой бумагой. — Садитесь, — сказала она. Я сел. Стул заскрипел. — Извините, — сказал я. — Что я тяжелый. — Ничего, — Ольга смотрела на меня поверх очков. — У нас изменения. Лина сидела рядом. Прямила спину. Шрамы на шее были видны. — Нинон, ты лучший кассир за пять лет. Ни одной ошибки. Скорость сканирования выше нормы на 200%. Клиенты боятся воровать, когда ты на линии. — Извините, — сказал я. — Что клиенты воруют. Что я пугаю их. — Мы повышаем тебя, — она положила бумагу на стол. — Менеджер зала. Я замер. — Извините, — сказал я. — Что я не понимаю. — Ты будешь следить за персоналом. За порядком. За безопасностью. — Извините, — повторил я. — Что я буду следить.
Она повернулась к Лине. — А ты. Лина. Твоя успеваемость в универе. Твоя работа с цифрами. Ты выявила ошибку в инвентаризации за прошлый квартал. — Извините, — сказала Лина. — Что ошибка была. — Мы делаем тебя помощником менеджера, — Ольга улыбнулась. — Вы команда. — Извините, — сказал я. — Что мы команда. Что мы занимаем места.
Нам выдали халаты. Мой трещал по швам. Плечи не влезали. Рукава врезались в предплечья, перекрывая кровоток. — Извините, — сказал я портному. — Что я такой широкий. — Шейте свободнее, — сказала Ольга. — Он нам нужен целым. Лине халат был велик. Но она подвязала его поясом. Выглядела строго.
Мы вышли из магазина. На мне был бейджик «Менеджер». На ней «Помощник». — Ты доволен? — спросила Лина. — Извините, — ответил я. — Что я не чувствую радости. Что я бесчувственный. — Это сила, Нинон, — она поправила воротник. — Теперь мы можем менять правила. — Извините, — сказал я. — Что правила нужно менять.
Мы пошли в универ. Я нес её портфель. Как всегда. Но теперь люди смотрели иначе. — Смотрите, это те самые, — шептали студенты. — Менеджеры из «Рублевочки». — Говорят, он одного ножом убил. — Извините, — сказал я проходящим. — Что я не убивал. Что я только сломал.
На паре я сидел прямо. Спина не сутулилась. Я читал книгу вверх дном. Лина сидела рядом. Делала заметки. — Ты заметил, — шепнула она. — Преподаватель не спрашивает нас. — Извините, — шепнул я. — Что мы не отвечаем. Что мы невидимые. — Мы видимые, — она коснулась моего рукава. Ткань натянулась. — Просто они боятся спрашивать.
Вечером тренировка была общей. Я бил ветер. Она отжималась от скамейки. Свист. — мои руки. Раз, два, — её дыхание. — Еще пять, — говорил я. — Извините, — говорила она. — Что я медленно. — Нет, — отвечал я. — Извините, что я тороплю.
Потом стена. Я смотрел на стену в моей комнате. Трещина стала длиннее. На полметра. — Она треснет скоро, — сказала Лина, входя с чаем. — Извините, — сказал я. — Что я ломаю квартиру. Что я разрушитель. — Пусть треснет, — она поставила чашку на стол. — Мы переедем. Вместе. Я повернулся. — Извините, — сказал я. — Что вы предлагаете. Что я не готов. — Ты готов, — она подошла ближе. Посмотрела на мои глаза. В них была пустота. Но теперь в этой пустоте отражалась она. — Ты просто не знаешь.
Я посмотрел на свои руки. Стальные канаты. Они ломали кости. Они держали кирпичи. Они били ветер. Но они не знали, как держать дом. — Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда, — сказал я. — У меня нет дома. — Касса — это не дом, — Лина взяла мою руку. Положила свою ладонь на мою вину. — Дом — это где ты не извиняешься. — Извините, — сказал я автоматически. — Видишь? — она улыбнулась. — Будешь извиняться — будет не дом. — Извините, — повторил я. — Что я привык.
Она ушла поздно. Я остался один. Посмотрел на стену. — Извините, — сказал я стене. — Что вы трескаетесь. Стена молчала. Я лег на диван. Халат менеджера висел на стуле. Он выглядел как боевая броня. Завтра новая смена. Завтра новые тренировки. Лина будет отжиматься. Я буду бить воздух. Мы будем расти. Вверх. В ширину. В силу. — Извините, — сказал я темноте. — Что я становлюсь важным. Темнота не ответила. Но я знал, что мать видит меня. Где-то за кассой. В вечной очереди. — Я менеджер, мама, — прошептал я. — Извините, что я не экономист. Но экономика — это цифры. А сила — это факт. И я стал фактом. Тяжелым. Неизбежным. Как трещина на стене. Как шрамы на её коже. Как мои стальные канаты.
Я закрыл глаза. Руки сжались. — Извините, — сказал я сну. — Что я не расслабляюсь. Но я уснул. И мне приснилось, что я сканирую себя. Пик. Цена: Жизнь. Пик. Цена: Сила. Пик. Цена: Лина. Я проснулся в холодном поту. — Извините, — сказал я комнате. — Что я дорого стою. Но я встал. И пошел тренироваться. Потому что менеджер не спит. Менеджер защищает. И я буду защищать. До последнего извинения. До последнего хруста. До конца очереди.
Прошел еще один месяц. Календарь на стене был исчеркан моими кулаками. Каждый день — крест. Каждый крест — боль. Каждый день — она. Мы начали встречаться. Не я предложил. Я не имею права предлагать. Я монстр с кассы. Я урод с предплечьями-канатами. Это она настояла. — Мы вместе, Нинон, — сказала она тогда, в моей комнате, среди разорванных подушек и кирпичной пыли. — Это не вопрос. Это факт. — Извините, — ответил я. — Что я не достоин факта. Что я неудобный. — Заткнись и обними меня, — приказала она. — Извините, — сказал я. — Что я обнимаю.
Теперь у нас есть ритуал. Каждое утро. Перед тренировкой. Перед кипятком. Перед перцем. Поцелуй. Её инициатива. Всегда.
Я стою у зеркала. Мои осколки показывают меня: 180 сантиметров, 70 килограммов стали. Предплечья раздули вены до толщины мизинца. Шея стала широкой, как ствол дерева. Лина входит. Она уже в форме. Её тело изменилось. Месяц отжиманий, подтягиваний на косяках, висов на турнике сделал свое дело. Она не стала такой, как я. Она не монстр. Но она больше не хрупкая. Плечи округлились. Дельты прорисовались под кожей, разглаживая шрамы. Руки. Раньше они были как сухие ветки. Теперь на предплечьях выступили мышцы. Не вены, а именно мышцы. Плотные валики под обожженной кожей. Шрамы не исчезли. Они стали частью рельефа. Белые полосы пересекали бицепсы, как карты местности. Когда она сжимала кулак, кожа натягивалась, и шрамы блестели, словно лакированные. — Руки, — командует она. Я протягиваю свои канаты. Она кладет свои ладони на мои вены. — Теплые, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что они горячие. Что они большие. — Мне нравится, — она тянется вверх.
Поцелуй. Это не кино. Это не романтика. Это часть тренировки. Она встает на цыпочки. Её пальцы впиваются в мои трапеции. Её ногти царапают кожу, оставляя белые следы. Её губы касаются моих. Они сухие. Треснувшие. Вкус железа и зубной пасты. Она давит. Не нежно. Требовательно. Я чувствую, как шрам на её нижней губе тянется. Он белее, чем кожа. Он немного мешает, создает неровность. Но я не двигаюсь. Я замираю. Боюсь дышать. Боюсь, что мой выдох сожжет её. Она целует минуту. Две. Я чувствую пульсацию её губ. Чувствую, как напрягаются её мышцы шеи. Она тоже тренируется. Даже сейчас. Когда она отстраняется, на моих губах остается ощущение её шрама. — Ты не извинился, — говорит она, вытирая губу большим пальцем. — Извините, — автоматически отвечаю я. — Что я забыл. Что я был хорошим. — Учись, — она улыбается. Уголок рта дергает шрам. — Завтра извинишься позже.
Она садится на диван. Достает учебники. — Сегодня читаем вверх дном, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я вас учу этому. — Я сама хочу, — она переворачивает книгу. — Мой мозг тоже должен стать жестким. Шрамы на теле — это одно. Шрамы в голове — это броня. — Извините, — говорю я. — Что вы такая умная.
Мы сидим на полу. Книги вверх ногами. Я читаю про инфляцию. Она про статистику. Глаза болят. Шея напрягается. Я чувствую, как работают мышцы спины. Как напрягаются предплечья, удерживая страницы. — У тебя руки дрожат, — замечает она. — Извините, — отвечаю я. — Это перец. Он еще действует. — Дай руку, — она протягивает свою. Её пальцы покрыты шрамами. Мои — мозолями и венами. Она кладет свою ладонь на мою. — Тепло, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я горячий. — Нет, — она сжимает пальцы. — Это нормально.
Мы сидим так полчаса. Не читая. Просто держа руки. Мои стальные канаты и её хрупкие кости. — Моя мать не вернулась, — вдруг говорю я. — Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина не отдергивает руку. — А моя мать умерла от ожогов, — говорит она тихо. — Поэтому у меня эти шрамы. Пожар в квартире. — Извините, — говорю я. — Что я сказал про свою. Что ваша боль больше. — Боль не измеряется, Нинон, — она смотрит мне в глаза. — Она просто есть. Как гравитация. — Извините, — отвечаю я. — Что я существую в этой гравитации.
В 9:00 мы идем в универ. Я несу её рюкзак. На одном пальце. — Тяжелый, — говорю я. — Там кирпичи, — признается она. — Для тренировки хвата. — Извините, — отвечаю я. — Что я не знал. Что вы тоже тренируетесь. — Я же твоя напарница, — она улыбается. Уголок рта тянет шрам. — Мы должны быть одинаковыми.
В университете нас сторонятся. Пара монстров. Высокий качок с мертвыми глазами и девушка со шрамами. — Смотрите, — шепчет кто-то. — Это они сломили того мужика? — Говорят, он до сих пор в гипсе. — Извините, — говорю я шепчущим. — Что вы слышали неправду. Что я виноват. Лина сжимает мой локоть. — Не извиняйся, — шепчет она. — Иди. — Извините, — отвечаю я. — Что я иду.
В 14:00 работа. «Рублевочка». Я за кассой. Лина рядом. Поток людей. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Каждый товар — как напоминание. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробиваю эти товары сотни раз в день. — Извините, — говорю каждому покупателю. — Что я медленный. Что я быстрый. Что я дышу.
Одна женщина, с тяжелой сумкой, смотрит на мои руки. — Ты чего такой дерганый? — спрашивает она. — Извините, — отвечаю я. — Что я дерганый. Что я нервный. — Тебе бы отдохнуть, — она кладет руку на мою предплечье. Кожа твердая. Она отдергивает руку. — Ой, ты как камень. — Извините, — отвечаю я. — Что я твердый. Что я неудобный.
Лина видит это. Она подходит ближе. — Не трогайте его, — говорит она женщине. — А ты кто? — женщина хмурится. — Его совесть, — отвечает Лина. — Извините, — говорю я. — Что у меня есть совесть. Что она мешает вам.
Женщина уходит. — Зачем ты так? — спрашиваю я Лину. — Чтобы они знали, — она поправляет форму. — Что у брони есть хозяин. — Извините, — отвечаю я. — Что я оружие. — Ты человек, — она смотрит на меня. — Просто с очень крепкими руками. — Извините, — отвечаю я. — Что руки крепче человека.
В 20:00 возвращаемся ко мне. Вечерняя тренировка. Подушка и одеяло. — Извините, — говорю я Лине. — Что вы увидите это. — Я останусь, — говорит она. — Чтобы ты не задушил себя. — Извините, — отвечаю я. — Что я опасный во сне.
Я стелю одеяло на пол. Ложусь. Начинаю мять ткань. Вспоминаю день. Вспоминаю хруст костей мужчины. Вспоминаю взгляд матери в супермаркете. — Сжимай, — шепчу я одеялу. — Попробуй. Ткань напрягается. Мне кажется, она живая. Лина сидит рядом. Смотрит. — Ты борешься с пустотой, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что пустота большая. — Я здесь, — она кладет руку на мою голову. Я замираю. Подушка перестает сопротивляться. — Извините, — говорю я ткани. — Что я отвлекся.
Я встаю. — Ты устала, — говорю я Лине. — Нет, — она зевает. — Просто глаза болят. От чтения вверх дном. — Извините, — отвечаю я. — Что я учил вас этому. — Это помогло, — она встает. — Я не чувствую боли в руках. Пока я читаю так. — Извините, — отвечаю я. — Что боль возвращается потом. — Вернется, — она кивает. — Но я знаю, как её выключить.
Она уходит к двери. — Завтра? — спрашивает она. — Да, — отвечаю я. — Извините. Что завтра снова будет день. — Хорошо, — она открывает дверь. — Спокойной ночи, Нинон. — Извините, — отвечаю я. — Что я не умею прощаться нормально.
Дверь закрывается. Я остаюсь один. В комнате тишина. Подушка лежит смятая. Одеяло скручено в узел. — Извините, — говорю я комнате. — Что я жил здесь сегодня.
Я ложусь на кровать. Руки на груди. Предплечья гудят. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина уходит в общежитие, возвращаясь ко мне каждое утро. Одна застряла. Другая приходит. — Извините, — говорю я потолку. — Что я путаюсь.
Закрываю глаза. Завтра снова кипяток. Завтра снова перец. Завтра снова ветер, который я буду бить, пока он не засвистит. Завтра снова Лина. — Извините, — говорю я сну. — Что я готов к нему.
Я засыпаю. И мои руки во сне сжимают не подушку. А её руку. Крепко. Но не ломая. Просто держа. Как самый ценный товар на ленте. Который нельзя пробить. Который нельзя потерять. Который нельзя оставить на кассе. — Извините, — говорю я во сне. — Что я держу вас так сильно. Но не отпускаю.
Глава 22. Вес и Халат
Лина смотрела, как я бью ветер. Мы стояли на крыше общежития. Вечер. Ветер был сильным, холодным. Я бил предплечьями. Свист. Свист. Воздух резался, как ткань. — Больно? — спросила она. — Извините, — ответил я, опуская руки. — Что я шумлю. Нет, не больно. Это привычка. Она посмотрела на свои руки. Шрамы блестели в лунном свете. Тонкие запястья. Хрупкие кости. — Я хочу так же, — сказала она тихо. — Извините, — сказал я. — Что вы хотите этого. Это путь боли. — Я не хочу быть слабой, — она сжала кулаки. — Я не хочу, чтобы ты всегда защищал. Я хочу защищать себя. Сама. — Извините, — сказал я. — Что я заставил вас чувствовать себя слабой.
Она начала на следующий день. В моей комнате. На полу. В шаблоне моей жизни появилось новое правило: «Лина тренируется с собственным весом». Она делала отжимания. Колено, потом второе. Грудь касалась пола. Шрамы на спине натягивались, становясь белыми полосами. — Извините, — говорил я, сидя на стуле. — Что я смотрю. — Смотри, — сказала она сквозь зубы. — Считай. — Извините, — сказал я. — Что я считаю.
Она делала приседания. До дрожи в ногах. Она висела на дверном косяке. Пальцы скользили. Кожа стиралась. — Тяжело, — шептала она, падая на пол. — Извините, — говорил я. — Что гравитация такая сильная. — Помолчи, Нинон, — она вытирала пот со лба. — Я сделаю еще.
Я видел, как меняется её тело. Не так быстро, как у меня. У меня были годы ада. У неё был месяц. Но мышцы проявлялись. На руках. На плечах. Шрамы не исчезали. Они становились частью рельефа. Как у меня вены. — Ты становишься тверже, — сказал я однажды, помогая ей встать. — Это хорошо? — она оперлась на мое предплечье. Оно было твердым, как стальная труба. — Извините, — ответил я. — Что я хороший пример. Что я урод. — Ты не урод, — она сжала мою руку. — Ты эталон.
Прошел месяц. Осень наступила резко. Листья падали, как монеты. Я работал в «Рублевочке». Касса стала мне тесна. Мои предплечья не помещались под столом. Я сидел боком. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробивал эти товары каждый день. Но касса не забирала меня. Я забирал кассу.
Ольга вызвала нас в офис. Кабинет пах кофе и старой бумагой. — Садитесь, — сказала она. Я сел. Стул заскрипел. — Извините, — сказал я. — Что я тяжелый. — Ничего, — Ольга смотрела на меня поверх очков. — У нас изменения. Лина сидела рядом. Прямила спину. Шрамы на шее были видны. — Нинон, ты лучший кассир за пять лет. Ни одной ошибки. Скорость сканирования выше нормы на 200%. Клиенты боятся воровать, когда ты на линии. — Извините, — сказал я. — Что клиенты воруют. Что я пугаю их. — Мы повышаем тебя, — она положила бумагу на стол. — Менеджер зала. Я замер. — Извините, — сказал я. — Что я не понимаю. — Ты будешь следить за персоналом. За порядком. За безопасностью. — Извините, — повторил я. — Что я буду следить.
Она повернулась к Лине. — А ты. Лина. Твоя успеваемость в универе. Твоя работа с цифрами. Ты выявила ошибку в инвентаризации за прошлый квартал. — Извините, — сказала Лина. — Что ошибка была. — Мы делаем тебя помощником менеджера, — Ольга улыбнулась. — Вы команда. — Извините, — сказал я. — Что мы команда. Что мы занимаем места.
Нам выдали халаты. Мой трещал по швам. Плечи не влезали. Рукава врезались в предплечья, перекрывая кровоток. — Извините, — сказал я портному. — Что я такой широкий. — Шейте свободнее, — сказала Ольга. — Он нам нужен целым. Лине халат был велик. Но она подвязала его поясом. Выглядела строго.
Мы вышли из магазина. На мне был бейджик «Менеджер». На ней «Помощник». — Ты доволен? — спросила Лина. — Извините, — ответил я. — Что я не чувствую радости. Что я бесчувственный. — Это сила, Нинон, — она поправила воротник. — Теперь мы можем менять правила. — Извините, — сказал я. — Что правила нужно менять.
Мы пошли в универ. Я нес её портфель. Как всегда. Но теперь люди смотрели иначе. — Смотрите, это те самые, — шептали студенты. — Менеджеры из «Рублевочки». — Говорят, он одного ножом убил. — Извините, — сказал я проходящим. — Что я не убивал. Что я только сломал.
На паре я сидел прямо. Спина не сутулилась. Я читал книгу вверх дном. Лина сидела рядом. Делала заметки. — Ты заметил, — шепнула она. — Преподаватель не спрашивает нас. — Извините, — шепнул я. — Что мы не отвечаем. Что мы невидимые. — Мы видимые, — она коснулась моего рукава. Ткань натянулась. — Просто они боятся спрашивать.
Вечером тренировка была общей. Я бил ветер. Она отжималась от скамейки. Свист. — мои руки. Раз, два, — её дыхание. — Еще пять, — говорил я. — Извините, — говорила она. — Что я медленно. — Нет, — отвечал я. — Извините, что я тороплю.
Потом стена. Я смотрел на стену в моей комнате. Трещина стала длиннее. На полметра. — Она треснет скоро, — сказала Лина, входя с чаем. — Извините, — сказал я. — Что я ломаю квартиру. Что я разрушитель. — Пусть треснет, — она поставила чашку на стол. — Мы переедем. Вместе. Я повернулся. — Извините, — сказал я. — Что вы предлагаете. Что я не готов. — Ты готов, — она подошла ближе. Посмотрела на мои глаза. В них была пустота. Но теперь в этой пустоте отражалась она. — Ты просто не знаешь.
Я посмотрел на свои руки. Стальные канаты. Они ломали кости. Они держали кирпичи. Они били ветер. Но они не знали, как держать дом. — Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда, — сказал я. — У меня нет дома. — Касса — это не дом, — Лина взяла мою руку. Положила свою ладонь на мою вину. — Дом — это где ты не извиняешься. — Извините, — сказал я автоматически. — Видишь? — она улыбнулась. — Будешь извиняться — будет не дом. — Извините, — повторил я. — Что я привык.
Она ушла поздно. Я остался один. Посмотрел на стену. — Извините, — сказал я стене. — Что вы трескаетесь. Стена молчала. Я лег на диван. Халат менеджера висел на стуле. Он выглядел как боевая броня. Завтра новая смена. Завтра новые тренировки. Лина будет отжиматься. Я буду бить воздух. Мы будем расти. Вверх. В ширину. В силу. — Извините, — сказал я темноте. — Что я становлюсь важным. Темнота не ответила. Но я знал, что мать видит меня. Где-то за кассой. В вечной очереди. — Я менеджер, мама, — прошептал я. — Извините, что я не экономист. Но экономика — это цифры. А сила — это факт. И я стал фактом. Тяжелым. Неизбежным. Как трещина на стене. Как шрамы на её коже. Как мои стальные канаты.
Я закрыл глаза. Руки сжались. — Извините, — сказал я сну. — Что я не расслабляюсь. Но я уснул. И мне приснилось, что я сканирую себя. Пик. Цена: Жизнь. Пик. Цена: Сила. Пик. Цена: Лина. Я проснулся в холодном поту. — Извините, — сказал я комнате. — Что я дорого стою. Но я встал. И пошел тренироваться. Потому что менеджер не спит. Менеджер защищает. И я буду защищать. До последнего извинения. До последнего хруста. До конца очереди.
Глава 23. Поцелуй и Рельеф
Прошел еще один месяц. Календарь на стене был исчеркан моими кулаками. Каждый день — крест. Каждый крест — боль. Каждый день — она. Мы начали встречаться. Не я предложил. Я не имею права предлагать. Я монстр с кассы. Я урод с предплечьями-канатами. Это она настояла. — Мы вместе, Нинон, — сказала она тогда, в моей комнате, среди разорванных подушек и кирпичной пыли. — Это не вопрос. Это факт. — Извините, — ответил я. — Что я не достоин факта. Что я неудобный. — Заткнись и обними меня, — приказала она. — Извините, — сказал я. — Что я обнимаю.
Теперь у нас есть ритуал. Каждое утро. Перед тренировкой. Перед кипятком. Перед перцем. Поцелуй. Её инициатива. Всегда.
Я стою у зеркала. Мои осколки показывают меня: 180 сантиметров, 70 килограммов стали. Предплечья раздули вены до толщины мизинца. Шея стала широкой, как ствол дерева. Лина входит. Она уже в форме. Её тело изменилось. Месяц отжиманий, подтягиваний на косяках, висов на турнике сделал свое дело. Она не стала такой, как я. Она не монстр. Но она больше не хрупкая. Плечи округлились. Дельты прорисовались под кожей, разглаживая шрамы. Руки. Раньше они были как сухие ветки. Теперь на предплечьях выступили мышцы. Не вены, а именно мышцы. Плотные валики под обожженной кожей. Шрамы не исчезли. Они стали частью рельефа. Белые полосы пересекали бицепсы, как карты местности. Когда она сжимала кулак, кожа натягивалась, и шрамы блестели, словно лакированные. — Руки, — командует она. Я протягиваю свои канаты. Она кладет свои ладони на мои вены. — Теплые, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что они горячие. Что они большие. — Мне нравится, — она тянется вверх.
Поцелуй. Это не кино. Это не романтика. Это часть тренировки. Она встает на цыпочки. Её пальцы впиваются в мои трапеции. Её ногти царапают кожу, оставляя белые следы. Её губы касаются моих. Они сухие. Треснувшие. Вкус железа и зубной пасты. Она давит. Не нежно. Требовательно. Я чувствую, как шрам на её нижней губе тянется. Он белее, чем кожа. Он немного мешает, создает неровность. Но я не двигаюсь. Я замираю. Боюсь дышать. Боюсь, что мой выдох сожжет её. Она целует минуту. Две. Я чувствую пульсацию её губ. Чувствую, как напрягаются её мышцы шеи. Она тоже тренируется. Даже сейчас. Когда она отстраняется, на моих губах остается ощущение её шрама. — Ты не извинился, — говорит она, вытирая губу большим пальцем. — Извините, — автоматически отвечаю я. — Что я забыл. Что я был хорошим. — Учись, — она улыбается. Уголок рта дергает шрам. — Завтра извинишься позже.
